Оазис в Каверне

Что такое Каверна? «С научной точки зрения, это не место. Это — состояние. Фазовый сдвиг реальности, вызванный перенасыщением эфирными аномалиями. Представьте ткань пространства-времени как кристаллическую решётку. Каверна — точка, где решётка треснула, а затем была произвольно и хаотично пересобрана законами, отличными от наших. Здесь гравитация — лишь рекомендация, время — застывшая река, а забытые воспоминания и мысли могут обретать плоть и ярость. Это не просто другая вселенная. Это — патология нашей собственной. Шрам, который не заживает, а лишь растёт, поглощая осколки старого мира и порождая новые, уродливые формы.» — Отрывок из монографии профессора Рона Вандера: «Симфония Хаоса: Эфирный резонанс и рождение Каверн» Именно в эпицентре такой патологии, в сердце самой большой Каверны со времён открытия самого феномена Каверн — Нулевой — нечто начало шевелиться. Не эфириал. Не человек. Нечто, ставшее плотью от плоти этого безумия. И его первым вопросом, прежде даже чем обрести форму, был беззвучный, отчаянный крик в абсолютную Пустоту: »…Я?» Его мир сузился до трёх измерений: Боль, Опасность и Пустота. Каверна, рождённая из его гибели, стала его единственной реальностью. Время потеряло смысл, измеряясь лишь ритмом Эфирного ядра — медленным, гулким стуком «псевдосердца» в его металлической груди. «Местные» нашли его быстро. «Собратья» по несчастью. Эфириалы. Такие-же жертвы каверн, как и он. Те, кто родился из того же хаоса. Но где они были дикой, неосознанной стихией, в нём тлела искра разума. И они чувствовали это чужеродное присутствие. Первая атака была слепой яростью — шестирукий скребун, возникший из тумана. Бывший капитан не думал. Тело среагировало за него. Цепи, что он до сих пор волочил за собой, взвыли и взметнулись, превратившись в стальные щупальца с лезвиями на концах. Они не резали — они дробили, впивались и разрывали, прорубая себе путь, питаясь эфирной плотью монстра. Когда всё кончилось, он стоял, тяжело дыша, и смотрел на брызги светящейся слизи на своих руках. Не было отвращения. Не было триумфа. Было лишь смутное понимание: это — я могу. И это стало его языком. Единственным, на котором он мог говорить в этом новом мире. Языком силы и боли. Любое существо не может просто «существовать», в природе у всего должна быть цель. Животные живут ради питания и размножения. Люди живут ради созидания и познания. В отличие от других существ, человек наделён способностью не просто выполнять биологическую программу, но искать смысл, творить и оставлять после себя наследие. Мы стремимся любить, понимать, менять мир вокруг себя и задаваться вечными вопросами: «Зачем я здесь?» и «В чём моё предназначение?». Наша главная цель — это эволюция духа и разума, а не просто пресловутое существование. Что такое существование, лишённое цели? Каверна, эта язва на теле реальности, порождает сущности, чьё бытие исчерпывается простыми аксиомами: пожирать, дабы не быть поглощённым, расти, дабы заполнить пустоту. Их жизнь — это шум, статичный гул в безмолвной вселенной. Но он… он был тишиной, которая вдруг осознала саму себя. И в этом осознании родилась мука. Он был ошибкой, сбойным кодом, вписанным в самую основу мироздания, и потому его существование отрицало саму природу этого нового мира. Он не мог просто быть, ибо в нём тлела искра «почему?». Зачем эта броня, эти цепи, эта боль, если не для защиты? Но кого? От чего? Память стала для него не сокровищем, а раной, которая не заживала, потому что он, как единственный носитель этой памяти, не мог позволить ей исцелиться. Забыть — значит предать. Помнить — значит вечно нести на себе бремя прошлого. Тяжелое, невыносимое. И потому его скитания были формой самоистязания, попыткой найти в бесформенном хаосе хоть какой-то намёк на порядок, на причину, на ответ, который позволил бы ему наконец перестать быть вопросом без ответа. Он был воплощённым парадоксом: чудовище, тоскующее по смыслу, и солдат, забывший свою войну. И может, в этом и заключался его единственный удел — быть вечным напоминанием о том, что даже в самом сердце безумия может выжить тоска по чему-то большему, чем просто быть. Он начал искать. Не зная что. Инстинкт, более древний, чем разум, водил его руками, заставляя перебирать осколки рухнувшего мира. Он рылся в обломках, не находя ничего ценного, но не мог остановиться. Поначалу всё было тщетно. Великое множество «сокровищ и реликвий прошлого» — как бы этот хлам назвали исследователи каверн, просто распадался на осколки, рвался на части в его массивных конечностях. Но шло время. Дни, недели, месяцы. С каждым днем он учился управляться со своим новым телом, точнее остатками старого всё лучше. Его пальцы, способные крушить скалы, с неестественной осторожностью перебирали истлевшие страницы отчётов, на которых расплывались чернила от эфирной сырости. Он вглядывался в пустые глазницы скелетов, застывших в вечном бегстве, бессмысленно надеясь прочесть в них ответ — но видел лишь собственное отражение в потускневших стеклах шлемов. Иногда в его пустоте, холодной и беззвёздной, вспыхивала искра. Обрывок мелодии. Из уличного, чудом уцелевшего радио доносилась музыка. Непрошенная, назойливая, полная статики и помех. Бравурный марш, под который когда-то чеканили шаг по плацу. Он слышал его так ясно, что его тело на мгновение непроизвольно выпрямлялось, пытаясь воспроизвести давно утраченный ритм. Потом — тишина, ещё более оглушительная. Запах. Войдя в помещение, он сразу обратил внимание. Резкий, едкий коктейль из озона от перегруженных щитков и сладковатой меди застывшей крови. Запах командного центра в последние минуты перед штурмом. Запах неизбежности. Он заставлял его останавливаться, его массивная грудь судорожно вздымалась, пытаясь вдохнуть призрак давно рассеявшегося в воздухе смрада. Тень улыбки на женском лице. Фотография в разбитой рамке, что свалилась ему на голову, в попытке преодолеть руины многоквартирного дома. Размытый образ, лишённый контекста. Ни имени, ни голоса, ни истории. Только ощущение тепла, идущее от этого воспоминания, и пронзительная боль от осознания его утраты. Чьё это было лицо? Жены? Сестры? Дочери? Сослуживицы? Память отказывалась выдавать ответ, предлагая лишь голую, невыносимую эмоцию. Он хватал эти обрывки, эти уродливые осколки своего «я», с яростью голодающего. Он пытался встроить их в свою пустоту, сложить из них хоть какую-то картину, хоть намёк на связную историю. Но они были как дым — чем отчаяннее он сжимал пальцы, тем быстрее они ускользали, не оставляя ничего, кроме горького, химического послевкусия фантомной боли. Он был похож на здание, разрушенное до основания, где уцелела лишь одна случайная стена с обрывком обоев, да полка в подвале, заваленная оплавленными фотоплёнками, на которых нельзя разглядеть ни одного лица. И он сидел среди этих руин, безмолвно взирая на хаос, который когда-то был его жизнью, и не мог собрать даже подобия целого.       ОСТРОВ В ОКЕАНЕ       Он нашёл его случайно — заброшенный ангар на окраине каверны. Относительно целый. Конечно пришлось за него пободаться со стайкой хати — эфириалов, похожих на каменных псов. Уж больно это было стабильное и удобное место, грех было его не облюбовать в условиях каверны. Там был сейф, который он смог вскрыть ударом огромного кулака. Внутри — пыльные коробки с пайками и ящик с инструментами. И карта. Старая, бумажная карта Нью-Эриду. Он развернул её своими массивными пальцами и долго смотрел на точку с пометкой «Академия Гелиос». От неё, как паутина, расходились трещины, обозначавшие нулевую каверну. Воспоминание отдалось болью в задней части шлема. Его новое логово не было домом. Дом подразумевает очаг, покой, возвращение. Это было логово зверя — укрытие, выбранное не по велению сердца, а по безмолвному расчету выживания. Отбитое у таких-же чудовищ, как он. Заброшенный ангар на самом краю зоны поражения, где стальные балки сплетались в подобие рёбер гигантского ископаемого, а сквозь дыры в крыше лился не солнечный свет, а фосфоресцирующее сияние эфирных струй, медленно стекавших по остаткам неба. Здесь, в этом неестественном полумраке, он и выстроил свой уродливый быт. В центре, на оплавленном основании старого станка, лежала его «постель» — груда брезента и обрывков термоизоляции, сорванных с разбитых грузовиков. Он не спал, он впадал в состояние энергосберегающего ступора, цепенея на несколько часов, чтобы его системы не перегрелись от постоянной боевой готовности. Но главным было не это импровизированное ложе. Главным был архив. У дальней стены, там, где капли эфира не доставали, лежали его сокровища. Не трофеи, добытые в бою, а подобранные, словно ракушки на берегу мертвого моря, безделушки. Он раскладывал их с педантичной, почти ритуальной точностью, будто пытаясь восстановить некий утраченный порядок. Сломанный компас. Стрелка застыла, намертво заклинившись на одном делении. Он подолгу смотрел на него, будто пытаясь силой воли заставить её дрогнуть, указать хоть какое-то направление в этом мире, где не было ни севера, ни юга, а лишь бесконечное, клублящееся нутро каверны. Проржавевший жетон. Номер на нём был почти стёрт, но он часами мог водить когтями по шершавой поверхности, пытаясь нащупать утраченные цифры. Чей-то позывной? Номер части? Он не помнил, но чувствовал — это было важно. Он нашел его, когда решил вернуться на место «рождения». Что-то он точно значил. Обгоревшая книга. Переплёт почернел, страницы слиплись, но на некоторых ещё угадывались контуры — иллюстрации звёздного неба. Он не мог прочитать текст, но иногда просто лежал перед ней, его эфирное зрение выхватывало из пепла уцелевшие изображения Большой Медведицы, Пояс Ориона. Они ничего не говорили его разуму, но вызывали смутное, тянущее чувство — тоску по чему-то огромному, холодному и безмятежному, чего не могло быть под ядовитым куполом каверны. И были две вещи, которые он хранил отдельно, в металлической коробке из-под патронов. Маленький плеер. Полуразрушенный, с треснувшим экраном. Батарея была мертва, наушники порваны. Но он нашёл его в руинах общежития, недалеко от того места, где в прошлой жизни видел синеволосую девочку. Иногда он просто держал его в руке, сжимая корпус, будто пытаясь выжать из него эхо давно умолкших мелодий, голосов, смеха. Та самая фотография. Найденная в том же месте, что и жетон. Семейный снимок в разбитом кулоне. Мужчина, женщина и улыбающаяся девочка с длинной золотой косой. Он не знал их. Но её лицо — лицо девочки — было последним человеческим образом, который он видел перед тем, как мир обратился в белый шум. Он не помнил её имени, но её улыбка стала для него иконой, символом всего, что было безвозвратно потеряно. Вся его Пустота, всё его бесцельное существование иногда сводилось к одному-единственному, невысказанному вопросу, обращённому к пожелтевшей бумаге: «Ты жива?» Так и проходили его дни. Между вылазками за «пищей» — энергией эфириалов — он возвращался в своё логово и сидел перед своей коллекцией, постоянно пополняемой, безмолвный и неподвижный, пытаясь сложить из этих разрозненных фрагментов призрак того, кем он был. Это был не быт. Это была археология собственной души, где он был и раскопщиком, и руинами, и призраком, бродящим среди них.       КОЛЛАПС ЦИВИЛИЗАЦИИ       Он услышал их голоса задолго до того, как увидел. Людские голоса. Первый луч чего-то, что не было болью или пустотой, — надежды. Может быть, они… поймут? Он вышел к ним из тумана, стараясь двигаться медленно, не угрожающе. Это были не солдаты. Рейдеры. В потрёпанной, но ладно соштопанной одежде, с самодельным оружием. Их лица, сначала алчные при виде одинокой фигуры, исказились в чистейшем, животном ужасе. — ЧТО ЭТО?! — закричал один, открыв огонь. Пули отскакивали от его брони с высоким визгом. Он не атаковал. Просто стоял, стерпливая стрекотание малокалиберных пуль, и его пустота наполнялась новым чувством — леденящим, горьким осознанием. Он видел себя их глазами. Двуногий кошмар из металла и плоти, с горящими глазами и дымящимися цепями. Чудовище. Не-человек. Один из рейдеров, совсем юный, упал на колени, рыдая и закрывая лицо руками. И тогда он понял. Понял всё. Язык силы и боли был единственным, на котором мир теперь был готов с ним говорить. Надежда была роскошью, которую у него отняли. Эфириал развернулся и ушёл обратно в туман, оставив рейдеров в их парализующем страхе. В пустоте что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. Альбиуса Вара больше нет. Альбиус Вар был мёртв. Он не был человеком. Люди видели в нём монстра. Он был Апофеозом. Венцом творения, обернувшимся проклятием. И его одиночество было не временным состоянием, а приговором. Его скитания только начинались. ______________________________________________________________________________       ПЕСНЬ БЕЗДНЫ       Год третий после Падения. Время для Апофеоза всё ещё было густым, липким течением, лишённым смысла. Он брёл по Зеркальным Пещерам — области каверны, где стены были из чёрного обсидиана, отражавшего искажённые подобия реальности. Видеть в отражениях себя было невыносимо. В его Пустоте не было ни страха, ни любопытства, лишь примитивный импульс: двигаться. Именно здесь он впервые столкнулся с ней. Сначала это была лишь вибрация — низкочастотный гул, от которого содрогалась сама каменная плоть пещер. Затем из-за покосившегося небоскреба выплыло нечто. Эфириал, не похожий на других. Он не был слепой массой ярости. Его форма напоминала гигантского, полупрозрачного ската, чьи «крылья» были сотканы из мерцающих звуковых волн. В центре тела пульсировало единственное ядро, в котором плясали звёзды далёких, непостижимых созвездий. Учёные «Ассоциации Исследователей Каверн», изучая случайные записи с брошенных датчиков, и отчеты редких стычек развдегрупп назовут этот редчайший подвид «Песнь Бездны» — эфириал класса Колосс, способный резонировать с эфиром на квантовом уровне, вызывая распад материи на составляющие её элементарные частицы. Для Апофеоза это был просто ещё один барьер на его бесцельном пути. Он продолжил движение. Первый удар был нефизическим. Тишина. Не отсутствие звука, а его отмена. Воздух перестал вибрировать. Апофеоз почувствовал это на уровне своей искажённого нутра — мир вокруг внезапно лишился одного из фундаментальных измерений. Затем последовал обратный каскад. Воздух перед «Песнью Бездны» сжался, превратившись в невидимый, невероятно плотный фронт, и обрушился на него. Это был не взрыв, а удар гидравлического пресса. Его отбросило на десятки метров. Броня на его теле затрещала, покрываясь паутиной микроскопических трещин. Впервые за долгое время он почувствовал боль. Не физическую — это было ощущение, будто его саму сущность пытаются изгнать из мира. «Песнь» не преследовала. Она парила, её мерцающие крылья-мембраны испускали новые частоты. Камень под ногами Апофеоза начал течь, расползаясь в жидкую, зернистую кашу. Эфириал не атаковал его тело — он атаковал саму связь его тела с эфирным планом, пытаясь растворить его, как пятно в кислотной ванне. Очередная волна резонанса лишь краем задела предплечье бывшего капитана — и беззвучно кусок плоти и стали был испарен из реальности. Инстинкт солдата кричал: «В атаку!». Но его разум, прошедший горнило эфира, видел иначе. Прямая атака вслепую = распад. Пришлось уступить давлению, откатившись дальше, и его цепи, словно живые щупальца, впились в оплавленные стены пещеры, стабилизируя его. Он стал якорем в бушующем море. «Песнь» испустила новый «аккорд» — спиральную волну искажения, которая, касаясь окружающего пространства, заставляла его дробиться на геометрические примитивы. Воздух взорвался светом и грохотом, сбивая с ног и расплавляя более мелких эфириалов, слетевшихся на зов своего «дирижёра». Апофеоз наблюдал. Процессоры его шлема, слившиеся с сознанием, работали на пределе. Он видел не просто атаку — он видел паттерн. Разум схлестнулся с инстинктами. Эфирные цепи на его правой руке взвыли и взметнулись вперёд. Но не для удара. Они сомкнулись и раскрутились, создавая перед ним временный, вибрирующий щит-резонатор. Волна искажения ударила в него. Цепи взревели от нагрузки, но удержали форму на критическую долю секунды — и в этот момент его сенсоры считали частотную подпись атаки. Бой был немым и ужасающим. «Песнь Бездны» парила, испуская разрывающие реальность аккорды. Апофеоз, тяжёлый и неуклюжий на вид, двигался с неожиданной скоростью, его цепи выписывали в воздухе сложные траектории, создавая барьеры и нанося удары. Он не просто бил — он анализировал. Его разум, пусть и повреждённый, улавливал частоты атак и находил уязвимости. Уязвимость. Каждый «аккорд» исходил из пульсирующего ока-ядра в центре тела твари. Мгновение между «нотами» — время перезарядки. Оно было ничтожным, но оно было. Он больше не отступал. Следующую волну он встретил не щитом, а контррезонансом. Его левая цепь, вращаясь с чудовищной скоростью, ударила не по телу «Песни», а по воздуху перед ней, создавая встречную звуковую призму. Две волны искажения столкнулись, и пространство между ними… лопнуло. Образовался кратковременный вакуумный пузырь, с грохотом схлопнувшийся и отшвырнувший обоих противников. Используя эту долю секунды замешательства, Апофеоз рванул вперёд. Он не бежал, а использовал свои цепи как якоря, с силой подтягивая своё массивное тело сквозь бушующую атмосферу, как альпинист штурмует гору во время урагана. «Песнь Бездны» испустила свой самый мощный аккорд — финальный, диссонирующий вопль, предназначенный для полного стирания материи. Но разумный эфириал был уже на дистанции удара. Он не стал создавать щит. Вместо этого сфокусировал всю свою эфирную природу, всю остаточную волю в кончиках своих цепей. Лезвия цепей не светились. Они чернели, поглощая свет вокруг. Когда финальная волна искажения достигла его, он нанёс удар. Не по ядру. Сквозь него. Его новые конечности, ставшие проводниками его собственного, чудовищно стабильного «я», пронзили исходящий из ока поток энтропии. Произошёл каскадный коллапс. Воля к разрушению столкнулась с волей к порядку, воплощённой в стали и боли. Раздался звук, который невозможно описать — словно лопнула вселенская струна. Свет погас. «Песнь Бездны» не исчезла. Она схлопнулась в точку невероятной плотности, которая на мгновение повисла в воздухе, а затем испарилась, оставив после лишь звенящую, чистую тишину. Капитан стоял, тяжело дыша. По всему тело шли трещины, кое-где недоставало целых кусков. Его цепи дымились, несколько звеньев расплавились. Он не чувствовал триумфа. Лишь пустоту, ещё более гнетущую, чем прежде. Его цепи, до этого волочившиеся по земле, выли. Они не просто светились — впитав в себя рассеянный эфир вокруг, стали проводниками его собственной, чудовищной воли. Такого никогда не было. До этого, в стычках с более мелкими представителями местной флоры-фауны, он не думал о тактике. Его тело действовало само. Он повернулся и побрёл прочь, оставив за собой лишь память о битве, в которой не было победителей, а был лишь уцелевший.       День в головном исследовательском центре Ассоциации Исследователей Каверн не задался с самого начала. Не из-за сбоя в системе очистки воздуха или очередного отчета о перерасходе бюджета. Всё было куда банальнее и страшнее. Спустя несколько месяцев после пропажи дорогостоящего разведывательного зонда «Арго», отправленного в зону действия аномалии «Зеркальный Лабиринт», система подачи данных выдала тихий, но настойчивый сигнал. Не полный отчёт. Обрывок. Автономный маячок зонда, пробившийся сквозь эфирный шум, передал перед окончательным отказом один-единственный файл. группа исследователей «АИК» с огромными потерями добралась до Зеркальных Пещер — малоизведанного региона Нулевой. Среди обломков они нашли остатки данных с зонда, чудом добравшегося в такую даль. На записи, залитой помехами, был запечатлен обрывок того боя: массивная фигура, напоминающая обычного «Дюллахана», обвитая цепями, противостоящая мерцающему крылу «Песни Бездны». Аналитики не поверили своим глазам. Они знали о «Песни» — это был кошмар уровня «Колосс», встреча с которым считалась если не смертным приговором, то тяжелейшим испытанием даже для подготовленной группы. А здесь после контакта Песнь просто… перестала существовать. Даже не оставила отзвука в эфире. — Мы когда-нибудь фиксировали нечто подобное? — спросил Профессор Рон Вандер, один из руководителей АИК, вглядываясь в нечеткое изображение, после того как приостановил запись. День у него не задался с самого начала, начиная от пролитого кофе на свежевыстиранную рубашку. А теперь… это. — Неизвестно, — ответил один из ученых, прибывших со срочным докладом непосредственно к высшему составу. — Вы же сами видели, профессор. Вот. Слышите? Между импульсами… паузы. Не сбой. Анализ. Он выжидал. Мы имеем дело не просто с новым видом эфириала. Мы имеем дело с сущностью, чьи когнитивные способности и тактическая гибкость ставят его в один ряд с самыми опасными разумными угрозами. Профессор долго молчал, обдумывая всё увиденное и услышанное и наконец заключил: — Мы не видели боя. Мы видели… последствия. И этого достаточно. Присваиваем имя не за силу. За метод. Именно тогда в реестре аномалий «АИК» появилась новая запись. Кодовое имя: «ПАЛАДИН» Класс угрозы: КОЛОСС (под вопросом) Статус: АКТИВЕН. ВРАЖДЕБЕН. Особые приметы: Использование удлиняемых конечностей, высокая скорость и ловкость, обманчивая неповоротливость. Демонстрирует аномально высокий тактический интеллект для эфириала. Предполагаемая зона обитания — глубинные сектора Нулевой Каверны. Рекомендации: Избегать контакта. Объект демонстрирует пассивность вне зоны своей «Актуальной территории». Попытки нейтрализации силами менее батальона — ЗАПРЕЩЕНЫ. Они создали легенду. Миф о ходячем кошмаре, охраняющем самые тёмные тайны каверн. Ученые не знали, что этот «кошмар» был всего лишь сломанным солдатом, который в тот день, победив «Песнь Бездны», даже не понял, что одержал победу. Он просто продолжил свой бесконечный путь, не зная, что за ним уже наблюдают и дают ему имя. __________________________________________________________________       Каверна была миром из снов безумного бога. Ландшафт менялся, подчиняясь прихотям эфирных течений. Однажды на месте рухнувшего небоскрёба возникало озеро жидкого света, в другой — лезвия кристаллов прорезали старые укрепления. Апофеоз стал свидетелем этих метаморфоз, бесстрастным картографом хаоса. И вот, следуя по старому, полузатопленному тоннелю из структур, бывших когда-то офисом, он наткнулся на аномалию, которой здесь быть не должно. Тишина. Не та гнетущая тишина Пустоты, а мирная. Воздух был чистым, без привкуса озона и распада. И запах… запах влажной земли и цветов. Он вышел в круглый зал, осколок бывшей оранжереи Академии. Часть купола уцелела, и сквозь бронированное стекло лился тусклый свет, имитирующий солнце. А под ним — поле. Небольшое, размером с комнату. Но на нём росли цветы. Настоящие, хрупкие, белые колокольчики, качающиеся на невидимом ветру. Это был островок жизни в самом сердце не-жизни. Альбиус замер в проёме. Его оптические сенсоры зафиксировали аномально низкий уровень эфира. Это место было… стабильным. Защищённым. Он сделал шаг, и его массивная ступня бесшумно утонула в мягком мхе. Он чувствовал, как цепи на его руках затихли, их привычный гулкий звон сменился тишиной. И тогда он увидел его. В центре поляны, на плоском камне, лежал предмет, явно оставленный с намерением. Не капсула времени. Не послание. Это был стальной ящик для инструментов, видавший виды, но тщательно вычищенный. На крышке была выгравирована эмблема инженерного корпуса и серийный номер. Он подошёл и, движением, отточенным за годы одинокой практики, аккуратно открыл его. Внутри не было голограмм или сентиментальных безделушек. Лежало то, что имело ценность для солдата и инженера: Несколько консервных банок с пайками долгого хранения. Набор отвёрток и кусачек, безупречно чистых. Портативный генератор, размером с ладонь. И на самом верху — чип данных. Старого образца, военного. Апофеоз взял чип. Его пальцы, способные сминать врагов, удерживали хрупкий кристалл с невероятной осторожностью. Он вставил его в слот на своём собственном, давно не использовавшемся внутреннем интерфейсе. Перед взглядом проявилось изображение. Голос, который прозвучал у него в «голове», был монотонным, лишённым эмоций. Голос Сида. Он плохо помнил это имя, но что-то подсказывало, что принадлежало оно не человеку. «Протокол "Шерлок". Разумный Конструкт С-34, позывной «СИД». Лог-запись 734. Идентифицирована аномальная активность в секторе «Эдем». Доступ к архиву разрешён по личному протоколу «Наследие». Если это сообщение прослушивается… значит, система целостности моего ядра пошла вразнос. Расследование приостановлено. Данные требуют внешней верификации. Приоритетная задача: установить контакт с капитаном Магус и агентом «Триггер». Передать им ключ-идентификатор… [следует криптографическая последовательность]… и сообщение: «Ищите не партитуру. Ищите дирижёра. «Сирена» — не цель. Она — единственный свидетель». Архив содержит все фрагменты, собранные за четыре года. Я больше не могу собирать пазл… Мне нужна помощь. Сид, конец записи.» Сообщение оборвалось. Апофеоз стоял неподвижно, слушая тишину, наступившую после голоса. Он смотрел на цветы. На ящик. Он видел в этих действиях робота не слепое следование инструкции, а выбор. Тот же самый выбор, что когда-то сделал он, Альбиус Вар, прикрывая отход своих людей. Выбор в пользу жизни, вопреки логике, вопреки приказу. В этой тихой оранжерее, в этом послании от другого солдата, тоже застрявшего между долгом и человечностью, он впервые не чувствовал себя одиноким. Он был звеном в цепи. Пусть разорванной, но цепи. И именно в этот момент его датчики движения, вшитые в стенки внешнего корпуса, когда-то бывшем бронёй, подали тихий сигнал. Приближалась группа. Не рейдеры. Не наёмники. Чистый, официальный сигнал отряда ОБОЛ, обрывки которого смогла уловить его внутренняя система. Он порой и раньше улавливал похожие сигналы, по неосторожности приближаясь к патрулям военных, но этот… этот был знакомым. Среди общего потока данных, как острый нож, проскользнул короткий, опознавательный код. А затем синтезированный голос. — Тебе здесь не место. Он медленно поднял голову. Его цепи, только что безмолвные, издали тихое, похожее на рычание, потрескивание. Пустота внутри него не заполнилась. Но в ней зажглась точка. Не надежды. Цели. Эфириал повернулся и стал медленно двигаться навстречу эху своего прошлого.