Вторая линия.

Вы когда-нибудь просыпались с ощущением, что ночь была длиннее всей вашей жизни, но при этом вы не отдохнули ни на миг? Когда мысли кружат, словно водят хороводы, бегают, топчутся и будто смеются? Когда каждая из них такая острая и скрипящая, как осколок стекла? Лене не посчастливилось познакомиться с этим сегодня. Словно её черепушку кто-то грохнул об стену, а обратно собрать забыл. Или не захотел. 10 декабря. За окном виднелась лишь густая, почти вязкая и противная серость: не снег, не дождь, а пустота. Небо низкое, холодное, словно отстранилось от земли, исчезло в суете города. Она долго лежала на спине, уставившись в потолок. Веки налились тяжестью, голова пульсировала от недосыпа. Сон так и не пришёл — всю ночь Лена снова и снова возвращалась к тому мгновению. Слишком реальный, слишком близкий, слишком живой. «Почему я?..» — мысли грызли изнутри. — «Зачем я не остановилась?.. А если завтра она посмотрит и засмеётся? А если для неё это была просто… игра?» Лена резко села на кровати, словно от этих мыслей стало душно, даже в до жути промерзлой квартире. Она кое-как натянула тёплый свитер, пошла на кухню, но отчего-то не шаркая тапочками, как было всегда. Кухня встретила её той же серостью: тусклый свет из окна, холодный чайник, гудящий холодильник и шум из квартиры соседей. Лена зажгла плиту, поставила чайник и села за стол. Любимый свитер не спасал от той пустоты, что тянула мёртвым холодом и дрожью изнутри. Лена провела ладонями по лицу и вдруг просто уронила голову на руки. Локти упёрлись в столешницу, рыжие волосы рассыпались по щеке. Ей показалось, что если сейчас не спрятаться вот так, она тоже исчезнет. Потеряется в этих мыслях. Пропадёт, и никто не найдёт её и тем более не спасёт. Как она только с ума не сошла за эту ночь? Или сошла… Она сидела так, не шевелясь, и даже не заметила, как из соседней комнаты вышла мама. Несколько секунд женщина стояла в дверях, вглядывалась, и тут же нахмурилась. — Лен… — голос мамы прозвучал осторожно, с тревогой. — Что случилось? Ты не заболела? — Инесса мягко опустила ладонь на плечо дочери, чтобы та подняла на неё взгляд. Девушка тряхнула головой, слыша только, как громко уже свистит чайник. Как она не заметила? Мама, резво отключив плиту, снова подошла к дочке. Лена осторожно взглянула на маму, желая по-быстрому отмахнуться, сказать, что всё хорошо и она просто устала. Но слова не идут, а тишина затягивается. Мамины брови хмурились сильнее, и девушка отчаянно дергала плечами. — Мам… — прошептала Лена, но дальше ничего не смогла. Горло сжало, почти раздавило. Слёзы полились сами собой. Горячие, неконтролируемые, оставляющие мокрые следы на свитере. Лена закрыла лицо руками, будто хотела спрятаться от всего. Скрыть от мамы. Мама тут же чуть присела и обняла дочь. Прижала к себе, поглаживая по голове, как когда-то в детстве, когда рыжая кнопка канючила из-за мелочей или плакала из-за разбитых коленок. Она ничуть не изменилась с того момента, разве что совсем немного. Подросла и больше не приходила плакать в мамины руки. Но сейчас сдалась. — Тише, милая, тише… — шептала Инесса, сама уже едва сдерживая волнение. — Не держи всё в себе. Я рядом, слышишь? Хочешь что-то рассказать? Лена только сильнее всхлипывала, уткнувшись носом в мамино плечо. Она пахла увлажняющим кремом и теплом. Любовью. Домом. Немой поддержкой. Но объяснить ей… невозможно. Чересчур страшно, стыдно, непонятно даже самой себе. Мама ничего не понимала, но не спрашивала больше. Она просто сидела рядом, крепко держала за плечи, согревала. И этого хватало. По крайней мере сейчас. Лена почувствовала, как медленно успокаивается, хотя внутри всё равно оставалась та же тревога. Но в этот момент ей было легче дышать, хотя бы потому что рядом был кто-то, кто никогда не отвернётся. Как минимум, если не рассказывать о том, что она сделала. Тогда мама будет поддерживать и любить. Правда же будет?

***

Вечером Лена сидела за столом. Перед ней лежал раскрытый учебник по биологии: параграф «Клеточный уровень организации. Обмен веществ и энергии». Она уже, наверное, в пятый раз перечитывала одну и ту же строчку: «Метаболизм включает два взаимосвязанных процесса — катаболизм и анаболизм». Глаза скользили по буквам, но смысл ускользал, будто растворялся и терялся. Катаболизм… анаболизм… Ну и что? Для чего мне это сейчас? Если завтра — чёртов понедельник, и никто его не отменит. Она попробовала переключиться на конспект. Там аккуратным почерком были выведены определения: «Катаболизм — процесс распада органических веществ с выделением энергии. Анаболизм — процесс синтеза, требующий затрат энергии». Лена провела ручкой по строчкам, потом резко остановилась. Синтез и распад… энергия то выделяется, то тратится. У меня всё наоборот: силы уходят, а ничего не собирается обратно. Не из чего собираться уже, что ли? Она в сотый раз представила завтрашнюю репетицию. Если Елена Владимировна снова поставит их с Юлей в пару… Представила её ладонь на своей талии — уверенную, будто ничего не может сбить. И тут же — как внутри всё рушится: музыка превращается в гул, шаги сбиваются, тело перестаёт поддаваться контролю. По спине побежали крупные мурашки, девушка поёжилась, обняв себя руками. Я не смогу. Я точно собьюсь. Она заметит. Она посмотрит на меня так… или, хуже того, рассмеётся. Сердце ёкнуло, и Лена откинулась на спинку стула. Страница учебника всё ещё распахнута на словах: «Энергия, освобождающаяся при катаболизме, используется для синтеза АТФ — универсального источника энергии клетки». Она уставилась на буквы и вдруг усмехнулась. Вот бы и у меня была какая-то особенная АТФ. Универсальная энергия, чтобы хватало и на учёбу, и на репетиции, и на то, чтобы перестать думать о ней… Лена захлопнула учебник. Тетрадь сдвинулась, ручка скатилась со стола и упала на пол с сухим стуком. Тишина в комнате только усилила тревогу.

***

Понедельник, как и ожидалось, накрыл резко и беспощадно. На улице было морозно, а бонусом шёл тонкий слой льда под снегом, из-за которого Лена за свой недолгий путь до школы успела два раза с грохотом приземлиться на задницу. Как же она ненавидела этот день. Сосед по парте не пришёл — заболел. И, как назло, день оказался завален либо неожиданными контрольными, либо чем похуже. В проверочной по биологии Катина всё-таки перепутала эти глупые определения катаболизма и анаболизма. На химии она случайно уснула, и это не скрылось от строгой учительницы. Как итог: двойка и замечание в дневнике в комплекте с десятиминутной лекцией о том, что Лена бессовестная. На уроке истории вдруг начался нежданный устный опрос, где если отвечаешь неправильно — тебя сначала обильно позорят при всём классе, а потом влепляют «2» и не одну. А если не ответить вовсе — будет ещё хуже. Там унижения терпеть придётся до одиннадцатого класса включительно. Лена чувствовала, как под партой трясутся ноги, и казалось, если бы она только услышала свою фамилию — упала бы в обморок. Судорожно листала учебник, паникуя и не понимая, зачем так жёстко спрашивать то, что они ещё не прошли. — Катина! Выходи к доске, рассказывай второй пункт из параграфа, — писклявый голос старой, почти скрюченной учительницы резанул минутную тишину в кабинете. Класс испустил вздох облегчения. Лена ахнула, беспомощная и готовая заплакать, поднялась с места, сглатывая ком в горле. Выходя к доске, запнулась о собственный стул, отчаянно сжимая кулаки. Стресс и суматоха на учёбе определённо притупили тревогу и лишние мысли.

***

Дворец всегда встречал одинаково — холодом, от которого даже дыхание становилось белым, и гулом полупустых коридоров. Огромное здание, когда-то нарядное, теперь казалось выцветшим: облупленные стены, тусклые лампы. Юля знала каждый скрип половиц, каждую трещину на кафеле, и всё равно каждый раз при входе внутри будто сжималось. Она не понимала до конца, был ли это её настоящий дом. А был ли у неё дом вообще? Может быть, в детстве… Капюшон надвинут на глаза, длинные рукава почти скрывают ладони. Она идёт быстро, будто сама от себя убегает. Проскальзывает мимо вахтёрши, забегает в коридор на первом этаже и сворачивает к обходной лестнице, чтобы не тратить время на переобувание в гардеробе. В коридоре натыкается на директрису, торопливо здоровается и уходит ещё стремительнее, пока та не начала заваливать её бестолковыми вопросами. Но колено снова отдаёт ноющей болью — каждый шаг напоминает, что оно не прощает нагрузки. В голове мелькает куча дел, которые нужно не забыть выполнить, а между ними, как между строк, что-то ещё. Но разум упрямо цепляется только за «купить корм для кошки», «поставить стирку», «купить хоть какую-то крупу», вычеркивая это «что-то». Вбежав по лестнице, Юля резко толкает дверь раздевалки, и её тут же обдаёт теплом голосов. — О, Волкова! — Рома уже вовсю что-то орёт и смеётся так, что стены почти дребезжат. Его шум режет уши, но в то же время привычно заполняет пустоту. Здесь всегда именно так. Шумно-раздражающе-привычно-тепло. Кира сидит в углу, переобувается тихо и тщательно, будто пытается стать невидимой. У Цой движения осторожные, почти медленные. Такой контраст с Ромой до смешного сильный. Юля молча заходит, кидает сумку на скамью. Звук глухой, твёрдый, как и она сама старается выглядеть. Но в этот момент хочется только сесть, закрыть глаза и согреться. Вместо этого она делает привычный рывок плечами, от которого капюшон падает назад. Но пока переобувается в потрёпанные джазовки, ловит себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре. Ну, Волкова, что ты? Боишься, что она войдёт? Или боишься, что не войдёт? Когда в дверях появляется Лена, Юля непроизвольно замирает. Та здоровается тихо, будто вскользь, даже не глядя ни на кого. От этого внутри неприятно сжимается, словно что-то гаснет. Но Юля тут же выпрямляет спину и делает вид, что ничего не заметила. Зачем-то резко развязывает только что хорошо затянутые шнурки. Краем глаза она замечает, как Ариша с презрением косится в её сторону. Юля вопросительно кивает, и Смирнова отворачивается, ничего не спрашивая. Брюнетка всё-таки осторожно смотрит в сторону шкафчика Лены, где та слишком быстро и неловко переодевается, упрямо глядя в пол. Ну и правильно. Чего я хотела? Она не обязана на меня смотреть. А если и избегает — тем лучше. Будет проще забыть. Но забыть не выходит. Каждое движение Лены на разминке Юля замечает случайно, через зеркало. Её ускоренное дыхание, её волосы, которые всё время спадают на лицо. Рыжие кудри так мило вьются около щёк и ярко играют на веснушках. Почувствовав, что хочется протянуть руку и раскрутить одну из рыжих прядей, Юля сглотнула. И от этого голова только пуще раскалывается. Стоп. Не сметь. Если я дам слабину — они все это увидят. А мне нельзя. Повтор связок, которые учили в субботу, отчего-то идёт тяжело. Юле кажется, будто она отсутствовала в зале, когда все учили. Иначе объяснить то, что она не понимает практически ничего, никак нельзя. Она с усилием переключается на музыку, на счёт, на привычную злость в мышцах. Но всё равно сбивается в паре движений. — Волкова! — голос Иваныча режет по ушам. — Хочешь на лавке сидеть? Там можно мечтать сколько угодно! Юля резко останавливается, вжимает руки в бока, взгляд опускает в пол. Челюсть сжата так, что ноют зубы. Блин. Отлично. Вот ещё и это. Ещё чуть-чуть — и он догадается. И она догадается. А я не имею права… не имею права… Внутри злость на себя за слабость. За то, что позволила этому вообще случиться. Но сильнее злости — страх. Что Лена всё поняла. Что её глаза, упрямо отвернутые, на самом деле знают больше, чем она показывает. Она точно знает. Лиса. Юля заставляет себя вскинуть голову, ухмыльнуться — почти вызывающе и привычно. — Извините. Просто на секунду задумалась. Больше не повторится. Волкова мельком бросает взгляд в сторону Лены. Секунды вполне достаточно, чтобы понять: та действительно смотрит в пол, будто никого рядом нет. Ну вот. Она и правда отводит глаза. А мне что? Больно? Но я же вся такая сильная. Я же сама этого хотела — быть одной. Вот и радуйся теперь, называется. Она снова вливается в ритм, сжимая зубы. Каждое движение теперь будто сделано наперекор: «я в норме, я в порядке, никто ничего не видит».

***

Музыка звучала снова и снова. Казалось, что связка с «письмами» никогда не закончится: броски, повороты, руки, будто складывающие невидимые конверты. Лена путалась в мелочах: пальцы не слушались, движение выходило угловатым, кривым и слишком твёрдым. Несколько раз ноги по-глупому заплетались друг об дружку, и Лена чувствовала себя ужасно нелепой. — Катина, мягче! Это же не топор, а письмо! — голос Елены Владимировны звенел над залом. — Пластичность где? — Владовна хмурится, голос повышает. Лена кивает, но внутри только ещё сильнее жмётся. Пластичность? У неё всё тело, кажется, деревянное. Особенно когда рядом где-то Юля — всегда уверенная, резкая, отточенная. Лена чувствует её взгляд… или ей кажется? В любом случае, посмотреть в её сторону она не могла. Но и от этого движения становились ещё более неуклюжими. Практически рыхлыми. Зал звенит от музыки, дыхание витает в воздухе сбивчивое, футболка уже липнет к спине. В какой-то момент ноги будто подкашиваются, и Лена едва не теряет равновесие на шаге. — Стоп! — хореограф громко хлопает в ладони. — Передохнуть пять минут. Старший состав — давайте в раздевалку. Младшие, повторяем ваш номер про бабочек! В зале сразу шум пуще прежнего, как в муравейнике: кто-то смеётся, кто-то жадно пьёт воду. Лена выдыхает, будто выплывает на поверхность. Чувствует себя рыбой на берегу: хочет дышать — а нечем. Раздевалка тоже жужжала, как огромный улей. Смех, разговоры вперемешку с шуршанием пакетов и стуком бутылок о лавку. Кто-то громко обсуждал контрольную по алгебре, кто-то из девочек — сплетни, и всё это звучало слишком громко для Лены, будто чужой язык. Внутри комнаты как будто говорили не на родном русском, а на каком-нибудь норвежском. Или японском. Как будто всё перевернули с ног на голову. Арина довольная достала из сумки пластиковую коробочку и поставила на лавку. Открыла её — и сладкий, густой запах яблочной выпечки разлился по комнате. Мельникова приподнялась на носочках, стараясь заглянуть, что там такое. Ариша, заметив это, отошла в сторону и протянула обе руки к пирожкам, словно подталкивая остальных взять. — Ариш, твоя мама нас избалует! — сказала Соня, не церемонясь схватив пирожок и откусив. — У меня дома максимум печенье, и то если мелкая хоть что-то оставит. Смирнова хихикнула, наигранно закатывая глаза. Влад, только войдя в раздевалку, тут же подбежал с расспросами — чем это так пахнет и можно ли ему тоже. Арина лишь показала пальцем на контейнер, приговорив, что специально для Влада взяла побольше, на что тот блаженно заулыбался. — Нет, серьёзно, — подхватила Кира. — Передай маме: пусть усыновляет всех сразу. Мы обходимся дёшево — вот только пирожками с яблоком. — Не переставая выглядеть аккуратно, Цой договорила только после того, как окончательно прожевала кусочек. Смех прокатился по раздевалке — лёгкий, заразительный. Лена тоже взяла выпечку, сказала «спасибо», но на этом всё. Дальше улыбка застряла где-то на полпути. Она жевала и чувствовала, как слова и шутки пролетают мимо неё. Будто стены здесь построены не из плитки и железных шкафчиков, а из стекла, за которым она сидит одна. Как в изоляторе, где она больная, а все остальные нормальные. Здоровые. Она заразная? Только вот все они об этом не знали. А если узнают? Она вдруг, наверное впервые за день, подняла глаза и сразу увидела Юлю. Та сидела чуть поодаль, как всегда, немного ссутулившись, пряча одну руку в длинных рукавах, а другой аккуратно держа пирожок. Но выглядела так, будто всё это пространство принадлежит ей: смеялась громко, запрокидывая голову, откусывала пирожок большими кусками, размахивала рукой, рассказывая что-то Тане, которая по привычке вела себя шумно. И все вокруг смотрели на неё. Даже когда смеялись сами, но всё равно оглядывались на Юлю, будто проверяя реакцию. Или это только Лене казалось? У Лены кольнуло внутри. Как будто сердце неосторожно задело что-то острое. Как если на рёбрах подвесить открытую булавку: хочешь не хочешь — заденет. Она слишком долго смотрела на то, как Юля ведёт себя уверенно, свободно, как будто ей всё равно. И на то, что именно это «всё равно» и есть то, чего самой Лене никогда не хватало. Когда уже, блять, всё равно будет и мне? Почему она так быстро забыла, а я нет? И в тот момент Юля повернула голову. Их взгляды столкнулись тут же. Лена дёрнулась, наверное, чересчур резко, будто её застукали за чем-то запретным. Торопливо опустила глаза в свой несчастный яблочный пирожок, который тут же показался сухим и безвкусным. Она жевала, но не чувствовала ничего, кроме дикого стука в груди. Юлин взгляд она больше не проверяла. Но ощущение, что он всё-таки задержался на ней хоть на миг, не отпускало. И желание, чтобы он правда задерживался, тоже не отпускало.

***

Актовый зал Дворца Молодёжи был огромным: высокие потолки с облупившейся побелкой, ряды тяжёлых красных сидений с номерами на спинках и деревянными подлокотниками. Окна закрывали плотные бархатные шторы — свет не проникал, оставляя зал в полумраке, освещённом лишь лампами. Там царил особый холод, промозглый, будто стены сами тянули из ребят тепло. На сцене пол был из широких деревянных досок, громко скрипящих под шагами, по бокам расположились тяжёлые кулисы, красные с выцветшими синими вставками. Освещённая рампами сцена резко выделялась на фоне тёмного зала, и этот контраст делал всё вокруг чуть театральным, даже репетицию. Перед тем как согнать всех «контуровцев» на продолжение занятия на сцене, хореографы заставили каждого надеть кофту поверх формы. Вместо строгого чёрного цвета теперь в зале была почти радуга: Соня в розовом свитере, Лена в белом пушистом, Ариша и Таня в фиолетовых, Юля в синем и даже Влад — в ярко-красном. Если бы они явились в таком виде на официальную репетицию, их бы всех без разбора отчислили. Старшие только что закончили свою болгарскую хору — быстрый, сбивчивый круговой танец, где ребята цеплялись за руки и дробили каблуками так, что сцена дрожала. Сегодня танец поставили лишь наполовину, но добавили до жути быстрые перестроения, от которых голова шла кругом. Несмотря на холод в актовом зале, лица у ребят пылали после чересчур активного прогона. Лена подумала, что прыжков там так много, что она поднимает ноги в десять тысяч раз чаще, чем моргает. В зале раздались привычные хлопки от младшего состава, а Иваныч, сидевший в центре первого ряда, махнул рукой: — Всё, садитесь в зале, дышите. Они, всё ещё тяжело дыша, шумно спустились со сцены: кто-то прихватил бутылку воды с кривыми буквами фамилии, кто-то уже тянулся снять кофту, но, получив подзатыльник от хореографа, передумал. Ребята с грохотом плюхнулись на красные сиденья. Лена устроилась на верхнем ряду и вдруг вспомнила: в Грузию повезут и тот номер, где она с Юлей в паре, в центре. По спине заплясали мурашки. Если её не отпустит, станцевать так, как раньше, она не сможет. Теперь была очередь младших. На сцену выбежали девочки-бабочки и пара мальчишек с сачками. Они запрыгали и закружились, словно стайка воробьёв. Но быстро стало видно: у одной из них сбились шаги, движения стали неуверенными. Лена пригляделась и вспомнила, что именно про эту девчонку Иваныч недавно говорил с Еленой Владимировной. Среди ребят пяти–восьми лет этой крохе было всего три года, но в состав её взяли. Маленькая «бабочка» вдруг застыла посреди сцены, сбилась с шага и заплакала. Тоненько, всхлипывая, закрыв лицо ладонями. Музыка продолжала играть, остальные прыгали вокруг, но уже косились на неё. Иваныч рыкнул, но не успел ни крикнуть, ни выйти вперёд. Юля неожиданно поднялась с места, не дожидаясь разрешения тренеров. Поднялась на сцену быстрым шагом, пробежала по доскам и встала рядом. Опустилась на корточки, заглянула девочке в лицо, что-то говоря тихо. Слова терялись в музыке, их слышала только малышка. Девочка всхлипнула громче. Юля, будто решившись, аккуратно подняла её на руки. Та уткнулась лицом в плечо, горячие слёзы моментально оставили мокрое пятно на Юлиной кофте. Брюнетка прижала ребёнка крепче, снова что-то шепнула, и девочка сквозь слёзы кивнула. Юля провела ладонью по её волосам, пригладила, а потом, подхватив поудобнее, сделала пару шагов по сцене. Она опустила девочку на пол, большим пальцем вытерла ей лицо. Встала рядом, показала первые движения — чётко, уверенно, будто объясняла взрослой. Девочка осторожно повторила. Юля громко её подбодрила: — Во! Молодец! Вот так продолжай. Через минуту та уже снова прыгала в ритме, красноглазая, но с улыбкой. Юля поправила ей яркую оранжевую кофточку, хлопнула по плечу и вернулась в зал. На лице мелькнула лёгкая усмешка. Когда девочка на сцене заплакала, Лена внутренне поморщилась: сейчас, наверное, Иваныч рявкнет. Она почти приготовилась к привычной жёсткости. Но вместо этого — вот: Юля поднялась, пошла к ней. Спокойно. Даже мягко. Лена смотрела, как та присела рядом, как что-то сказала: тихо, ободряюще. Как подняла малышку на руки, прижала к себе, словно это было естественно. И в тот момент у Лены внутри что-то щёлкнуло. Она… может быть такой? Всё то, что Юля обычно скрывала за своей резкостью, вдруг вырвалось наружу: уверенное, спокойное тепло. Забота, без капли показухи. Девочка уже цеплялась за неё, будто нашла спасение. Лена почувствовала улыбку на своём лице, но тут же попыталась спрятать её, отвернулась. Не надо, Лена. Она сказала: «забудь». А я тут сижу, как дура, и ловлю каждое движение. И всё же улыбка вернулась. Сама собой. Она умеет быть другой. Я видела. Я знаю. Лена сжала пальцы на коленях, чтобы не дрожали. Зажмурила глаза, молясь перестать думать обо всём. О Юле. Даже несмотря на то, как сильно ей самой вдруг захотелось стать маленькой девочкой, которую кто-то так же пожалел бы и поддержал. Помог, подсказал.

***

Из-за своей абсолютной непластичности и почти полной глупости в движениях в новых связках с письмами Лена решительно осталась в зале «306» на отработку. Таня, как и всегда любопытная и улыбчивая, спросила, чего это Лена не переодевается, а услышав, что та хочет остаться поработать, предложила свою компанию. Отказываться было бы странно и тупо. Мельникова тщательно объясняла все движения, которые у Лены выходили грубыми или угловато-косыми. Даже не злилась, а наоборот — хихикала, если Катина вдруг выглядела как обезьянка в цирке, которая будто решила почесать спину в странной позе. Зал был уже привычно тусклым, вечерним. Сугробы за окнами и огромная луна добавляли освещения к лампочкам возле зеркала. Снег плотно лежал на ветках высоких деревьев, делая их намного объёмнее. И казалось, что там, на улице, холодно до ломоты. Музыка давно выключена, и теперь в Дворце стояла гулкая тишина, нарушаемая лишь их дыханием и скрипом джазовок по ламинату. Наверняка в здании не было никого, кроме этих двух девушек и того хромого охранника, что обычно спал в свою ночную смену. Лена еле держалась на ногах, запыхавшаяся после повторов, вытирала ладонью лоб. Таня, собрав волосы в тугой хвост, показала ей связку ещё раз, медленно, шаг за шагом. — Вот, — она вздохнула. — Если ты тут не запутаешься ногами, всё остальное пойдёт легче. Лена кивнула и попробовала повторить. Ноги не слушались, но получилось чуть лучше. Таня улыбнулась уголком губ. Они повторили связку, и на этот раз у Лены получилось лучше: движения были не такими рваными, а переходы плавнее. Когда связка дошла до логического завершения, Лена рухнула на пол и нервно рассмеялась от усталости. Таня села рядом, вытянула ноги и молча сделала пару глотков воды. Некоторое время они просто сидели и слушали, как их дыхание постепенно выравнивается. Потом Таня вдруг сказала тихо, осторожно переводя взгляд на рыжую: — Лен, можно тебе пожаловаться? Лена подняла голову, растерянно посмотрела в ответ, поморгала. — Ну… конечно, — она удивилась: Таня редко открывалась так напрямую. Точнее, вообще не открывалась. Они ведь не были подругами. Интересно, чего это так резко? Но любопытство определённо брало верх, отгоняя все остальные мысли. — Это про Влада, — начала Таня и нервно закрутила крышку на бутылке. — С ним тяжело. Вроде что-то есть между нами… — она сделала паузу, кашлянула и продолжила: — но он молчит. Ничего не говорит. И я не знаю — радоваться этому или злиться. Лена нахмурилась. Помолчала несколько секунд. — В смысле — «что-то есть»? — Ну, он помогает мне чаще, чем другим, — Таня улыбнулась, но в улыбке было больше растерянности, чем счастья. — Иногда смотрит так… как будто я для него важна. Но потом — полная тишина. Никаких слов, никаких намёков. Я чувствую, но доказательств нет. В общем… понимаешь? Не знаю, как быть. — Мельникова тяжко вздохнула, глядя на Лену почти с мольбой. Лена задумалась. Внутри всё взлетело и упало вновь: странно было слушать такие признания, будто она невольно становится свидетелем чужой тайны. Особенно при том, что в своём собственном шкафу она тоже хранила скелет. — Может, он сам не понимает, что чувствует? Такое бывает. Иногда… когда кто-то нравится, это мешает и говорить, и думать. — Катина говорила осторожно, несколько раз пожав плечами, на всякий случай сбрасывая с себя ответственность. Таня повернулась к ней с прищуром. — Ты говоришь так, будто сама знаешь. Лена тут же почувствовала, как уши горят. Она поспешно потупилась, притянула колени к груди и спрятала подбородок, борясь с желанием уронить голову на ноги и запрятаться. — Я просто… ну, логично же. — Подожди. Тебе что, тоже кто-то нравится? — Мельникова словно оживилась, подтянулась поближе к Лене, заулыбалась, округлив карие глазки. Лена сглотнула резко скопившуюся слюну. В голове мгновенно пронеслись Юлины ярко-синие глаза, дерзкая улыбка, то, как та иногда задерживает взгляд дольше обычного. Сердце ударилось больно и громко, будто выдало её с головой. Господи. Она — нравится? От очередной мысли, что ей понравилась девушка, Лена дёрнула плечами слишком заметно. — Я… — Лена попыталась выдавить из себя слова, но язык словно прилипал к небу. — Не знаю. Может… нет. — «Может — нет»? — Таня подняла бровь и наклонилась ещё ближе, словно хотела сказать какую-то тайну. — Слушай, ты так краснеешь, будто я попала в точку. Лена в панике отвела взгляд, схватилась за шнурки на джазовке и стала их дёргать, лишь бы занять руки. — Да ну тебя! Давай лучше связку ещё раз прогоним. Пожалуйста… Таня засмеялась. Смех её всегда был лёгким, но сейчас в нём чувствовалась нотка довольства, будто она действительно что-то разгадала. И легче от этого не становилось. — Ладно, ладно. Молчи, если хочешь. Но знай, что ты ужасно плохо врёшь. Могу предположить, что Ромка, да? Лена только сильнее уткнулась в колени, чувствуя, что краснеет до корней волос. Переход от рыжих кудрей к лицу уже точно был не заметен. Хотелось яростно запротестовать, но шанс зарыть себя ещё глубже в яму был слишком велик. Таня поднялась первой, протянула ей руку. — Пошли. Один раз и всё. Обещаю. Лена неуверенно взяла её ладонь. Внутри всё ещё дрожало: одновременно от облегчения, что Таня больше не давит, и от страха — а вдруг она догадалась? Но в то же время было по-странному приятно, что Таня доверилась ей насчёт Влада. Теперь многое объяснялось… наверное. Если Лена вообще была ещё в своём уме, чтобы разбираться помимо прочего и в чужой драме. Если так подумать, то, наверное, Влад и Таня тоже были загружены кучей мыслей, как и Лена. Хотя кто знает. Наверное, тем, кому повезло соответствовать нормам, всё же попроще. Они снова встали напротив зеркала. За окнами падал снег, и холодный свет фонарей делал зал ещё более пустым и чужим. Лена двигалась по связке, но мысли уже привычно путались: о Тане, о Владе, о том, что она сама прячет, и о том, как опасно было бы признаться хоть словом. Если она всё раскрыла? Юля же сказала мне молчать. Какая же я глупая. Когда ноги уже начинали гудеть, девушки решили закругляться и торопиться домой. Осознание, что дома ждёт куча несделанной на завтра домашки и полнейшая усталость, давило в висках.

***

Утро вторника встретило Лену обыденным холодом. На окнах проступал тонкий узор инея, а белые ветви за стеклом гнулись под снегом — всё так же, как и вчера. В комнате было ещё темно, лишь полоска света из зала пробивалась под дверью: значит, мама уже собирается на работу. Лена натянула шерстяные носки и дольше обычного сидела на краю кровати, потирая заспанные глаза. Голова определённо была яснее, чем вчера, но внутри всё равно не отпускало ощущение, будто рядом кто-то сидит и шепчет тревогу. В груди закручивался клубок непонятных нитей тревоги. Плотный, жёсткий и чужой. От этого Лене ещё сильнее хотелось сжаться, натянуть одеяло на голову и не вставать. Но часы показывали почти семь. Если не подняться прямо сейчас — точно опоздает. На кухне пахло сладким чаем и поджаренным на сковородке хлебом. Мама торопливо собирала сумку, уже стоя в своей старой, но родной шубке. — Лен, одевайся теплее, мороз сегодня. Шарф обязательно! Лена кивнула, но слова пролетели мимо. Она думала о другом: о зале, о Юле, о том, что будет вечером. Если теперь каждый поход на тренировку будет отдавать такой неизвестностью и страхом, то вскоре её и правда можно будет упрятать в психушку. Когда она вышла из подъезда, морозный воздух сразу ударил в лицо. Сугробы скрипели под ботинками, школьники вокруг торопились по дворам, за окнами автобусов вспыхивали огни. Всё вокруг казалось обычным: и зима, и город, и будни. Но внутри у Лены каждое дыхание отзывалось вопросом: «А вдруг она теперь совсем отдалится? Вдруг сделает вид, что я ей никто?» И в то же время жила тонкая, почти неразличимая надежда: «А вдруг наоборот? Вдруг теперь мы…» Она тут же одёрнула себя и ускорила шаг. Лучше не думать. Никогда и ни о чём.

***

Зал в этот вечер встретил контуровцев привычно ярким белым светом ламп и лёгкой прохладой. Лена машинально приготовилась к обычной разминке: прыжки, бег по кругу, растяжка на ковриках. Но вместо этого Иван Николаевич вдруг хлопнул в ладоши и, будто между делом, сказал: — Сегодня станок. По залу пронёсся лёгкий гул недовольства. Кто-то вслух охнул, Соня обречённо закатила глаза и тяжело вздохнула. — Только не это… — прошептала Ариша отчаянно, будто ещё надеясь, что над ними пошутили. Юля молча повела плечом, словно ей всё равно, но Лена заметила, как напряглась её челюсть. Она, к сожалению, замечала вообще всё. Лена заняла место. Прохладное дерево под ладонью отдавало неприятной сыростью, а одна только мысль о том, что у станка они не занимались уже довольно давно, заставила заболеть колени и бёдра. — Первая позиция, — ровным голосом бросила Елена Владимировна, проходя вдоль ряда. — Колени подтянули, спины ровные! Лена стиснула зубы и постаралась выровняться. Тело сразу отозвалось болью в бёдрах. Зачем сейчас? До поездки три недели, нам отрабатывать номер нужно, синхронизацию, а не это мучение! — Плие, — скомандовал тренер. Ноги заныли почти сразу. Лена слышала, как кто-то тихо выдохнул сквозь зубы. Ощущение было, будто они не кучка танцоров, а разваливающиеся деревяшки. — Глубже, — резко добавил Иван Николаевич, проходя по залу. — Волкова, пятки прижать! Смирнова, не косолапь! — Я не косолаплю, — пробурчала Ариша еле слышно, но всё равно сделала правильнее. — Батман тандю, — сухо отрезала Елена Владимировна, поправив карандаш в волосах. Нога взлетела в сторону. Мышцы напрягались, поясница отказывалась держать корпус. Непривычная статика слишком сильно отдавалась напряжением в теле. Лена украдкой глянула на Соню, стоявшую рядом: та из последних сил тянула носок, лицо её чуть не перекосилось. — Соня, не корячься, — тут же раздался голос Иваныча. — Легко! Легко, говорю! — «Легко», говорит! Боже, попробовал бы сам после такого перерыва от классики сделать хоть что-то! — Осипова тихонько шептала Лене в спину слишком эмоционально, и Катина просто не смогла сдержать улыбку. Юля, казалось, держалась лучше всех — сухая, собранная, будто ей всё нипочём. Но Лена заметила, как по спине у той скатилась тонкая струйка пота, а пальцы крепче вцепились в станок. — Выдох! — хлопнула в ладоши Елена Владимировна. — Всё через дыхание! Таня, я вижу, что ты сдаёшься. Включайся! — Я не сдаюсь, — тихо ответила Таня, но колени её тряслись так, что Лена невольно сжала губы, чтобы не рассмеяться от солидарности. Музыка тянулась вечностью. Каждое новое упражнение казалось пыткой. Порт-де-бра — руки горят, спина выгибается до боли. Гранд батман — бёдра тянет как никогда. Ну зачем это? Мы же ансамбль, мы команда! Синхрон, акценты, подача! А тут — только ноги, руки, плечи… Лена чувствовала, как злость растёт вместе с усталостью. Злость на упражнения, на этот холодный зал, на тренеров, на себя, за то, что не может спрятать кривую линию руки. — Лена, руки! — громко окликнула Елена Владимировна, и Лена вспыхнула, словно её ударили, стараясь поправить. Соня прошипела сквозь зубы: — Я сдохну сейчас. Зачем сразу так… — Рано ещё, — коротко и резко отозвалась Юля, не поворачивая головы. Музыка, казавшаяся бесконечной, всё же дошла до конца. В зале повисла тяжёлая тишина. Только облегчённые выдохи и недовольные возгласы. — Молодцы, — наконец сказала Елена Владимировна. — Вот так и надо. И запомните: ни один номер не встанет на ноги, если у вас не будет базы. — Точно, ноги как раз и отвалятся, — пробормотала Арина, и кто-то сзади тихо хихикнул в её поддержку. Но смех мгновенно стих, когда Иван Николаевич посмотрел так, что все поняли: лучше молчать.

***

У всех волосы прилипли ко лбу, майки тянулись от пота, ноги дрожали от лёгкого напряжения. Даже холодный воздух Дворца теперь казался горячим, а стекло окон поблёскивало, словно зал дышал сам. Лена опустилась на пол, вцепившись пальцами в колени. Сердце колотилось в висках, лёгкие ещё чуть-чуть — и начало бы жечь. Она жадно облизнула сухие губы и вспомнила, что не взяла воду, по-глупому оставив её на тумбе в прихожей, когда торопилась на автобус. — Сонь, дай глоток, — выдохнула она, повернувшись к соседке. Соня виновато пожала плечами и перевернула вверх дном пустую бутылку. Несколько капель скатились по пластику. — Всё, сама допила, — блондинка грустно глянула на подругу, будто испытывая стыд, что не додумалась оставить и ей. Горло сжалось ещё сильнее. Лена кивнула, будто ничего страшного, хотя внутри поднялась паника. В голове гулко билось: «Хочу пить. Хочу. Сейчас умру». Она уже собиралась смириться, когда сбоку появилась тень. Юля села рядом — молча, не совсем близко, но так, что локти почти касались. В руках у неё блестела прозрачная бутылка, по пластику стекали капли. Юля протянула её Лене. Сначала та даже не поняла. Смотрела на бутылку, как на галлюцинацию. Потом — на Юлю. Представила себя путником в пустыне, который идёт по жаре, мечтая о воде: вот она совсем близко, но стоит подойти и мираж ускользает. Сейчас было чувство, что только протяни руку — и Юля исчезнет. Останется миражом. Мечтой. Мечтой? Лена всё-таки протянула руку, готовая на что угодно ради нескольких несчастных глотков. Пальцы дрогнули, когда коснулись её тёплых пальцев. Не просто коснулись, а заметно задержались. Волкова выглядела и вела себя странно: она ничего не делала, но и не отстранилась, хотя так было бы правильнее. Если в их ситуации вообще могло существовать хоть что-то «правильное». По телу пробежал ток. Или это были мурашки? Сейчас они были неразличимы. В животе всё перевернулось вверх дном. Она взяла бутылку, но ощущение чужой кожи на своей не уходило — наоборот, только сильнее врезалось. Она точно сходила с ума. — Спасибо, — выдохнула рыжая, и голос предательски охрип. Юля чуть приподняла уголок губ. Лёгкая улыбка, совсем такая, словно тайная, только для неё. И тут же отвернулась, сделала вид, что смотрит в сторону, кивая кому-то из ребят, какое-то немое послание. Лена сделала большой глоток. Холодная вода разлилась по горлу, но облегчения почти не принесла: внутри всё горело от другого. Она смотрела на бутылку, прижимала её к ладоням, и мысли скакали: «Почему она это делает? Она же сказала… Зачем тогда так… близко?» Соня в это время о чём-то болтала с Таней, смеялась, не замечая ничего. Даже того, в каком растерянном состоянии находилась её подруга. Остальные разбрелись по залу: кто-то сел к стене, кто-то растягивался. Никто, кроме Лены, не заметил, что только что произошло. А что произошло? Ничего. А Лена сидела, держала в руках чужую бутылку, и всё внутри пульсировало, словно это не вода, а яд, который она добровольно приняла. Или даже попросила. Аккуратные буковки на бутылке явно нарисованы недавно, ещё не стерлись. Чёрные-чёрные, они чётко выкладывали: «ВОЛКОВА». Она сделала ещё глоток и украдкой посмотрела на Юлю. Та уже что-то поправляла у Арины, жестом показывая, как поднять руку выше. Ни следа от того взгляда, ни намёка на ту секунду. От этого становилось и страшно, и сладко одновременно. Приторно до того, что сводило скулы. Лене пришлось собирать остатки самообладания, чтобы просто поставить чужую бутылку на подоконник и подойти к Тане и Соне, делая вид, что их разговор ей тоже интересен. Перерыв закончился резко, и Иван Николаевич сразу объявил, что сегодня начнут полноценную постановку танца с письмами. — Начнём с общей картины, — продолжил Иваныч. — Первые восемь тактов — общий рисунок, движения резкие. Сделаем вот как: у всех свои движения и своя траектория. Чтобы был прям хаос и потерянность. Сказанное тренером означало короткую импровизацию. Пусть многим она и не нравилась, но в общей массе никого не пугала. Лена быстро придумала: пробежит из угла в угол по диагонали, упадёт на колени, а когда пойдёт в другую сторону — сильно врежется в Соню. С блондинкой они договорились почти сразу, чтобы хоть что-то у них получилось вместе. Они встали рядами. Музыка пошла, и началась проба: взмахи рук, широкие шаги в стороны, резкие выбросы ног. Сначала выглядело хаотично — кто-то отставал, кто-то опаздывал с акцентом, но всё по задумке. — Нет-нет, — резко остановила Елена Владимировна. — Лена, руки выше, размах больше! Таня, не ленись в прыжке! Должно быть ощущение, что вы бросаете письмо в воздух, понимаете? Не просто махнули рукой, а будто оторвали от себя кусок. Лена попыталась вложить в движение больше силы. Плечо отозвалось резкой болью, но она зажала губу и не подала вида. Очередной минус в сторону классики: обычной разминкой она бы прогрелась лучше. — Хорошо, — процедил Иван Николаевич, поправив очки. — А теперь давайте введём короткие дуэты. Имена распределялись быстро. Лена услышала своё рядом с Артёмом и уверенно подошла к тихому парню. — Значит так, — сказал Иваныч. — В дуэте: она тянется — он уходит. Дальше поддержка через талию и поворот. Артём встал напротив Лены, наклонил голову: — Давай попробуем. Только расслабься, ладно? Она попыталась улыбнуться, но вышло криво. Лена потянула руки вперёд, Артём плавно отступил, а затем аккуратно взял её за талию, чуть приподнял, помогая развернуться. Всё получилось мягко, почти без усилий, он будто заранее знал, как её вести. Лене захотелось раздражённо фыркнуть, когда она ощутила, что краснеет от неловкости. Неловкость была только от бетонного спокойствия Синицына, а сама рыжая в это время была как на иголках. — Лена, смелее! Артём, не тащи её — дай ей самой идти! — голос тренера громогласно прозвучал сбоку. Дальше пошло общее построение: весь коллектив расходился по диагоналям, линии перекрещивались, кто-то делал маховые прыжки, кто-то — перевороты или элементы в перекат. Зал казался живым, как пульсирующий организм. Юля в центре выполняла сольную часть: резкие выбросы ног, плавный перекат в пол, прыжок с колен. Её движения были точными, сильными — все невольно смотрели на неё. Лена не исключение, но быстро отвела взгляд: подумала о её колене и сдержала позыв поморщиться, представив, что та чувствует. Лена изо всех сил старалась не сбиться, чтобы не позориться и не подвести напарника. Артём время от времени тихо подсказывал: — Сейчас шаг назад… стоп… поворот… держи корпус. Это помогало, но одновременно заставляло её чувствовать себя маленькой и неуклюжей. Хотя лучше так, чем стоять и не знать, что делать вовсе. Тренеры указывали на недочёты и снова отправляли с начала. Потом ещё раз. И ещё. Так продолжалось час, пока начало номера не выстроилось в нужную форму.

***

После репетиции, уставшая от общего шума, Лена задержалась в тренерской с Еленой Владимировной, уточняя, какой именно доверительный документ от родителей нужен для поездки. Оказалось, что в целом требуется целая куча бумаг, и Катина мысленно похвалила себя за то, что спросила заранее. Главное — ничего не забыть и понятно объяснить маме. Хореограф, как обычно, напоследок накидала комплиментов: мол, молодец, стараешься, влилась в коллектив, сильная. Приятно, конечно, но всё равно чуть нелепо. Ощущение «незаслуженности» не уходило. Владовна, приобняв рыжую девочку, поторопила её в раздевалку, и Лена не возражала. В раздевалке было тихо, почти гулко от пустоты. В душевой редкими, но звонкими каплями капала вода. Скамейки холодные, пахло дезодорантом и влажными полотенцами. Лена торопливо складывала вещи в рюкзак, стараясь не обращать внимания на то, как тяжело у неё дышит грудь после репетиции. Волосы, только что вытащенные из тугой дульки, липли к вискам, щёки горели, на лбу выступила испарина. Она сидела на скамейке около своего шкафчика, поставив рюкзак на колени и резво убирая туда шпильки и форму. Скрип двери и тихая подступь означали только одно. Лена вздрогнула, хотя прекрасно знала, кто это. Юля. Брюнетка не садилась, не начинала копаться в вещах или шкафчике — просто встала напротив Лены, чуть ближе, чем могла бы. Молчала. Лена чувствовала её взгляд и какое-то время упорно прятала глаза в полу, в кроссовках, в своём рюкзаке. Но напряжение росло, и тянуть время больше было нечем. Неловкость звенела в воздухе, когда наконец Лена подняла голову. — Думаю, сказать тебе, как ты сейчас выглядишь… или промолчать, — произнесла Юля. В её голосе звучал особый полутон: вроде бы шутка, но абсолютно и точно нет. Лена застыла — и впервые за эти дни её желание исполнилось. Голова совершенно пуста. Ни одной мысли. Она слышала только собственное сбившееся дыхание, чувствовала, как футболка прилипла к спине, и в панике не придумала ничего, только пробормотала: — Я же… потная. Юля ухмыльнулась уголком губ, чуть наклонила голову вбок, не сводя взгляда. В тусклой раздевалке Лене показалось, что её глаза вспыхнули на мгновение ярко-голубыми огоньками так, словно только для того, чтобы Катина заметила. — Вот именно. — Она выделила каждое слово. Лене стало ещё хуже: голова не соображала, теперь просто плыла. Волкова улыбнулась. — Потная, раскрасневшаяся, лохматая… и такая красивая, что невозможно не смотреть. Лена моргнула, в шоке. Губы дрожали — она не понимала, улыбнуться ли, возразить ли, но слов не было. Мыслей тоже. Ничего, кроме этих пристальных синих глаз, которые видели её насквозь. Читали. Угадывали. Рыжая прижала рюкзак к себе, будто это могло защитить от жара в груди. Внутри словно растопленный металл заливали в форму. В животе что-то ломалось и падало, резко тянуло. Как тот клубок тревоги в груди — только теперь это был не страх, а трепет. Голова закружилась. — Ты с ума сошла… — сорвалось у неё едва слышно. — Возможно, — спокойно ответила Юля и сделала шаг ближе. У Лены перехватило дыхание, сердце будто сбилось с ритма, слетело с механизма. Ломалось. Не разбивалось, но уже не подлежало починке. Оно не могло биться в нормальном темпе. — Зачем ты это говоришь… — голос Катиной дрожал. Она хотела прокашляться, но боялась нарушить хрупкую тишину. — Потому что не могу молчать, — резко ответила Юля. Тишина. Только их дыхание. Лена впервые заметила, что у Юли тоже чуть влажные волосы прилипли к вискам, и как странно близко её плечо. И как странно близко она сама. — Я запуталась, — шёпотом произнесла Юля. Голос был неуверенный, почти чужой. Лена опустила глаза и едва слышно вторила: — Я… тоже. — Я всегда должна быть сильной. Но сейчас… — Волкова прикусила губу и покачала головой. — Сейчас не могу. Лена сухо сглотнула и тихо, как будто предлагая спасение, сказала: — Мы можем… не спешить. Брюнетка долго смотрела — пристально, изучающе. У Лены клокотало в груди. — Только никому. Пока, — шепнула Юля, почти усмехнувшись, но с тенью в глазах. Выглядела серьёзнее, чем прежде, и это заставляло напрячься. Лена кивнула, чувствуя, как ноги становятся ватными. Юля отвернулась первой, взяла сумку и вышла. Лена осталась в раздевалке, будто в раскалённой пустоте: сердце колотилось, дыхание было неровным, в животе что-то упрямо крутилось, переворачивалось, падало. Ничего не решено, но напряжения хватило бы, чтобы поджечь воздух. Рыжая выдохнула, но облегчения это не принесло. Она понимала теперь ещё меньше, чем раньше. Как после такого вообще можно забывать? Она резко вспомнила слова Тани, что «вроде что-то есть, но ничего не сказано». У неё было то же самое. Но лучше бы не было, правда? Понять, что хуже, оказалось невозможно: то ли то, что возможно Юля говорила серьёзно, то ли наоборот — играла, шутила, поддевала. А Лена выглядела как наивная смущённая дура. Катина вдруг истерично рассмеялась и тут же закрыла рот ладонью, испугавшись собственного звука. Сложилась пополам, уронив голову в колени, закрыла руками уши — будто это могло помочь заглушить шум мыслей. Что делать со всем этим?