Вторая линия.

В вечернем зале пахло резиной и свежевымытым полом, но воздух был какой-то тяжёлый. Не от духоты, а от ожидания, витавшего в воздухе. Лена зашла и сразу почувствовала это: никто не смеялся, не спорил, не перекидывался репликами. Все сидели, будто чего-то ждали. Юля, облокотившись спиной к стене, вертела в руках бутылку воды. Взгляд её упрямо был направлен в сторону, но даже в этой позе было видно, что напряжена. Сегодня должны были говорить про поездку. Слова Ивана Николаевича, сказанные на прошлой неделе, застряли в голове: «Поедут не все». Лена с того дня мысленно перебирала: кто «точно» в списке, кого могут оставить. Влад — да, Соня, скорее всего, да. Юля — конечно… или?.. Она отогнала мысль, но сердце всё равно кольнуло болью. А я? Я всё ещё новенькая, которую никто толком не успел заметить. Если будут решать — меня можно вычеркнуть первой Иваныч вошёл в зал с таким видом, будто все и так знали, что сейчас произойдёт. Тишина стала ещё плотнее, хоть руками зачерпывай. — Сразу скажу, — начал он, поправляя листы, — поездка не развлечение. Это серьёзный конкурс, где мы будем представлять нашу страну. И да, спонсоры оплачивают не так много мест, а у нас ещё два состава… Гул прокатился по залу: кто-то кашлянул, кто-то зашептался. Лена почувствовала, как в груди поднимается тяжёлый ком, бьющийся о рёбра. Всё… каждое движение с этой минуты будет как экзамен. Ошибись хоть раз — и можешь прощаться с поездкой. Она украдкой посмотрела на Юлю. Та хмурилась, губы поджаты, но в глазах мелькнула тень, которая заставила Лену вздрогнуть: тревога. Настоящая. Значит, даже она не уверена, что поедет. Что уж говорить о Лене. Тренировка началась обычно, только тише, чем всегда. Слышать получалось только бит музыки и стук сердца, разогнавшегося от разминки с прыжками. Владовна сегодня тоже была вся не своя — скованная и будто потерянная. Даже без привычного карандаша в волосах, собранных сегодня крабиком, который она постоянно нервно поправляла. Всё выглядело так, словно на Елену Владимировну тоже свалилось что-то тяжёлое: предчувствие или ожидание. — Кстати, — будто между делом бросил Иван Николаевич, перелистывая листы в блокноте, — к январю добавим старый номер. «Северный перепляс». Давно не танцевали, а он идёт на ура. В зале мгновенно что-то меняется. Соня хлопает в ладоши: — Да ладно! Я уже сто лет о нём мечтала! — О, обожаю! — Ариша тут же поднимает голову, которую до этого старательно укладывала себе в ноги на растяжке. Елена Владимировна, молчавшая у стены, улыбается мягко: — И костюмы уже сшиты. Там целая коробка. Только достать нужно будет. Хореограф кивает в сторону Ромы и Влада, которые переглядываются и наигранно тяжело вздыхают. Атмосфера заметно теплеет, словно кто-то впустил в зал зимний воздух — прозрачный и лёгкий, но не такой, как на улице: градусов на двадцать пять теплее. Смех, воспоминания, реплики сыпятся, как первый снег. Лена наконец чуть опускает плечи, пытаясь тоже проникнуться чем-то, о чём ещё не знает. Катина стоит в стороне и слушает, как все оживлённо перебивают друг друга. Она пытается улыбнуться, но внутри вдруг опускается тяжёлое чувство. И опять я одна лишняя. У них — воспоминания, у меня — пустота. Им стоит раз-два вспомнить, а мне придётся зубрить с нуля. Всё те же шаги, только уже по чужим следам… Она машинально поправляет дульку, как делала всегда, когда не знала, куда деть руки, и чувствует усталость в плечах, несмотря на начало тренировки. — Лена, — поворачивается к ней Иван Николаевич, — ты не знаешь его? — Нет, — отвечает коротко. — Ничего. За три недели выучишь. Дадим тебе партию Соколовой. Он кивает уверенно, как будто всё решено. И все уже снова смеются и вспоминают, как однажды в этом номере кто-то чуть не упал на сцене. По общей болтовне и упоминанию годов Катина, быстро посчитав, понимает, что этот танец у коллектива почти как визитная карточка за границей уже лет пять. Эту «Соколову», чья партия теперь досталась Лене, она не знала, но смутно помнила, что Соня не раз упоминала её. Вроде девчонка ходила долго, но ушла из-за каких-то конфликтов внутри коллектива. Но на самом деле — без разницы. В зале гулко и звонко: каблуки отбивают дробь, хлопки идут в унисон. Иван Николаевич чуть прищурен, кивает под счёт. Казалось бы, Катиной, как новичку, должны были всё разжевать и показать, где ей стоять на перестроениях, объяснить связки движений и общий концепт номера, но нет. Видимо, у Иваныча была та же стратегия, что у некоторых отцов, когда те учат детей плавать: кинуть с головой в воду — а там сам поплывёт. Или как с велосипедом: посадить и толкнуть с холмика. Вот и Лену бросили в этот номер, приговаривая, что пока все вспоминают, она по ходу дела всё поймёт. Соня выбегает первой, будто «зазывало» — прижимает руки к груди, озирается, «дрожит от холода», смешно потирает ладони. Вслед за ней Влад громко топает, хлопает себя по плечам, словно отогревается. Рома выходит медленно, с таким важным видом, будто староста сибирской деревни. Делает вид, что наблюдает за остальными и потом «разрешает» начинать: лёгкий поклон, широкий взмах рукой. Под музыку в круг входят все остальные, и такой ровный, что почти рябит в глазах. Лена вскакивает в линию, путается в счёте, чуть отстаёт, но глаза горят: она старается ухватить каждое движение. — Ле-на-а, нога правая, — Юля кидает через плечо, не сбиваясь с шага и закатывая глаза. — У тебя две ноги левых? — Я… сейчас! — Лена чувствует, как краснеет от стыда, и тут же переставляет ноги правильно. — Молодец, вот так! — подхватывает Иваныч, громко, чтобы перекрыть музыку. — Дробь должна звенеть, как лёд под коньками, а не как сапоги по лужам. Смех пробегает по залу вскользь, кто-то тихо фыркает. Влад, не удержавшись, делает нарочито тяжёлый шаг: по залу раздаётся гулкий топ народных сапог. Иваныч грозит ему кулаком. Движение в танце продолжается, все ребята рассыпаются по залу, торопясь на свои точки. — Куда? — Лена тяжело вздыхает, почти шёпотом спрашивает у Тани. — В диагональ! Ко мне! — Таня хватает её за локоть и дёргает в линию чересчур резко. — Кто в лес, кто по дрова! — орёт Иваныч, останавливая музыку. — Волкова, объясни Катиной, куда она идёт. Ты Соколовскую партию же танцевала, должна помнить! — Я ж не компас, — бурчит Юля, но подходит к Лене, кладёт ладонь ей на плечо и буквально переставляет: — Вот сюда. Видишь? Между Соней и Кирой. Если потеряешься, держись за Соню. Она высокая, везде заметна. Соня закатывает глаза, но ухмыляется, радуясь, что Лена везде рядом. Юля по ходу связки вдруг нарочито резко бросает платок на плечо, поворачивается, словно «смеётся над морозом», и заводит полукруг, затягивая всех девчат за собой. В центре парни отрабатывают прыжки, а девушки на фоне — момент отдышаться. Соня в паузе наклоняется к Лене и тихо говорит: — Тебе платок идёт. Честно. Как будто ты с севера сама. — Осипова, не прекращая отыгрывать, задорно улыбается, хлопает и отодвигается от подруги. Лена краснеет, поправляет уголок, а внутри становится чуть теплее. Всё-таки народные ей нравились до безумия сильно. Чётко, ярко, понятно и звонко. Платки, рубахи, туфли и зимняя атмосфера отдавались каким-то забытым теплом.

***

По спине тонкими струйками бежал пот. Катина по привычке уселась на пол возле стены, вытягивая ноги и хватая бутылку с водой. Короткий передых между прогонами ощущался чем-то нереальным. Рыжая перекладывала бутылку из одной руки в другую, всё ещё тяжело дыша. Засмотрелась на собственную фамилию, написанную на пластике обычным чёрным маркером. Почти сразу с приходом в коллектив Лена подглядела, что так делали все — подписывали свои фамилии на бутылках воды. Не из жадности или строгости, а просто так: негласное правило внутреннего уклада. Лена подняла глаза от пола, собираясь оглянуться, но тут же передумала. Почти сразу встретилась с Юлей. Волкова сидела в другом конце зала, напротив. Чёрные прядки волос у лба выбились из-под невидимок, как всегда торчали вверх и делали её похожей на чёртенка. Та не отвела взгляда, а наоборот, будто чуть задержала его специально. В зале было шумно: кто-то пересмеивался у колонок, Иваныч что-то ярко комментировал о Соне и Владе, которые единственные продолжали отрабатывать связку в паре. Но между ними в этот момент стало тихо. Юля смотрела спокойно, чуть прищурившись, с лёгкой тенью улыбки в уголке губ. Не дерзко, не вызывающе, но в этом взгляде было что-то намеренное, слишком прямое, чтобы назвать случайностью. Будто она проверяла, выдержит ли Лена. Лена поймала себя на том, что не может оторваться. В груди всё сжалось, дыхание замедлилось, будто и вовсе пропало. Взгляд Юли был не просто взглядом. Он будто держал её, тянул ближе, подталкивал к чему-то, о чём Лена боялась даже подумать. Через пару секунд она не выдержала и, пару раз моргнув, уронила глаза вниз. Но это не принесло облегчения: ощущение чужого взгляда на себе оставалось. Будто Юля и не собиралась отступать. Будто для неё это не было чем-то странным и, тем более, смущающим. Она просто смотрела. Да что со мной такое? — раздражённо подумала Лена, чувствуя, как щёки наливаются жаром. — Она ведь просто смотрит. Просто… Яркое чувство «пойманности» не уходило, заставляя Катину всё больше злиться на себя саму. За неловкость. За странность. За этот взгляд. Уперевшись глазами в полупустую бутылку, она вдруг вспомнила мимолётные эпизоды, от которых становилось только хуже. В понедельник, на лестнице, Лена едва не полетела вниз по ступенькам, споткнувшись. Юля удержала её за куртку — резко, но уверенно. И Лена запомнила не страх падения, а то, как крепко её держали. В среду Юля взяла за край папку в её руках, которую та несла Иванычу: их пальцы на секунду соприкоснулись, а Волкова и бровью не повела, желая лишь заглянуть в бумаги. В коллективе с первого дня было ясно: все тут тактильные. Обнимались после репетиций, хлопали друг друга по плечу, могли дёрнуть за волосы в шутку, облокотиться, ткнуть локтем. И это было в порядке вещей у ребят, которые выросли вместе и держались друг за друга во всех смыслах. Она привыкла, что Соня могла запросто схватить её за руку, Ариша — обнять сзади и повиснуть на плечах, Рома — толкнуть в бок, а Таня — поправить ей шпильки в волосах. Всё это казалось нормой, частью общей атмосферы. Но почему-то именно касания Юли Лена запоминала особенно ясно, будто на коже оставался след. Если бы дело было только в том, что все тут такие тактильные, я бы не различала. Но я же чувствую разницу. С Соней — легко. С Таней — привычно. С Ромой — смешно. А с Юлей… будто что-то другое. И ведь дело было не только в ней. Юля редко касалась остальных. Она не вешалась на людей, не обнимала просто так, от излишней близости иногда даже отстранялась. Поэтому, когда она вдруг дотрагивалась — это выделялось особенно. И именно от этого у Лены внутри всё переворачивалось. Сердце билось слишком быстро, и она мысленно злилась на себя. Глупо. Всё это глупо. Зачем я придаю этому такое значение? Она запуталась в себе настолько, что уже не знала, чего боится сильнее: поймать её взгляд снова или… захотеть этого. После очередного повтора энергичной парной связки Сони и Влада Иван махнул рукой, призывая их передохнуть со всеми. В этот момент Соня вдруг начала сильно кашлять — коротко, но настойчиво, так, что несколько человек переглянулись. — Осипова, — голос Елены Владимировны прозвучал резко, и Лена сразу напряглась: думала, сейчас начнётся ругань. Хореограф быстро подошла к Соне, опустилась рядом, глядя строго: — Ты опять без шарфа ходить решила? Я же каждый год говорю: горло беречь надо! На улице холодина, а ты щеголяешь… Соня виновато улыбнулась, но кашель не отпускал. Лена уже приготовилась услышать длинную нотацию, и вдруг заметила, как Елена Владимировна, слегка поморщившись, потянулась к своей сумке. Из-под тетрадей и пачки тканей она достала серебристый термос. — Держи, — уже мягче сказала она и протянула Соне крышку-стакан. — Там ромашка с чабрецом. Пей маленькими глотками. Соня удивлённо распахнула глаза, но послушно взяла тёплый стакан в ладони, прижала к себе. От пара сразу потянуло чем-то уютным, домашним, таким непривычным для холодного, пахнущего потом зала. Лена, наблюдая за этим, вдруг поймала себя на мысли, что смотрит не на Соню, а на руки Елены Владимировны: как она осторожно придерживала крышку, как проверила, не слишком ли горячо. В её лице, строгом и сосредоточенном, проступила почти материнская мягкость. Это ощущалось непривычно: как будто за суровой, требовательной оболочкой на миг показалось настоящее тепло, то самое, которое Лене всегда хотелось видеть от взрослых. Соня, отпив чай, благодарно кивнула: — Спасибо… И Елена Владимировна лишь махнула рукой, пряча заботу за привычной резкостью: — Чтоб последний раз без шарфа! Коллектив тут же загудел, кто-то хихикнул. Но Лена знала: этот термос с травами был важнее любых слов. Она отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Значит, она всё же заботится. Просто не всегда показывает. Все лениво вставали, чтобы продолжить отработку номера. Алексеенко вдруг замаячил перед тренером, неуклюже выронив какую-то тетрадку или блокнот. Парень поспешно наклонился, но рука тренера уже подняла открытые страницы к очкам и нахмуренным глазам. Иван Николаевич пристально вгляделся в страницы, исписанные не самым аккуратным почерком. Влад вдруг выпрямился, словно ему в спину сунули палку, и продолжал молча смотреть то на тренера, то на свои записи у него в руках. — «Я имя твоё не скажу никому, оно только тихо горит изнутри. Как свет фонаря в…» — Иван нарочито громко зачитывал чужие стихи, и коллектив затих. Даже Таня перестала поправлять дульку, а Соня — что-то шептать Кире. Все уставились на тренера. — Иван Николаевич! Это… просто так, — Влад округлил глаза, заметно стушевался и тянул руки к блокноту. Кто-то тихо прыснул, но тут же смолк под строгим взглядом тренера. Юля, облокотившись на станок, скользнула взглядом по Владу и хмыкнула: — Ну, поэт… — и, заметив, как тот густо покраснел, поспешила добавить чуть мягче: — В хорошем смысле. Тренер хмыкнул, оглядывая парня с ног до головы. Алексеенко покраснел ещё сильнее, словно стыдился, и Иван это подметил. — У тебя хорошо с рифмой, мне вот эта нравится, — Иваныч ткнул пальцем в синюю строчку, а Влад почти испуганно кивнул, кусая губы так, что они побелели. На несколько секунд в зале стало слишком тихо. Лена поймала себя на том, что понимает его смятение: когда твои строчки вырывают наружу, словно ловят на чём-то слишком личном. Она сама когда-то так писала. И теперь ясно видела: у Влада это не шутка, не баловство. Это идёт откуда-то глубже. — Я уважаю любое искусство, особенно качественное. Если есть ещё хорошие стихи — приноси. Интересно, — Иваныч крутнул пальцем в воздухе и наконец отдал заветную книжку владельцу. Тот облегчённо выдохнул, так громко, что несколько человек невольно усмехнулись. Влад, из обычного шутника, вдруг показался с другой стороны: более чувственный, романтичный, настоящий. Платки мелькали, юбки подлетали в прыжках, и было ощущение настоящей деревенской ярмарки. Лена чувствовала себя гостьей из другого мира: все уверенные, а она будто подглядывает чужой праздник. — Катина, голову выше! — крикнул тренер. — Гордость русского танца в осанке! Она распрямилась и даже на миг почувствовала, будто действительно часть этого общего веселья.

***

Наконец-то вечер пятницы катился ближе к ночи, а репетиция к своему завершению. Елена Владимировна, как оказалось, не шутила: Белова и Алексеенко безжалостно отправили в костюмерку, которая находилась под крышей дворца. Добраться туда было тем ещё квестом. Рома устало застонал, но Влад толкнул его в бок, намекая, что сам коробку с костюмами тащить не собирается. Артём молча вызвался помочь, идя за ними. Ноги дрожали после такого количества прыжков и дробей, хотелось поскорее в душ и в постель. Голова у Лены кружилась от того, сколько всего пришлось учить сегодня. Но жаловаться было бы неправильно, потому что номер ей понравился. Парни, кое-как протиснувшись в зал, с грохотом поставили тяжёлую коробку на пол, подняв тучу пыли. Ромка закашлялся, отмахиваясь от пылинок. Содержимое коробки быстро разобрали: ребята находили свои детали костюмов, подписанные. Лене тоже вручили длинную бело-голубую юбку, приталенную шубку с меховым воротником, пояс и платок. Костюмы все примеряли прямо поверх тренировочной формы; сбоку кто-то хохотал, что не влезает, а Владовна ругалась. Иваныч, лишь мельком посмотрев, что происходит, ушёл в тренерскую, оставив костюмные дела на хореографа. Лена с трудом натягивала шубейку и никак не могла справиться с широким поясом: ткань скользила, пальцы не слушались. Она тихо чертыхнулась, дёргая его, когда позади вдруг раздался насмешливый голос: — Давай сюда. Прежде чем Лена успела возразить, Юля уже встала вплотную и уверенно перехватила её руки. — Волкова… я сама! — выдохнула Лена, но голос прозвучал слишком жалобно. — Конечно, сама. К Новому году, глядишь, справишься… — спокойно отрезала Юля, опуская голову чуть ниже и затягивая пояс потуже. Лена застыла, потому что чувствовала каждое движение. Запах кофе и чего-то сладкого, будто ванили, снова накрыл её так близко, что голова почти закружилась. Юлины пальцы ловко скользнули по ткани, на секунду коснулись талии, и Лена чуть не подпрыгнула. Она тут же услышала, как Юля хихикнула, но ничего не сказала. Подтянула воротник на шубейке, разгладила меховую опушку и отстранилась всего на полшага. Её взгляд пробежался сверху вниз — оценивающе, нарочито долго. — Всё, готово. — Юля склонила голову набок, прищурилась и с ухмылкой добавила: — Ну вот. Лисица. Настоящая. Рыжая, пушистая… ещё хвост бы тебе. — Чего?.. — Лена опешила, мысленно проклиная свои чёртовы щёки. — Да ничего, — Юля лениво махнула рукой, но не ушла. Наоборот, наклонилась ближе, почти к самому уху, и добавила полушёпотом: — Только осторожнее. Лисицы же хитрые. Они могут и укусить. Лена вжалась в плечи, не понимая, что вообще происходит. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все вокруг. — Ты что, издеваешься?.. — выдохнула она, но голос сорвался и прозвучал почти пискляво. — Я? — Юля сделала вид, что удивилась, вскинув тонкие брови, и уже отступила, поправляя на себе костюм. — Да просто костюм красиво сел. Она развернулась и ушла к станку, приглаживая на себе ткань, оставив Лену стоять посреди зала с затянутым поясом и горящим лицом. Катина готова была проклинать уже не свои щёки, а Юлю. Она взглянула на себя в зеркало — на лицо, костюм, рыжие волосы. Если бы она задержалась ещё чуть-чуть, я бы… Что? Нет. Нет-нет-нет. Рыжая зажмурилась изо всех сил, сдерживая желание хлопнуть себя по щекам. Когда всё-таки моргнула, взгляд сфокусировался не сразу, словно глаза не хотели возвращаться к реальности. Юля уже стояла рядом с Владом. Что-то поправляла на его костюме сзади, дёрнула за шнурок и они оба засмеялись. Юля легко коснулась его плеча, как будто так и должно быть. Лена почувствовала, как внутри что-то странно сжалось. Не обида, не злость, даже не грусть… просто воздух вдруг стал суше, а звуки громче, чем нужно. Она и сама не поняла, отчего. Наверное, я просто накрутилась. Решила, что это что-то особенное. А Юля… она такая со всеми. Она отвернулась, поправляя рукав, стараясь думать о чём угодно, но только не о том, что секунду назад было слишком близко, а теперь будто никогда и не происходило. Когда это пройдёт уже?…

***

В раздевалке после тренировки было тепло и звонко. Стекло на окне покрылось лёгким узором инея, будто кто-то нарисовал его невидимой кистью. На улице было уже совсем темно и, наверняка, холодно. Кто-то возился с сумкой в углу, и вдруг в воздухе зазвучала знакомая мелодия — скрипучая, немного глухая, будто из далёкого детства: — «Кабы не было зимы, в городах и сёлах…» — Да ладно! — Соня прыснула, сразу хлопнув в ладоши. — Кто это притащил? — Ромка, наверное, — отозвался Артём, закатывая глаза, но улыбка на лице всё равно появилась. — А что, классика! — Влад тут же поднялся с лавки и подхватил Таню за руку. — Пойдём, раз уж пошла такая пьянка. Таня только закатила глаза, но позволила увлечь себя в центр раздевалки. Сапоги и куртки, спортивные сумки и выданные на реставрацию костюмы на крючках — всё это вдруг превратилось в импровизированную сцену. Влад поклонился, как будто на балу, а Таня, смеясь, сделала вид, что поправляет воображаемое платье. Они начали танцевать под простую, почти детскую мелодию: шагали, кружились, Таня то и дело отталкивала Влада в шутку, а он, с упрямым лицом, возвращался. Раз, два, поворот — и уже вся раздевалка хлопала в ладоши, свистела, смеялась. Даже Юля, сидя на лавке с закинутым на колено полотенцем, тихо усмехнулась и покачала головой, поддерживая аплодисменты. Лена наблюдала, облокотившись о шкафчик. Уставшая после тренировки, с мокрыми висками и горячими щеками, она чувствовала, как усталость вдруг отступает перед этой лёгкой, странной радостью. Всё выглядело так просто, как будто все беды и напряжение остались за дверью зала. В голове вдруг замелькали картинки: как Таня дулась и не подходила к Владу, словно обижена. А сейчас эти оба кружатся в весёлой пляске в тесной раздевалке. Они же ругались, а сейчас уже всё в норме. Или Лена это сама себе придумала? Любопытство о внутренней драме коллектива разрывало её, но Катина вела себя сдержанно, стараясь даже не смотреть на них слишком удивлённо. Влад поднимал Таню за талию, будто они на самом деле танцевали вальс, а она в ответ заливалась смехом. — Эй, держи! — вдруг Таня вынырнула из танца, схватила из сумки крошечную коробочку и протянула её Арише. — Давно хотела подарить. Арина удивлённо открыла и замерла: внутри лежали маленькие серебристые серёжки-снежинки. — Таня… — голос её дрогнул. — Они такие красивые… — Носи на здоровье, тебе к глазкам подходят, — Таня махнула рукой, будто ничего особенного не произошло. Мельникова щёлкнула Аришу по носу и хохотнула, когда та притянула её в мягкие объятия. И от этого стало ещё теплее. В раздевалке будто поселилось что-то особенное: запах мандаринов из чьего-то пакета, блеск серёжек в руках Смирновой, музыка, которая трещала в маленьком кассетнике, и смех, от которого стены, казалось, дрожали. Лена вдохнула глубже, желая запомнить атмосферу, царившую в маленькой комнатке № 307 обычного Дворца Молодёжи. Она сидела среди своих, и пусть всё ещё не понимала до конца, что происходит между некоторыми людьми и почему её саму бросает то в жар, то в холод — сейчас это не имело значения. Здесь было уютно, дружно и… по-зимнему волшебно. Как в сказке.

***

Понедельник — это всегда самый сложный и удручающий день недели, особенно когда тебе шестнадцать лет. С утра с трудом нужно собрать силы и встать с тёплой постели, выходя в тёмный зимний мир. Пережив два урока геометрии и ещё набор из биологии и химии, Лена скучающе сидела на русской литературе. Старенькая учительница бормотала что-то о Гоголе и его произведениях, но девушка её почти не слышала. На полях тетрадки в линейку синей ручкой начали вырисовываться узоры, странно напоминавшие те, что были на платках костюмов, выданных в пятницу. Катина моргнула и глянула в окно. Во дворе школы дурачились дети младших классов, у которых уже кончились уроки: они кидались снежками и ловили варежками и ртами падающие с неба снежинки. Через окна на втором этаже, конечно, ничего не было слышно, но Лена без труда представила весёлый смех и крики среди боя снежными комками. Снег валил как никогда, и от этого желание оказаться дома или в зале только усиливалось. — Ленка, ты чего застыла? — сосед по парте и по совместительству друг, Миша, легонько ткнул девушку в бок. Лена чуть не подлетела и сразу же назвала его придурком. Она выдохнула и пожала плечами, не зная, что он хочет от неё услышать. — Мы после уроков гулять пойдём, а ты опять не можешь, да? Тренировка? — Миша заметно погрустнел, глядя на когда-то близкую подругу. Лена, чуть зависнув, сначала кивнула, потом покачала головой и снова кивнула. — Тренировку отменили сегодня, но мне надо костюм подшить… Парень грустно вздохнул, кивнул и уткнулся в тетрадь, не ожидая другого ответа. Лена вернула взгляд на поля своего листа, усеянного узорами. Она прикусила губу и продолжила вести ручкой по бумаге, плавно продолжая знакомые орнаменты. Линии переплетались, как голоса на тренировке, как шаги по залу. Мысленно она уже снова там, в Дворце, где шумно, тесно, пахнет потом и дезодорантом. Где Иваныч ворчит, Таня хохочет, а Юля резко, но точно указывает, кто встал не туда. «Юля…» — имя вспыхнуло внутри, но Лена тут же сильно-сильно наморщилась и постаралась не думать. Снаружи грохот: снежок ударился о стекло. Дети всё так же смеялись и бегали. У Лены защемило внутри — так сильно ей хотелось туда, в снег, в свежий воздух, а не сидеть в душном классе. Но вместо этого она рисовала всё новые и новые линии, будто вплеталась в рисунок сама.

***

Вечером мама сидит в кресле, не смотря на работающий телевизор. На коленях у неё лежит ткань, в руках иголка с ниткой. Она пришивает ленты к низу шубки костюма, работа кропотливая, медленная. Телевизор бормочет фоном, какая-то передача о звёздах. — Красиво будет, — говорит мама, поправляя стежок, когда нитка чуть убегает. — Ты уже настоящая артистка, смотри, далеко не улети… — Инесса улыбается, глядя на уже такую взрослую и одновременно совсем маленькую дочь. Лена кивает, усаживается рядом, но внутри всё сжимается: артистка? Это вроде про неё, но не про то, чем она живёт. Хочется сказать, что всё настоящее — там, в зале, на репетициях, в напряжении и смехе. Но слова застревают. Она делает вид, что просто устала, и начинает помогать с ленточками, которые сначала нужно завязать узелками, а только потом пришить. — Ты чего такая тихая? — мама бросает взгляд, прищурившись. — Да так… — Лена отмахивается, как будто и сама не знает ответа. — Кстати, про ту ночёвку. Где ты там оставалась? — Мама кивает невзначай, даже не поднимая голову. Сердце у Лены вздрагивает от неожиданности, что мама только спустя столько времени решила спросить. — У Юли, — отвечает быстро, словно отчитывается, упрямо глядя на ленточки в руках. — У Юли… Это та, с коллектива? Что за девочка-то? Лена моргает, сглатывает. «Что сказать?» Она вспоминает её резкие реплики, уверенность, взгляд, от которого хочется спрятаться и одновременно идти за ним. Но вслух выходит другое: — Да… Она хорошая. Мы в том номере в паре танцуем, я тебе рассказывала же. Может, подружимся, как с Соней… — Лена неловко жмёт плечами, выдавая маме края своих размышлений, но почему-то боится, что она спросит ещё что-то. Мама просто кивает, что-то ещё говорит про «хорошо, когда есть друзья», но Лена слышит это сквозь пелену. Внутри всё перепуталось: дружба, не дружба, почему именно Юля, почему она думает о ней даже на уроках. В голове ярко светится момент, когда они шли вместе утром на тренировку после той ночи у Юли. Как Лена почему-то спокойно и открыто рассказывала о своей семье: что живёт с мамой, что с папой видится редко, что у них с мамой есть традиция печь булочки с творогом по воскресеньям… А Юля улыбалась и кивала, иногда поддакивала или наоборот молчала. «Может, я просто восхищаюсь ею?» — думает Лена. — «Она сильная, уверенная, не боится сказать прямо. Мне бы так…» Внутри тепло и неловко одновременно. Как будто Юля — это то, кем Лена сама хотела бы быть. Но есть и другое: странное волнение, когда они оказываются рядом. Слишком ясно помнит утро после ночёвки и то, как все шутили, а у неё сердце билось так, будто и правда что-то произошло. Она смотрит на руки мамы, такие уверенные, спокойные, пришивающие очередную ленту к ткани. И чувствует: вроде рядом самый близкий человек, но сказать что-то странное, сложное и тяжёлое она не может. Просто потому что не понимает, что. И не хочет понимать. Хочет, чтобы это просто прошло. Исчезло.