Фрагменты жизни охотника на демонов и его принцессы.

Офис «Devil May Cry» снова погрузился в состояние, которое вежливо можно было назвать творческим беспорядком, а по факту напоминало последствия прохождения небольшого торнадо. Воздух густо пахл остывшей пиццей, пылью и одиночеством. На столе, где когда-то Пэтти с таким трудом навела лоск, теперь красовалась пирамида из пустых картонных коробок, а по полу, словно опавшие листья, разлетелись бумаги и патронные гильзы. Посреди этого хаоса, развалясь на диване с ногами, заброшенными на спинку, сидел сам виновник апокалипсиса и с набитым ртом комментировал идущий по телевизору боевик. Пэтти застыла на пороге, сжимая в руке тряпку, которой всего пару часов назад с блеском натирала эту самую пол. Ее пальцы сжались так, что костяшки побелели. В горле встал ком, а в глазах заструились предательские слезы обиды и беспомощности. Она видела, как ее старания, ее попытки создать хоть каплю уюта в этом проклятом месте, снова растворились в дантовском равнодушии. Она чувствовала себя не любимой девушкой, а удобной, бесплатной и вечной уборщицей, чей труд был не просто неблагодарным, а вовсе невидимым. — Данте, — ее голос прозвучал тише, чем она хотела, и от этого еще больнее сжалось сердце. — Мы же договаривались. Хотя бы коробки от пиццы сразу в мусорку. Хотя бы это. Он лениво повернул голову, проглотив кусок. Его взгляд был абсолютно чистым и лишенным всякого понимания трагедии, разворачивающейся в его гостиной. — А? А, это. Ну, они же еще пахнут, мало ли, пригодится. Экономия, так сказать. — Экономия? — она заставила себя сделать шаг внутрь, и ее ботинок хрустнул о рассыпавшуюся по полу корочку. — Данте, я три часа оттирала этот пол! Три часа! А ты за пятнадцать минут умудрился его превратить в филиал помойки! Он сел, смотря на нее с наигранным недоумением, словно она говорила на древнем демоническом наречии. — Эй, успокойся, малышка. Смотри, какая сцена в фильме! Этот парень так мечом машет, почти как я. Ну, почти. Это было последней каплей. Она больше не могла. Ее плечи ссутулились, и все напряжение последних недель, все подавленные обиды и ощущение собственной ненужности вырвались наруому. — Мне плевать на твой фильм! — ее голос наконец сорвался, звонкий и полный отчаяния. — Мне надоело, Данте! Надоело быть твоей служанкой! Я мою, убираю, стираю, а ты… ты даже носки до корзины донести не можешь! Ты воспринимаешь меня как данность, как фон! Как этот свой дурацкий диван, который всегда на месте! Она с силой швырнула тряпку в угол, где та бесшумно приземлилась в очередную горку хлама. — Я не диван, Данте! Я твоя девушка! И я хочу, чтобы ты хоть иногда уважал мой труд! Хоть немного! Потому что иначе… иначе я просто сбегу отсюда к маме и буду приходить только по большим праздникам, как раньше! Данте замер. Шутка застряла на его губах, не найдя выхода. Он наконец увидел не просто раздраженную Пэтти, а Пэтти, у которой дрожали руки и в глазах стояли слезы. Настоящие слезы. Он медленно поднялся с дивана, его движения вдруг стали осторожными и лишенными привычной небрежности. — Пэтти… — он подошел к ней, но не пытался обнять, а просто остановился рядом, глядя на хаос, который он создал, ее глазами. — Я… — он замолчал, в его голове явно лихорадочно искались нужные слова. — Я не думал, что это так… серьезно. — Потому что ты никогда об этом не думаешь! — выдохнула она, смахивая с ресниц предательскую каплю. — Для тебя это просто мелочь. А для меня — каждый раз, когда я прихожу и вижу это… это наплевательство на все, что я делаю. На меня саму. Он провел рукой по своим серебряным волосам, и на его лице впервые за долгое время появилось выражение не шутливой вины, а настоящего осознания. —Ладно. Ты права. — он тяжело вздохнул. — Я веду себя как последний свинья. Признаю. Старость, наверное. Склероз. Забываю, где что лежит. Она фыркнула, не желая сдаваться так легко, но его неожиданная серьезность заставила ее притихнуть. — Слушай, — он осторожно взял ее руку, и его большая, грубая ладонь была удивительно теплой. — Я не хочу, чтобы ты сбегала к маме. Он потянул ее за собой к дивану, разгребал на сидении завал из бумаг и усадил рядом. — Вот что, — он сказал с внезапно вспыхнувшим энтузиазмом. — Новое правило. Раз в неделю… нет, лучше в две недели… я сам все тут приберу. Честное охотничье. Ну, или… я хотя бы сложу все коробки в одну большую кучу. Аккуратную такую кучу. Пирамиду. Будет как в Египте, только из картона. Пэтти невольно улыбнулась сквозь подступающие слезы и рассмеялась, коротко и с облегчением, позволяя ему наконец обнять себя. Он притянул ее к себе, и запах его кожи, смешанный с ароматом кожи и пыли, был таким знакомым и своим. Это был Данте. Все тот же, безнадежный, но пытающийся. — Обещаешь? — прошептала она, уткнувшись лицом в его грудь. — Конечно, — он хрипло рассмеялся. — Я же Данте. Сын Спарды. Охотник на демонов и будущий король картонных пирамид. Справиться с парой коробок — дело плевое. — Ты с одной коробкой неделю справлялся, — её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись лицом в его плечо. — Эй, это была не просто коробка! Это была стратегическая заначка на чёрный день. А теперь слушай сюда, — он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и его взгляд внезапно стал серьёзным. — Честное слово, в следующий раз, прежде чем разбросать гильзы по всему полу, я... подумаю. Целых пять секунд. Или три. Это уже как карта ляжет. — Пять секунд? — она подняла бровь, но в углах её губ уже играла сдержанная улыбка. — Это целая вечность для тебя. — Для тебя я готов на подвиги, — он пафосно прижал руку к груди. — Даже на трёхсекундное обдумывание последствий. Но только если ты перестанешь смотреть на меня этим взглядом, от которого хочется немедленно подмести пол. ... После того как стихли её слова, повисла тягостная тишина, в которой горький осадок её обиды смешался с пылью, кружавшей в солнечных лучах. Привычная бравада, всегда служившая ему непробиваемой бронёй, вдруг разом осыпалась, оставив лишь неприятное, щемящее чувство вины где-то под рёбрами. Медленно поднявшись с дивана, он увидел её отступающую к двери спину – не гневную, а сломленную, уставшую, – и это пронзило его острее, чем любой клинок. Его ладонь, привыкшая обычно махать мечом с убийственной силой, неуверенно потянулась к ближайшей пицце-коробке. Внутри всё сжалось в тугой комок, когда он наконец позволил себе увидеть офис её глазами: не как уютное логово, а как сизифов труд, свалку, на которую она безропотно тратила свои силы день за днём. Он, сражавшийся с принцами тьмы и побеждавший армии демонов, оказался тем самым демоном, который отравлял её повседневность. С громким хрустом картон смялся в его руке. Движения были неловкими, лишёнными привычной грации боя, но неуклонными. Швырнув мусор в мешок, он принялся за следующую коробку, затем за рассыпавшиеся гильзы. Каждый выброшенный фантик, каждая вытертая пыльная поверхность становилась безмолвным покаянием. Мысли лихорадочно метались, цепляясь за обрывки воспоминаний: её сияющие глаза, когда она впервые навела здесь блеск; её настойчивые упрёки по поводу носков; её тепло, которым она отогревала ледяную пустоту его бессмертной жизни. Он любил её. Любил так, что мысль о её уходе отзывалась в нём животным ужасом, по сравнению с которым адские муки казались сущим пустяком. Спустя полчаса усердной, хоть и хаотичной работы, в офисе пахло уже не только пиццей, но и свежестью, а его красный плащ был забрызган мыльной водой. Внезапно за спиной раздался лёгкий, почти невесомый вздох. Пэтти стояла на пороге, следя за его титаническими усилиями. На её лице застыла смесь изумления и скепсиса. — Ты что, мёртвую зону ищешь под диваном? Или у нас завелся демон-пылесос, которого я не вижу? Обернувшись, он смах со лба воображаемую каплю пота, хотя полу-демоны не потеют от уборки, и продемонстрировал ей самую очаровательную и виноватую ухмылку. — Говорят, генеральная уборка — лучшая тренировка для пресса. Качаюсь. А демон-пылесос сбежал, заявив, что нарушаю его права на тяжёлые условия труда. Она медленно вошла в комнату, её пальцы скользнули по поверхности стола, на котором не осталось и следа пыли. — И надолго тебя хватит? До следующей пиццы? Или до первого вызова? — Эй, я же Данте! — он с пафосом приставил швабру к плечу, как клинок. — Мои клятвы нерушимы. Обещаю складывать коробки в специально отведённое для этого место. Ну, знаешь, в ту самую магическую шкатулку под названием «мусорное ведро». И гильзы… гильзы буду собирать в эту крутую металлическую штуку. — Он ткнул пальцем в ведро. — Ведро? — Пэтти скрестила руки на груди, но в уголках её губ уже играла сдержанная улыбка. — Именно! Гениально, правда? Раньше я думал, это такой новый тип вазона для каких-нибудь демонических кактусов. Она не выдержала и рассмеялась, и этот звук для него был слаще любой победы. Сделав шаг вперёд, он осторожно обнял её, притянув к себе. — Прости, — его голос вдруг стал тихим и серьёзным, без единой нотки шутки. — Я был слепым идиотом. Ты — лучшее, что случалось со мной за последние… э-э-э… пару десятков лет. И я не хочу быть тем демоном, который заставляет тебя плакать. Пэтти прижалась щекой к его груди, слушая знакомый стук сердца. — Ладно… Ты, конечно, неряха мирового масштаба. Но, кажется, ты чертовски мило выглядишь со шваброй. — Она взглянула на него снизу вверх, и в её синих глазах снова жила та самая девочка, которая когда-то не побоялась приручить одинокого полу-демона. — Только, пожалуйста, не начинай мыть полы своим демоническим мечом. — Обещаю, — он хрипло рассмеялся. — Для этого у меня есть… э-э-э… а где эта тряпка, собственно? — Данте! Ты её в мусор выбросил вместе с коробками! — А… Ну, ничего. Зато теперь есть повод купить новую. Такую же красную, как мой плащ. Чтобы не терялась.