Рябиновые бусы

Ты присядь после долгой дороги, здесь укройся под сенью ветвей да водицы холодной испей, посмотри на леса, на отроги. Ты, облачённый в купцово платье, в той деревне у склона живёшь? За голенищем таскаешь нож с резной серебряной рукоятью. Откуда знаю? Да право слово! В мире тайн и загадок сполна, и какая за этим вина стоИт - узнать для меня не ново. Не смотри на меня исподлобья. Ты послушай, что я расскажу: не пройдёшь через эту межу, ведь весь заляпан чужою хворью, и Тьма под кожей гниёт, как мясо. Хоть вина не твоя, но в тебе. Передать бы последний «привет», но уж закат покрывает краской кровавой губы, чело, ланиты. Я напоследок тебе скажу, как в той деревне случилась жуть, как стал той боли бокал испитым. Жил в той деревне купец богатый, но любил больше денег он дочь, что как почившая мать точь-в-точь, в приданом были шелка да злато. Вот и время пришло выйти замуж, но не очень отец и рад был, селадоном жених давно слыл, да что ты дуре влюблённой скажешь? Но понять - всё не так - было надо: из рябины венки-оберег на голОвы надеты, и смех стих на миг, когда сыпанули градом, вмиг ягод брызги во тьме затерялись. Всё понятно уж было и так, да и этот зловещий знак, но бесполезна отцова ярость: «Мы давно уж друг друга любили, ну что ты, батюшка, не серчай! Вот он рядом - и будто бы Рай. А вчера принёс мне букет из лилий!》. И что с любовью такою делать? Побранившись, лишь тяжко вздохнул. Но один теплый месяц минул - нашли его бездыханное тело. Дочь рыдала, уж не своя от горя, не зная сколько ещё впереди, и что не хватит ни слёз, ни сил. Рябины ягоды, будто вторя, на ею сделанных ярких бусах внезапно начали гнить, чернеть. И жизнь её отдавала впредь одним рябиново-горьким вкусом. А потом уж и вовсе пропала, и никто не сумел найти. Вот прошёл ещё месяц почти - он другую нашёл. Ярко-алым её призывно горели губы, прям как кровь на девичьей груди. Ни любви, ни дорог впереди. Лишь рябина над полусгнившим трупом. И нож с серебряной рукоятью, что ты таскаешь всегда с собой, шёл в приданом с моею рукой. Багровой кровью окрасил платье. В мои рябина вплеталась кости корнями крепкими, что сильней, чем смерть и боль от былых потерь, но не ей избавить меня от злости, ведь омут этот нельзя измерить. Ты усни, очи ясны закрой /не найдут, коль придут за тобой/, те же, что               в тот день                     на меня                            смотрели.