Вторая линия.

Коридор Дворца тянулся бесконечно — слишком длинный и слишком тихий, словно стены глотали даже её шаги. Юля морщилась, не узнавая привычное место: по её памяти здесь всегда было шумно — кто-то смеялся, мелькали чужие силуэты; Ромка и Влад, хохоча, сновали по коридору третьего этажа; девчушки из младшего состава играли в догонялки вдоль стен. А сейчас — пустота и чуждость, от которой по коже бежал холодок. Волкова нервно убрала чёрные пряди волос, норовившие попасть в глаза, — они оставались единственной неизменной деталью. Девушка ускорила шаг в сторону раздевалки. И вдруг — Лена. Появилась так резко, что чуть не снесла брюнетку с ног. Словно материализовалась прямо перед глазами, а не поджидала на самом деле за дверью обходной лестницы — рыжая, с яркими веснушками и почему-то с горящими щеками, будто поймана или заподозрена в чём-то, что старалась скрыть. Спрятать. Утаить. Лена быстро огляделась, словно проверяла, нет ли свидетелей в этом и без того пустом коридоре, и, неожиданно звонко хихикнув, схватила Юлю за запястье. — Катина, что ты…? — Юля опешила. Сердце дёрнулось от неожиданности, и слова прозвучали скорее возмущённо, чем серьёзно. Лёгкая паника — или, может быть, ожидание — затрепетала где-то внутри. Волкова сглотнула ком в горле, внимательно глянув на рыжую. Но Лена не ответила — лишь сильнее сжала её пальцы, почти грубо дёрнула за собой и бегом потащила в такую же пустую, как и коридор, раздевалку. Дверь за ними захлопнулась с глухим эхом, прокатившимся по этажу, и Юля не успела даже возразить, как уже оказалась спиной прижатая к шкафчикам. Какого чёрта вообще…? Лена стояла слишком близко. Близко так, что было видно каждую чёртову веснушку на её лице, слышно, как сбивчиво она дышит; заметно даже, как трепещут рыжие ресницы. Светло-голубые глаза горели — чуть темнее обычного оттенка, смесь решимости и, наверное, смущения. Она попыталась улыбнуться дерзко, но улыбка дрогнула, будто ей самой не верилось в собственную смелость. — А ты разве против? — прошептала она, и Юля едва успела вдохнуть. Ноги стали ватными — если бы Юля не была зажата девушкой, наверняка сползла бы вниз по поверхности шкафчиков и осела на пол. Она не успела обдумать происходящее. Если вообще могла думать о чём-то, кроме стоящей перед ней вплотную рыжей девушки. Мысль, что их могут заметить в таком неоднозначном виде, даже не возникла. Как и любая другая. Время текло странно: как будто вечность, но на деле не больше пары секунд, и губы столкнулись. Сначала Юля, задохнувшись от напора, хотела оттолкнуть её, сказать, что это бред, но тело предало. Подставило. Выдало с потрохами. Пальцы сами крепко сжались на Лениных плечах, и всё пошло по-другому. Поцелуи сразу стали горячими, рваными, будто никто из них не умел останавливаться. Юля чувствовала вкус её губ, и от этого сердце колотилось ещё сильнее, отбиваясь молотом в ушах, только больше сбивая дыхание. «Что я творю? Это же Катина… нужно остановиться…» — мелькнуло в голове, но руки лишь крепче обняли её, притянули ближе. Было ли куда ближе? Она вдыхала запах её волос, рыжие кудри щекотали щёку, и внутри всё путалось: страх, желание, отчаянная радость. Холод от металлических шкафчиков на спине почему-то не ощущался — жар внутри компенсировал всё остальное. Это и был баланс. Необходимая гармония. Лена дышала тяжело, будто после бега или нескольких прогонов номера. Она прижималась всем телом, не давая отодвинуться ни на шаг, хотя Юля уже никуда и не собиралась. Обмякшая и растерянная, она могла только держаться за Лену — и не думать о побеге. И вдруг, резко отстранившись, Лена замерла, глядя в глаза. Моргнула пару раз, словно фокусируя взгляд. — Это на прощание, Юль, — прошептала она, всё ещё тяжело переводя дыхание. — Я ухожу. Юля моргнула, не веря услышанному, и почти в отчаянии сорвалась — хоть и шёпотом: — Подожди… куда? Почему?.. Ты не хочешь, ну, поговорить?.. — Брюнетка зажмурилась от звука собственного, хриплого голоса и ослабила хватку на плечах Катиной. Но воздух вокруг задрожал. Шкафчики сзади дрогнули, и всё начало растворяться, словно вода растекалась по стеклу. Юля слышала, как Лена что-то тараторит, пыталась сосредоточиться, напрячь слух — тщетно. Дымка перед глазами сгустилась и словно лопнула, как воздушный шар. Громкий звон фарфора и мяуканье вернули её в реальность. Юля резко распахнула глаза, не сразу понимая, что к чему: кошка стояла рядом с диваном и виновато тёрлась о перевёрнутую кружку, которая глухо покатилась по полу. Юля медленно села в постели, всё ещё сбивчиво дыша. В висках стучало так, будто всё только что произошло взаправду. Она машинально провела ладонью по губам — словно могла почувствовать там след чужих, которые несколько мгновений назад были на её губах, — и сердце сжалось. Блять… Она закрыла глаза, пытаясь отогнать навязчивое воспоминание. Воспоминание? Иллюзию, не иначе. Дьявольский сон. Но перед ней снова и снова вставало лицо Лены — рыжие кучеряшки, россыпь веснушек, горящие ярко-розовым щёки. Этот слишком сладкий запах яблок и мёда, который появлялся каждый раз, когда после душа Лена встряхивала копну волос. Был ли это аромат её шампуня, геля или её самой — неважно. Чувствуя режущую необходимость наполнить лёгкие этим запахом, Юля начинала осознавать масштаб проблемы. Да и этот поцелуй… жаркий, затягивающий, такой, от которого невозможно оторваться. Невозможно забыть. Не думать. Не хотеть. Зачем я об этом думаю? Это же сон. Просто сон… Пыталась убеждать себя Юля, но внутри всё путалось. Чем сильнее она старалась отмахнуться, тем яснее вспоминала вкус, тепло, отчаянное желание прижать её ближе и не отпускать. Держать так крепко, как только можно. Хвататься, как за последний шанс. Брюнетка резко вздохнула и спрятала лицо в ладонях, отчаянно застонав. От одной мысли, что ей жутко понравилось, стало не по себе. Щёки загорелись жаром — в очередной раз напоминая о Лене, потому что обычно так краснела именно она. И Юля ненавидела чувствовать себя такой уязвимой. Юля в панике глянула на часы, но, убедившись, что до тренировки ещё есть немного времени, откинулась на подушку и уставилась в потолок. Совсем не помнила, как заснула, придя со школы раньше обычного. Пятница не была сокращённым днём, но Юля приняла решение аккуратно сбежать с последнего урока, чтобы побыть дома чуть дольше. В итоге это «чуть дольше» она просто продрыхла. После сна внутри сидел тот же обыденный страх, что и всегда: стоит подпустить кого-то близко — он уйдёт. Как родители, которые приезжают только на короткое время, чтобы снова исчезнуть. Которые, казалось бы, любят её, но всё равно из раза в раз бросают. Оставляют на саму себя. Юля, будучи, может, и не самой умной тринадцатилеткой, всё же быстро сообразила, что родителям вовсе не обязательно было уезжать работать так далеко. Они могли устроиться где угодно в Москве, в некоторых местах получать даже больше, чем там — на морозах. Но всё равно продолжали уезжать на долгие месяцы, приезжая лишь на недельку-другую. С чем это было связано, выяснить не удалось — даже со скандалами и истериками. Когда ещё маленькая русая девчушка, с красными от слёз щеками и глазами, кричала, срывая голос: «Почему вы снова оставляете меня? Вы меня больше не любите?» — тогда и случился первый надрыв в крохотной душе. Трещина где-то в районе рёбер. Болезненный укол в сердце. Может быть, потому что Лариса и Олег стали родителями довольно рано и, не успев нагуляться в молодости, решили делать это теперь. Для них вахты, наверное, стали чем-то вроде свободы — и от семейной жизни, и от дочери. Юля искренне не понимала, как можно доказывать, что любишь, и при этом надолго расставаться без необходимости. Они ведь бросали не только потерянного и ещё не окрепшего подростка, но и друг друга. Именно тогда, когда Юле они были нужнее всего. Рядом. Вместе. В голове всплыл совсем недавний телефонный разговор с мамой, где та радостно сообщила, что они с папой приедут на Новый год. Что почувствовала Юля, говоря, что в эти же даты уезжает в Грузию с коллективом, — можно только представить. Хотелось мгновенно отказаться от поездки, лишь бы остаться с родителями, наконец провести с ними время. Танцы и вечные тренировки постоянно вынуждали пропускать праздники, дни рождения, выходные. Желание ненавидеть за это танцы появлялось сразу, но, вспоминая, что проблема всё-таки не в них, а в родителях, приезжающих так редко, Волкова остывала. Это был круговорот мыслей и чувств, повторяющийся из раза в раз. Бабушка по маме, Галина Николаевна, жила в часе езды и, конечно, помогала, заботилась о тогда ещё маленькой Юле во время вахт родителей. Но заменить их не могла, как бы ни старалась. К тому же вскоре выяснилось, что бабуля советской закалки и абсолютно непреклонная, а «дерзкая» Юлька — вместе не уживаются. После нескольких крупных бытовых ссор, едва не дошедших до вызова милиции, решили жить отдельно, лишь навещая друг друга. Несмотря на свою кажущуюся отстранённость, Волкова не могла терпеть одиночество. Поэтому два года назад, в зимний вечер, найдя под подъездом коробку с ещё слепым, крохотным рыжим комочком, она не раздумывая забрала котёнка к себе. Ужасно боясь сделать что-то не так, Юля всё-таки смогла вырастить и прокормить рыжую проказницу, быстро получившую имя «Чушка» — исключительно из сильной любви. Юле в целом пришлось рано понять: слова любви ничего не значат. Даже в книгах часто встречалось: «Если любишь — отпусти меня». К чему это было? Зачем? Неужели нельзя любить и быть рядом? Волкова эти взаимоисключающие вещи принять не могла, и от этого закрылась. Если не доверять никому, не надеяться на кого-то, а только на себя — подножку не получишь. И «пока-пока» не придётся слышать таким колющим, каким оно было от мамы с папой. Она привыкла сбегать. Избегать. Ограничивать. Уворачиваться от любых разговоров, касающихся чего-то большего, чем учёба или танцы. Закрывать глаза на проблемы — девушка давно научилась плыть по течению, надеясь, что всё решится само. Убегать от любого проявления близости. Дружба? Спасибо, но лучше быть просто знакомыми. Бегство = спасение. Защита заранее. Это была её личная аксиома. Если я привяжусь к ней… если вдруг позволю себе любить… она тоже бросит. Уйдёт. Я снова останусь одна. Только ещё и растоптанная, без чести и авторитета. Но вместе с этой тяжёлой мыслью снова всплывал другой образ — Лена, прижимающаяся к ней, с тихим хихиканьем и красными от смущения щеками. Юля зажмурилась и помотала головой, будто могла вытряхнуть это чувство. Она прекрасно знала, что не могла. Уже ничего не могла с этим сделать. Какие вообще были варианты? Избегать? Унизить? Что? Что, чёрт возьми, можно было сделать с этой Катиной, лишь бы только не подходила так близко… Пускай уж лучше ненавидит, чем так. И всё же, как ни старалась, одно признание прожигало её изнутри: Боже… эти поцелуи были такими сладкими. Она злилась на себя за это и одновременно не могла перестать вспоминать это отчётливое жжение на губах. Чересчур реалистичное.

***

Собирает сумку на автомате — кидает бутылку с водой и охапку невидимок, тихо ругаясь, когда понимает, что не достала вчерашнюю форму. Скрипя зубами, Юля закидывает вещи в стиралку и бросает взгляд на часы — с полным осознанием, что опаздывает. Сменной чистой футболки у неё нет, но искать по дому времени тоже нет. Волкова вылетает из квартиры, едва не забыв ключи. На улице даже днём слишком хорошо чувствовался дух приближающегося Нового года. Все витрины магазинов, столбы фонарей и даже некоторые деревья были украшены праздничными атрибутами. Зайдя во Дворец, Юля громко топнула, желая стряхнуть прилипший к ботинкам снег, и этим напугала вахтёршу. Неловко улыбнувшись недовольной старушке, Волкова привычно юркнула в коридор первого этажа, стремясь добраться до обходной лестницы. Юля толкнула дверь раздевалки и машинально шагнула внутрь. Внутри было по-домашнему тепло, пахло приятно — какими-то конфетами и мандаринами, которые каждый год стабильно появлялись здесь в декабре. Девчонки переговаривались вполголоса, кто-то смеялся, кто-то стягивал джинсы. Всё привычное, обыденное… но стоило ей увидеть Лену, нагнувшуюся, чтобы завязать шнурки, как в груди неприятно кольнуло. Так резко, остро. Перед глазами тут же вспыхнула картинка из сна: рыжая прядь, веснушки, близкий горячий шёпот и то, как нежно отзывались в ней поцелуи. Юля резко выдохнула и отвернулась, будто ударили. Хлёсткая пощёчина без звука удара — заметная только ей одной. — …чёрт, — шепнула она себе и, опустив взгляд, проскользнула обратно в коридор, даже ни с кем не поздоровавшись. Через минуту стояла у раковины в туалете, где ледяная вода стекала с ладоней и щёк. Она смотрела на своё отражение — раскрасневшееся, нервное, ужасно не похожее на неё саму. «Что за бред… Это просто сон. Просто дурацкий сон», — повторяла мысленно, но сердце упрямо не хотело успокаиваться, то и дело настукивая ритм, который мог напоминать только о том самом. Она вытерлась бумажным полотенцем, глубоко вдохнула — и словно натянула на себя старую маску: спокойное, холодное лицо, которое ни за что не выдаст, что внутри всё горит. Когда Юля вернулась в раздевалку, Лена как раз о чём-то болтала с Таней. Юля прошла мимо, даже не взглянув, и резко дёрнула резинку на волосах, собирая короткий хвост. К счастью, в этой раздевалке можно было найти всё, что угодно. Заприметив большую чёрную футболку неизвестного хозяина и убедившись, что та ничем не пахнет, Юля осторожно одолжила форму.

***

До поездки оставалась ровно неделя, но нарастающую панику в груди сглаживало приближение Нового года. Лена этот праздник любила с самого детства и совершенно не могла представить, как будет встречать его вдали от дома и мамы. Узнав точные даты выезда, Лене хотелось разрыдаться — как она оставит маму одну? Но мама, на удивление, отреагировала спокойно и даже с улыбкой сказала, что давно не виделась с тётей Аней — своей старой близкой подругой, с которой и договорилась встретить праздник. Хотя самой Лене это принесло лишь частичное облегчение. Всё равно ведь придётся справлять Новый год с коллективом — да ещё и в поезде. За прошедшую неделю коллектив пахал как стадо лошадей — теперь их собирали на тренировки каждый божий день, без выходных. И в субботу, и в воскресенье нужно было приходить в этот Дворец, в зал, сюда и слушать крики Иваныча, который на стрессе стал цепляться за каждую мелочь. Зато сейчас почти все четыре номера были готовы, теперь оставалось только отрабатывать и отрабатывать. В школе конец четверти тоже не проходил гладко: куча контрольных, зачётов, докладов и прочей нагрузки, которую Катина с трудом разгребала. Сегодня тренировку начали необычно — всем раздали коробки и предложили украсить танцевальный зал и часть коридора. Зал был странно уютным этим вечером — наверняка из-за пыльных коробок с частичкой зимы внутри. За окнами уже темнело, хоть было всего пять часов вечера, а стёкла затянуло морозными узорами, сквозь которые пробивался тёплый свет фонарей. В воздухе витал запах ёлочных иголок, мандаринов и пыли, поднятой из коробок, где весь год лежали игрушки и мишура. Средний состав возился с украшениями: кто-то путался в гирляндах, кто-то с шутками спорил, у кого получится ровнее прикрепить дождик, носясь туда-сюда по залу. А в центре всей этой суеты стояла Настя — тоненькая девчонка с двумя смешными косичками и блестящими от восторга глазами. Лена давно заметила эту кроху среди «среднячков» — ту, что ставили в сольники и первые линии за харизму и трудолюбие. — Юль, подержи, пожалуйста! Я не достаю! — позвала она, стоя на цыпочках и вытягивая руку с гирляндой. Юля подошла без тени раздражения — наоборот, с каким-то спокойным терпением, которое Лена у неё редко видела. Это сразу зацепило взгляд. — Давай сюда, — тихо сказала Юля, подхватывая конец гирлянды и поднимая его выше. — Вот так. Только держи крепче, а то опять всё рухнет, как в прошлый раз. — Это не я, это Серёжа споткнулся! — Настя звонко прыснула со смеху, подпрыгнув на месте. — Конечно, Серёжа, — усмехнулась Юля, закатывая глаза. Она стояла рядом с Настей, придерживая её за локоть, чтобы та не оступилась, и почему-то выглядела… мягче. Теплее. Лена заметила, как девочка светится — будто просто оттого, что рядом именно Юля. И в этом свете Юля выглядела совсем иначе: не резкой, не холодной, не колкой, а живой. Настоящей. Снова. Лена стояла чуть поодаль, делая вид, что помогает Кире распутывать провода гирлянд. На деле же не могла отвести глаз. Снова… В груди будто щемило. Юля была такой… Не отстранённой. Не настороженной. Без этой холодной маски. Просто человеком, у которого внутри есть место для тепла. Но почему — не для неё? Почему она такая только с этими детьми? — Вот! — радостно крикнула Настя, когда гирлянда наконец зажглась. Цветные огоньки отразились в Юлиных глазах, и Лена вдруг поняла, что всё это зрелище слишком красивое, чтобы спокойно смотреть. Ей хотелось наблюдать не издалека, а быть рядом. Видеть эти отблески огоньков в чужих глазах. Юля улыбнулась Насте, положив руку ей на плечо, чуть наклонилась и сказала что-то шёпотом, а та захихикала. И Лена почувствовала, как внутри что-то медленно ломается. Не из зависти даже, а от какого-то непонятного, тихого сожаления. Вот бы она так улыбнулась мне. Просто. Без защиты, без колкости. Но Лена знала — с ней Юля иначе. Может только отшучиваться и давать ничтожные ложные надежды на большее, не способная на деле даже дружить, не говоря уже о… — Лен, ты мишуру держишь вверх ногами, — сказала Кира, усмехнувшись и глядя на девушку снизу вверх. — А? — Лена моргнула, глядя на серебристые ленты в руках, свисающие снежинками вниз. — А… да, сейчас. Она поспешно повернула мишуру, но мысли уже не отпускали. Юля стояла у стены, помогала закрепить ещё одну гирлянду, и в каждом её движении было что-то уверенное — будто в этом человеке всегда знали, как нужно. Как будто всё под контролем. Оно так и было. Но Лена знала больше. Видела, как под этой уверенностью иногда мелькает что-то другое. Усталость. Или страх. Или боль. Юля вдруг обернулась на неё. Лишь на миг — взгляд в взгляд. Холодный. Спокойный. Почти равнодушный. Или по-настоящему? И Лена опять почувствовала, как в животе сжимается что-то болезненное, узкое и душащее. — Аккуратнее там, Катина, не запутайся, — бросила Юля будто мимоходом и снова отвернулась. Остальные развешанные в зале гирлянды замерцали, и Настя радостно хлопнула в ладоши. Зал засиял мягким разноцветным светом, а Лене вдруг стало холодно, несмотря на тепло батарей. Она глубоко вдохнула, но ком в горле так и не растворился. Сколько ещё она будет делать вид, что её это не задевает? Или… действительно не задевает?

***

Музыка стучала ровно, задавая ритм, и все привычно двигались под счёт. Разминка шла по кругу: выпады, махи, прыжки, растяжка. Скрип пола, звон дыхания в унисон и желание присесть хоть на минуту. Юля, как всегда, впереди — словно дирижёр: точная, собранная, будто заведённая. Её движения — резкие, выверенные, без единой паузы, сопровождающиеся внимательным взглядом, чтобы все работали без халтуры. Лена старалась не отставать, но тело слушалось неохотно — мышцы словно налились тяжестью, а мысли тянули вниз сильнее любого веса. За последнее время Катина поняла: вот её настоящая проблема — мысли с грузиками и липкая тревожность. Через неделю — поезд. Первый конкурс. Первая поездка. Всё настоящее. И страшное. А если не справлюсь? Если всех подставлю? Она делает выпад, чувствуя, как колено тянет, но не останавливается. Пот стекает по шее, дыхание сбивается, музыка будто глушит собственные мысли. Разминка даётся труднее, чем обычно. — Работаем! — крикнула Елена Владимировна. — Не задыхаемся, ребята! Артём, руки выше! Череда прыжков и наклонов казалась бесконечной, пока наконец Иван Николаевич не появился в дверях тренерской. По глубокой морщине на лбу и синякам под глазами можно было уверенно судить — тренер переживает не меньше всех. Он прошёл в зал, где уже разогретые танцоры вытирали лбы от испарины, и скомандовал становиться на «Северный перепляс» — весёлый, зимний русский народный танец, ставший, пожалуй, любимым у Лены. Даже несмотря на жестокие замечания и крики Иваныча на прошлой неделе. Из всех номеров этот, пожалуй, был самым отточенным. Самым сложным оказалось лишь держать улыбку во все 32 зуба. Сбитое дыхание заставляло хватать воздух ртом, сквозь зубы, стараясь при этом не выглядеть загнанной собакой. Платки в руках мельтешили узорами, каблуки отстукивали такой чёткий ритм, что его наверняка было слышно и этажами ниже. Катина действительно вписалась в этот номер «как своя» — уже сама чувствовала себя так, будто правда была с Севера. После нескольких почти идеальных прогонов Иваныч едва заметно сдержал улыбку, чтобы не сглазить, и отпустил старших «подышать» в коридор и попить воды, пока сам собирался отсматривать средний состав. Лена вышла из зала, чувствуя, как горячий воздух тренировочного помещения будто прилип к коже, оставляя липкий осадок. Футболка намокла на спине, а от резкого сквозняка по ней пробежали мурашки. Коридор встретил прохладой и запахом пыли от старых батарей. Лена медленно шла к раздевалке, машинально вытирая пот со лба краем футболки, когда вдруг кто-то резко схватил её за руку. — Иди сюда, — прошипела Соня. Лена не успела ничего понять, а Осипова уже тянула её к запасной лестнице, где редко кто ходил. Металлическая дверь с лязгом захлопнулась за спиной, и стало тише. Только гулкий звук шагов снизу и лёгкий свист ветра с улицы. — Что происходит, Лена? — Соня в упор посмотрела ей в лицо. Лена отшатнулась, потянулась к перилам, будто ища опору, и крепко вцепилась рукой в холодный металл. — Ничего. Всё нормально, — выдохнула она слишком быстро, без шансов, что ей поверят. — Нормально? — Соня повысила голос. — Да ты вообще про меня забыла! И ладно я, но ты сама ни рыба ни мясо. На тренировке – а будто не здесь. Витаешь где-то. Блондинка прищурилась, и Лене вдруг стало отчего-то ужасно стыдно. Лена замерла. В груди защемило, как будто кто-то резко дёрнул изнутри — словно вся грудь была пронизана нитями, где одни отвечали за тревогу, другие за страх, а третьи — за тот неведомый жар. И кто-то сейчас безжалостно дёргал за первые две. Она хотела что-то сказать, оправдаться, но голос будто заело, как старую плёнку. Соня стояла напротив: руки скрещены, взгляд колючий, но под ним угадывалась тревога. Неудивительно, учитывая, что Лена сама того не замечая избегала её. — Сонь, я… — начала Лена и осеклась. Горло пересохло до состояния пустыни. — Скажи честно: я что-то сделала не так, или что-то случилось? Я думала, мы же хорошо общались, подруги… — Нет, Сонь, погоди. Ты ни при чём. Просто… мне сложно сейчас… — Лена потянулась к дульке на затылке, вытаскивая и убирая обратно одну и ту же шпильку, лишь бы занять руки. Осипова ждала. И от этого становилось только хуже. Лена вдруг поняла, что больше не может это держать. Всё копилось слишком долго — ночи, шутки, взгляды, напряжение. Она уже вся была соткана из этого напряжения, и если не разделить его хоть с кем-то — просто лопнет. — Это всё из-за Юли, — вырвалось слишком прямо. Не так, как она хотела. Соня моргнула — будто готовилась услышать всё, что угодно, кроме этого. — Из-за Юли? Что… — начала, но замерла, будто что-то поняла. — Подожди. В смысле ты… Лена отвела глаза, опустила голову, будто хотела прожечь взглядом пол. — Мы поцеловались, — почти шёпотом. Воздух на лестнице вдруг стал гуще, будто и он удивился. Пыльная лестница будто вздохнула вместе с Соней. Та стояла с открытым ртом пару секунд, а потом выдохнула: — Я так и знала! — пискнула она, но с восторгом, тихо, будто боясь, что их кто-то услышит. Она шагнула ближе, заулыбалась по-настоящему. — Вот блин, Лена… я же видела, как ты на неё смотришь! Я же спрашивала тебя! Блондинка всплеснула руками и так искренне улыбнулась, что Лена невольно улыбнулась в ответ. — Сонь, только… пожалуйста, никому, ладно? — голос дрогнул. — Она просила никому не говорить. Щёки горели, хотя на лестнице было прохладно. В висках гул, сердце билось в груди, как перед выходом на сцену. И в то же время — облегчение. Наконец сказала. Хоть кому-то. А если зря?.. Будь что будет. Надоело. Сколько можно терпеть это странное ожидание? Чего ждать? Соня вдруг кивнула серьёзно, убрав улыбку. — Ладно. Обещаю. Честно. И вообще — всё окей. Не думай, что я тебя осуждаю, — добавила она мягко. — Просто… офигеть, конечно. Блондинка снова вскинула брови и затрясла руками, переполненная эмоциями от собственной догадки. Лена тихо выдохнула. Сердце отпустило. Соня рядом. Не оттолкнула. Даже наоборот — будто стала ближе. Но сразу, как вспышка: Юля сказала никому. И тут за дверью послышались шаги. Глухо, приближаясь. Кто-то быстро шёл по коридору — совсем рядом. Лена инстинктивно прикрыла рот Соне ладонью. Та чуть не рассмеялась, но тоже затаилась. Шаги замерли прямо у двери, и Лене показалось, что она проглотила собственное сердце, которое теперь глухо тарабанило где-то в животе. Дёрнулась ручка двери — тихо, осторожно. Обе затаили дыхание, в панике ожидая чего-то или кого-то. В голове мелькали десятки отмазок и возможных разговоров. Но никто так и не вошёл. Через несколько секунд Лена шепнула: — Пошли. Они быстро выскользнули обратно в коридор, стараясь не смотреть друг на друга. Не из-за неловкости — наоборот. Из-за неожиданного откровения, которое теперь лежало между ними тяжёлым, но странно тёплым комом. Не смотреть — чтобы никто не понял. Не прочитал по глазам этот секретный разговор. Это была тайна Лены и Юли. А теперь — ещё и Сони. У двери в зал Лена задержалась — вдохнула глубоко, вернула на лицо нейтральное выражение. В груди всё ещё колотилось, но теперь не от страха. Что-то будто сдвинулось внутри. Секрет стал реальностью — не только между ней и Юлей. И это пугало куда сильнее, чем холод на лестнице и внимательный взгляд подруги. Лена вошла в зал, будто нырнула в кипяток, от которого забурлила кожа. Воздух — густой, влажный, с запахом пота и магнезии — не давал пройти в себя, а только наоборот. Ребята возвращались на свои места: кто-то уже растягивался, кто-то поправлял волосы. Она чувствовала на себе взгляды — или ей казалось? Сердце всё ещё панически билось после разговора с Соней. — Повторяем «Там, где нет света», — громко сказал Иваныч, обыденно хлопнув в ладони. — Пара — Волкова и Катина, на центр. Остальные пары — по своим местам! У Лены мгновенно пересохло во рту. Вот и всё. Рано или поздно им бы всё равно нужно было прогнать этот номер, даже несмотря на то, что месяц назад он был идеально отработан. Месяц — это слишком много. Точнее, за этот месяц произошло слишком много. Она вышла в центр, чувствуя, как под ногами пружинит пол. Подняла голову и тут же заметила, как Соня сбоку от неё тихо хихикнула и подмигнула. Катина лишь сглотнула слюну и потупила взгляд в пол. Юля уже стояла в центре — собранная, холодная, будто и не было никакого «между». Волосы стянуты в забавный хвост. Её лицо было таким пустым, что Лена и не попыталась взглянуть на неё. Она только старалась не встречаться глазами. Музыка началась резко — знакомый тягучий бас, который пробирал до костей. Юля сделала шаг вперёд, движение плечом, потом — поворот, руки вверх. Лена откликнулась чуть запоздало, не попав в счёт. Тело не слушалось, будто кто-то держал изнутри, тянул за нити в груди. Она видела, как напрягается линия Юлиной шеи, как резко двигаются мышцы под кожей. Всё это раньше было естественным — ловить ритм вместе, чувствовать вес друг друга в каждом касании. Но сейчас это было чем-то иным. Ощущалось совсем не так, как прежде. Теперь мурашки бежали не от страха «не оправдать ожидания» или «испортить связку». Теперь это был другой страх. — Лена, перестань себя так вести, — прошипела Юля, не останавливаясь, в движении, тихо, но с таким нажимом, что рыжая дёрнулась. — Как я могу, после того как… — выдохнула Лена, не выдержав; глаза блеснули, но снова упали в пол. — Хватит, — Волкова сказала громче, резко, отрывисто — так, что несколько ребят глянули в их сторону с интересом. Юля будто поставила точку, и Лена почувствовала, как злость и растерянность смешались внутри. Она не поняла, что именно это значило, но приняла в штыки. Тело включилось, словно от спячки. Она вбросила энергию в движения, пошла быстрее Юли, чем нужно, руки резали воздух. Юля ответила тем же — синхрон, но жёсткий. Это был не тот танец, что они показывали на фестивале. Там ключом била химия — здесь энергия была словно чужая, совсем не их. Вокруг остальные тоже двигались, но напряжение в воздухе нарастало. — Смирнова, ты там что, спишь?! — Иваныч взвыл откуда-то сбоку, топнув ногой о пол. Ариша тихо выматерилась, пытаясь догнать остальные пары в движениях. — Волкова, что это? Ногу выше, выпрямляй! — Иван Николаевич перекрикивал музыку. Юля сжала губы в тонкую полоску и вскинула гранд батман, наморщившись. Гул голоса тренера вибрировал в стенах, будто удар в грудь. Кто-то из девчонок споткнулся, кто-то забыл движение — нервное напряжение росло лавиной. Казалось, ещё совсем немного — и огромный вал снега полетит на весь коллектив с неистовой силой. Иваныч стоял красный, как рак, со вспотевшим от злости лицом, явно не обещая ничего хорошего. — Алексеенко, я в тебя сейчас чем-нибудь запущу! Работай! — тренер уложил две руки на щеки и нахмурился сильнее прежнего. Лена чувствовала, как мышцы забиваются, как на лбу выступает пот. Краем глаза она видела, как ребята в панике пытаются не косячить, но месяц без прогона даёт о себе знать. Юля двигается рядом — всё ближе, всё резче, и в одном моменте — касание плечом, совсем случайное, но будто током пробило от неожиданности. Лена вздрогнула, сбилась с шага — и сразу резкий крик: — Катина, ты чего творишь?! Это пара! Думай, где ты находишься! Лена сжала зубы, вдохнула глубже, собралась. Музыка шла дальше, и теперь они с Юлей снова двигались синхронно, но будто на выдохе. Как будто через силу, сквозь боль. Только какую именно? Всё закончилось резко: финальным шагом и позировкой. Тишина. Только тяжёлое дыхание, и Иваныч, стоящий посреди зала, оценивающе смотрящий. — Ну хоть энергия появилась, — буркнул он, уже спокойнее. — Но это плохо. Вы делали в сто раз лучше. Будете повторять, пока не вспомните, как танцевали до этого. Он отвернулся, говоря что-то среднему составу, и в зале зашевелились: кто-то пошёл к зеркалу, кто-то — за бутылкой воды. Лена стояла, не двигаясь. Не могла не то что двигаться, она не могла дышать. Не хотела дышать. Юля прошла мимо, не глядя, плечом едва задела её и пошла дальше, к стене, к своей бутылке с теми чёткими буквами её фамилии. А Лена смотрела ей вслед, чувствуя, как дрожь не отпускает. Она и сама уже не знала, от чего именно дрожит: от усталости, от злости или от страха. Это была такая связующая комбинация, какую невозможно представить, не ощутив лично. Танец вроде бы получился. Сильный, даже злой. Но не такой. И внутри всё горело — и от усталости, и от того, что не может: не чувствовать, не говорить, не понять, где между ними теперь свет, а где — темнота. Они должны спасаться вместе из страшной темноты и идти к свету. Но как идти с тем, кто отталкивает? Отбрасывает твою руку, когда ты с таким трудом находишь его в непроглядной тьме? Говорит «хватит» на попытки спастись.

***

Зал снова дышал усталостью, той тяжёлой, плотной, почти осязаемой. Обыденной для контуровцев в последние несколько недель. После восьми подряд прогонов четырёх номеров все еле держались на ногах. Музыка стихла, румянец с щёк не рассеялся, и всем хотелось только одного — домой и под душ. Как можно скорее. И желательно телепортом до дома, чтобы не пришлось тащиться сквозь тяжёлые сугробы. Но Елена Владимировна звонко хлопнула в ладони: — Не разбегаемся! Примерка костюмов на «Болгарию». Сейчас всех посмотрю, пока не убежали. По залу прокатилась волна приглушённого стона, кто-то засмеялся — скорее истерично. Хореограф поставила на стол большой пакет, достала свёртки ткани. Под её глазами пролегла лёгкая синь, волосы выбились из пучка, но взгляд был всё тот же — цепкий, уверенный. — Знаете же, что сама сшила, — буркнула она, будто оправдываясь. — Если где не село — не ворчите, я не фабрика. — Владовна грустно усмехнулась, так, будто сама была собой недовольна. Она поочерёдно вызывала всех по фамилиям, раздавая костюмы, внутри которых была пришита крохотная бирочка, где от руки Елена Владимировна подписывала фамилии, чтобы не перепутать параметры. — Волкова, Осипова, Катина… Мельникова, подойди сюда, покажись. Так, стой… — она встала на цыпочки, поправляя лямку на сарафане. — Тут тебе подшить надо, видишь — болтается. Дома аккуратно подшей вот здесь, сантиметр, не больше. — Хореограф со знанием дела указала на крошечный кусочек на сарафане. — Ага, — кивнула Таня, держась за край юбки, чтобы не наступить на подол, уже представляя, что ту придётся укоротить. — И кнопочку сюда пришить, — добавила Елена Владимировна, ловко подцепив ткань ногтем. — Чтобы удобнее застёгивалось, а не мучиться перед каждым выходом. Кира возилась со шнуровкой, хореограф покачала головой, подошла ближе: — Дай сюда. Ты что, в первый раз шнурки видишь? — пробурчала, но пальцы мягко и быстро всё поправили. — Вот, теперь ровно. И держится. Кира выглядела, как всегда, угрюмо, но на мягкую улыбку Елены Владимировны не могла ответить иначе, как кивнуть и улыбнуться в ответ. Цой быстро поблагодарила и отошла к зеркалу. Лена стояла чуть в стороне, держа свой комплект — вишнёвый, красочный сарафан с вышитым золотом подолом и белую рубашку с широкими рукавами. Ткань пахла утюгом и мылом, была тёплой, будто сшитой с заботой. Наверняка, так и было. Для Лены всё время оставалось непонятным, почему у коллектива, который вроде как имеет хороший авторитет и отличных спонсоров, нет швеи. Почему Елена Владимировна всегда сидит ночами, расшивая кучу костюмов для всех ребят? Справедливости ради, хореограф так мучилась только с костюмами для старших. Для средних и младших либо брали уже старые, давно сшитые из костюмерки, либо нанимали временную швею. Возможно, это было её личное желание — чтобы лучше передать суть номера, воплотить своё видение через костюмы. Рядом Юля уже застёгивала пояс, и Елена Владимировна мельком заметила: — Тебе, Волкова, ничего не шить, всё по тебе. Как отливала. — Потом добавила с лёгкой усмешкой: — Хоть на обложку. Юля пожала плечами, но в уголках губ мелькнула улыбка. Совсем лёгкая, но сразу было понятно, что ей приятно. То ли комплимент, то ли само внимание. Парни примеряли белые рубахи с красной отделкой и тёмные жилетки. — У меня, кажется, плечо маловато, — заметил Артём, пытаясь пошевелить рукой. — Ничего, растянешь, — отмахнулась Елена Владимировна. — А если нет — завтра новые замеры сниму. Только не забудь подойти, я ж не помню наизусть вашу ширину плеч. Вы ещё и растёте не по дням, а по часам. По залу гулял тихий смех — усталый, но добрый. Кто-то поправлял рубашку, кто-то спорил о длине юбки. — Всё, на сегодня хватит. Костюмы аккуратно сложить, ничего не мять. Завтра снова прогоны. — Елена Владимировна обвела всех взглядом, выглядя так, словно это всё — её душа. Зал наполнился шорохом, переговорами, тихими смешками. Снаружи за окнами падал редкий снег, отражаясь в стёклах гирляндами, переливающимися яркими огоньками. В зале теперь царила по-настоящему зимняя пора, которую было не так легко заметить в череде сложных повторов танца. Усталость была липкой, но в ней было что-то тёплое — домашнее, как будто все они и правда стали одной семьёй, где ворчат, но любят. Лена была уверена, что ещё нигде и никогда она не приживалась так быстро. И никогда больше нигде не приживётся. Здесь было слишком «как дома». Несмотря на минусы. Минусы есть и в каждом доме.

***

После тренировки воздух улицы казался почти сладким — резким, свежим и пахнущим чем-то праздничным, даже если это и было самовнушение. Снег тихо хрустел под ногами, а свет от фонарей отражался от тонкого слоя льда на дороге. Ребята высыпались из Дворца гурьбой: кто-то застёгивал пуховик на ходу, кто-то натягивал варежки зубами, а кто-то весело размахивал портфелем с танцевальной обувью. Все усталые, но с тем особым настроением, когда декабрь, музыка ещё звенит в ушах, и впереди — каникулы и поездка. — Я больше не чувствую ног, — простонала Соня, подпрыгивая на месте и хмурясь. — Это потому что ты их где-то на болгарской хоре оставила, — хмыкнула Кира. — Зато Иваныч доволен, — отозвалась та, и Цой хихикнула, активно закивав. — «Булочная» ещё работает? — спросил Влад. — Самое время восполнить дефицит калорий в организме, пока ещё никто не ушёл. — А ты уверен, что тебе калории ещё влезут? — парировала Таня, улыбаясь и поправляя шапку с пушистым бубоном. — Конечно. Я стратегически освобождал место, — ухмыльнулся он. — Четыре часа тренировки не зря. — Подожди, вы серьёзно идёте есть? — удивилась Лена, вскинув брови. — Традиция, — отозвалась Юля, подтягивая шарф и завязывая его поближе к шее. — После последней декабрьской тренировки мы идём в булочную. А из-за поездки последняя тренировка выдастся где-то на вокзале, так почему бы не пойти сейчас? — О да, каждый канун Нового года ходим! Даже если ноги не держат, — добавила Соня, зевая от усталости. — Особенно если не держат. Толпа двинулась по тротуару — шумная, чуть разомлевшая от холода и вялости после репетиции. Кто-то кинул снежок, кто-то из парней напевал весёлую новогоднюю песенку про медведей. Лена вдруг поскользнулась на льду, едва не впечатавшись головой в промёрзший асфальт, и резко ухватилась за Юлю, идущую впереди неё. — Эй! Ты чё? — Юля успела подхватить, обняла за плечи, испугавшись, но быстро сообразила. — Осторожно. Лена отвела глаза, не решаясь встретиться с её взглядом, особенно сейчас, когда по совсем глупой причине вновь мешалась Юле под ногами. — Спасибо, — выдохнула Катина, осторожно перенося вес обратно на собственные ноги. — О-о-о, — протянул Влад, сразу подхватывая, — Да ладно, ребят, если хотели обнимашек — можно было и без каскадёрских трюков! — он обогнал девушек, продолжая идти вперёд спиной и забавно размахивая руками над головой. Все взорвались смехом. Соня тихонько фыркнула, прикрыв рот ладонью в белой варежке, Таня прыснула в шарф. Лена смутилась от неловкости, спрятав лицо в воротник. Вообще не смешно и глупо. Юля прищурилась, но ответила с ухмылкой: — Если бы ты так ловко танцевал, как шутишь, цены бы тебе не было. — Ладно-ладно, — поднял руки он, смеясь. — Просто наблюдение, не более! — Влад закатил глаза и тут же сам поскользнулся, вывернувшись вперёд и кое-как заново поймав равновесие. Юля ничего не сказала, но Алексеенко и сам рассмеялся так, что зазвенело в ушах. Они шли дальше — смеясь, толкая друг друга плечами, мешаясь редким прохожим, которые торопились обойти толпу. Кира, подбежав откуда-то сзади, подбросила горсть снега и попала Артёму в шею, который до этого кидал снежок в девушку. — Эй! — возмутился тот. — Я же не целился! — Синицын, прыгая на месте, изо всех сил пытался вытряхнуть холодный ком, нежданно прилетевший за шиворот. — Просто плохо метаешь, — сказала она с видом победителя, убегая вперёд толпы и хватая под руку Аришу, когда почувствовала, как теряет опору, попав ботинками на кусок льда. Лена тут же подметила, что впервые видела Цой такой активной и оживлённой. То ли она всегда такой была вне зала, то ли просто так радовалась походу в пекарню. Или же атмосфера праздника положительно влияла на девчонку. Но такой она нравилась Лене куда больше. У витрин кафе отражались гирлянды, в окнах пекарни уже стоял мягкий пар и пахло маслом. Когда добрались до булочной, стёкла уже были запотевшие, изнутри тянуло тёплым светом и запахом ванили. Рома распахнул дверь — зазвенел колокольчик, и тот первым влетел внутрь, будто спасаясь от холода, а за ним потянулись остальные. Лена зашла рядом с Юлей, чуть сбоку. Снег, упавший ей на волосы, неприятно утяжелял рыжие кудри, и Юля, словно услышав эту её мысль, вдруг протянула руку и стряхнула несколько хлопьев. — А то растает и будешь вся мокрая, — сказала Волкова тихо, даже не подняв глаз. Лена замерла, кивнула — и пошла дальше к ребятам, что уже стояли в очереди, глядя вперёд, стараясь не улыбнуться слишком явно.

***

Поздний вечер. В кабинете № 306 уже давно было тихо — лишь тусклые лампы над зеркалами да мягкое жужжание швейной машинки нарушали тишину. Всё здание словно спало — тихое и тёмное, только в коридоре третьего этажа из-под одной двери тонкой полоской лился неяркий свет. Елена Владимировна сидела прямо на полу, подогнув под себя ноги. Рядом неаккуратно валялись кучка белых юбок, нитки, булавки, лента с блёстками, и где-то там же стояла чашка давно остывшего чая, взятая вечером в буфете Дворца. Машинка стрекотала, ровно, упрямо, вырисовывая стежки на гладкой ткани. Из тренерской осторожно выходит Иван Николаевич — с кружкой в одной руке и с «родной» папкой в другой. В спортивной толстовке, потягивается и, заметив её, морщит лоб: — Кипер, ты какого чёрта до сих пор тут? Уже почти одиннадцать. — А кто это всё дошивать будет, ты? — устало улыбается Елена Владимировна, не поднимая головы. — Ехать через неделю, а у нас половина юбок не готова. Сроки поджимают. — Да ты себе срок подожмёшь, если так и дальше будешь, — Иван ставит кружку на пол, подходит ближе. — Иди домой, Лен, правда. — Домой… — она тихо усмехается, поправляя ткань, подкладывая её под швейную иглу. — Знаешь, когда у тебя под сорок человек детей, дом — он уже вот тут, — она кивает на зал, медленно моргая. — Ага, «детей», — Иван опирается на стену возле зеркала, глотает из кружки едва тёплый кофе. — Некоторые из твоих детей уже со своими романами и нервными срывами. — Не начинай, — вздыхает она, но мягко, почти с улыбкой. — Они просто растут. У каждого своя жизнь, своя история. — Вижу, как растут, — усмехается он. — Вот Таня с Владом уже как будто женаты: то ругаются, то мирятся. А Волкова с Леной… ты видела, как они последнее время? — Видела, — тихо говорит она, чуть опуская взгляд ниже ткани, на свои руки. — Там всё сложно. Подружатся, если сами захотят. — Ну да, у Юли всегда «всё сложно». Держится как танк, но я вижу — глаза у неё уставшие. Зато по документам к поездке всё сдала первой, как всегда. — Ответственная… и сильная, — отвечает Елена Владимировна, отрывая нить у края юбки зубами. — Но сила — штука коварная. Иногда кажется, что человек справляется, а на деле просто молчит. Он молчит, наблюдая, как она аккуратно откладывает готовую юбку, сворачивая и приглаживая сверху ткань. — Надо вовремя заметить, если кому-то из них нужна наша помощь, — добавляет она тихо. — Пока не поздно. — Вот ты и замечаешь, — кивает Иван. — Я — с криком, ты — с ниткой и поддержкой. Баланс, как говорится. Она хмыкает, отмахиваясь: — Баланс, ага. Только я уже три часа сижу, и этот баланс скоро перекосит в сторону остеохондроза. — Давай я помогу, — вдруг говорит он. — Ты? — она поднимает на него взгляд, прищурившись. — Ты в прошлый раз пуговицу к жилетке пришивал так, что её потом два дня отдирали, когда поняли, что не в том месте. — Зато с душой, — парирует он, усмехаясь. — Вот с душой и иди закрой зал, — улыбается она в ответ. Он уже почти уходит, но оборачивается в дверях, прищуриваясь: — Лен, ты за ними поглядывай, ладно? Особенно за всеми этими парочками. Боюсь, ещё сюрпризов наделают. — Слежу, — отвечает она тихо, словно сама не уверена. — Всегда слежу. Он уходит и замок в двери хрустит два раза, после чего слышно тихое шарканье по коридору, удаляющиеся шаги. Машинка снова оживает, наполняя комнату жужжанием. В зале становится тихо и уютно, будто это её маленький мир, где можно всё собрать, подшить, починить. Елена Владимировна чуть улыбается самой себе: устало, но с какой-то тёплой нежностью. Поколение за поколением. Ребята за ребятами. Воспоминания, мысли, чувства. Нити, которые не рвутся. Нити, которые, если попросят, она всегда готова помочь распутать.

***

Из булочной вышли всё той же толпой — кто с булочкой в руке, кто со стаканчиком кофе. Тёплый пар из дверей ударил в холодный воздух и мгновенно растворился в лёгкой метели. Снег ложился крупными хлопьями, цеплялся за волосы, за ресницы. Улица перед ребятами была почти пустой — только свет фонаря размыто падал на тротуар, делая снег янтарным. — Ладно, я направо, — сказала Соня, кутаясь в шарф. — Завтра же к восьми приходим, не забудьте. — Да-да, — отозвалась Таня. — Не проспи только сама. — Мельникова хохотнула, обняв Соню на прощание. Влад что-то спросил, взял у Тани её спортивную сумку, накинул на своё плечо, и они, громко попрощавшись со всеми, пошли прямо. Белов потоптался на месте, но, чуть подождав, пошёл за Таней и Владом, держась на приличном расстоянии. Ариша и Кира тоже попрощались и пошли во двор за пекарней, куда за ними должен был приехать папа Цой. Остались только Юля и Лена, стоя чуть поодаль от входа, где ветер не так сильно цапал по щекам. Юля сунула руки в карманы пуховика, потопталась на месте, будто решая — идти ли. — Эй, стой! — окликает она, когда Катина уже разворачивается в сторону своего дома. Голос звучит хрипловато, уставший после долгого дня. — Я тебя провожу. — Зачем? — Лена оборачивается, удивлённая. — Мне в твою сторону, — отвечает Юля. — У бабушки квартира там. Всё равно по пути. Они идут рядом, по скрипучему свежему снегу. Воздух колючий от мороза — под фонарями видно, как изо рта идёт пар. Несколько машин проезжают мимо, на окнах домов и уже закрытых магазинов мигают яркие гирлянды. Снег ложится им на плечи, спадает на волосы. Юля встряхивает капюшон, потом бросает через плечо: — Сегодня нормально отработали. Хоть не завалили. — Угу, — кивает Лена. — Только я всё равно чувствую себя деревянной. Юля чуть поворачивает голову, не сбавляя шага, и отвечает: — Это потому что ты всё время держишь себя. — В смысле? — Ну… видно, что стараешься быть правильной. Даже когда не нужно. Лена морщит лоб, пытаясь понять смысл слов, но голова уже не варит. Как понять — когда не нужно? — А что, это плохо? — Иногда мешает, — пожимает плечами Юля, упрямо глядя на ботинки. — Когда слишком стараешься — теряешь естественность. Идут дальше. Рядом проезжает трамвай, скрипят тормоза; Лена на автомате жмурится от громкого звука совсем рядом. — А ты, значит, не стараешься? — с лёгкой усмешкой спрашивает она, пиная кусочек льда на тротуаре. — Я просто делаю, — спокойно отвечает Юля. — Потом уже думаю, что наделала. Лена улыбается — ощущает какую-то странную искренность, но в голосе появляется мягкость: — Тебе не страшно? Юля хмыкает, не сразу отвечает; пару минут тишины окутывают улицу, словно на несколько километров вперёд. — Всегда страшно. Просто я привыкла делать вид, что нет. Под ногами хруст снега и кромки льда, дыхание обжигает холодный воздух. Улица тонет в свете фонарей; каждый шаг кажется громче обычного. Вокруг всё тихо и пусто — будто сам город знал, что им нужно побыть наедине. Где-то во дворах слышится лай собак, по спине бегут мурашки. Мороз крепчает. У Лены краснеют щёки и нос. Юля замечает и подвигается ближе, будто совсем случайно. Юля вдруг останавливается и говорит ровнее, будто решаясь: — Слушай, я не знаю, как всё это должно быть. Правильно или неправильно — вообще без понятия. — Волкова облизывает губы, зная, что на морозе так делать не стоит. — Про что ты? — Лена приподнимает брови, чувствуя, как сердце словно моторчик заводится, ускоряясь. — Про всё. Про нас. Про… — Юля обрывает фразу, щёлкает языком, отводит взгляд. — Неважно. — И резко продолжает идти, сжав челюсть и глядя только вперёд. — Нет, скажи. — Лена подходит ближе, всматривается, надеется увидеть ответ хотя бы во взгляде. — Просто… — Юля на секунду замирает. — Я не умею по-другому. Когда мне кто-то нравится — я теряюсь. Думаю, что лучше отстраниться, чем, возможно, всё испортить. Лена медленно выдыхает, поднимает глаза в небо, вглядывается в почти полную луну. — А если уже испортила? — Тогда поздно жалеть, — Юля вдруг смеётся, но глаза усталые, слишком честные, а Лене даже не хочется отвечать. Катина вдруг понимает, что не заметила, как они уже дошли до места, где нужно свернуть с главной улицы в свой двор. Освещённая кучей фонарей и гирлянд улица резко контрастирует с тёмной глубиной двора, где свет струится лишь из нескольких окон. Они стоят близко. Между ними пар от дыхания, воздух будто подпрыгивает. Лена чувствует, как сердце стучит в горле, а внутри что-то давит слишком сильно, щемяще отзывается в кончиках пальцев. Юля смотрит прямо и взгляд серьёзный, почти взрослый. — Не смотри так, — шепчет Лена, хочет пошутить, но выходит неловко. — А как? — тихо отвечает Юля, шурша руками в карманах. Мгновение висит между ними. Юля будто собирается сделать шаг ближе, но сдерживается. — Ну, я пошла, — говорит Лена, чуть опуская глаза. — Угу, — отвечает Юля. Не двигается. Между ними вдруг сжимается воздух — становится тесно. Юля делает полшага ближе, дыхание видно в холоде, щёки розовеют, хочется закутаться в шарф посильнее. — Катина… — тихо, почти шёпотом. Лена поднимает глаза, ловит взгляд в упор. И миг будто растягивается: всё вокруг расплывается, остаются только они и снег, что падает на волосы и плечи. Юля хочет сказать ещё что-то, может, шагнуть, но Лена внезапно отступает, опускает глаза. — Мне пора, — почти шепчет, не глядя на Юлю. — Ладно, — глухо отвечает Юля, коротко кивает, будто возвращаясь в реальность. Лена улыбается неловко, благодарно: — Спасибо, что проводила. — Иди уже. А то простудишься, — Юля кивает, но звучит неожиданно мягко. Лена поворачивается ко двору, делает пару шагов. Сердце бьётся где-то в горле. Чувствует взгляд Юли на спине, и не оборачивается, пока не скрывается в темноте. Когда всё-таки оглядывается, Юля всё ещё стоит под фонарём, с руками в карманах, с приподнятыми плечами, глядя куда-то вверх, прямо в падающий снег. Свет мягко ложится на её лицо, на ресницы. На секунду Лене кажется, что она улыбается. А потом просто идёт прочь. А Лене почему-то не хочется идти домой. Хочется развернуться, как можно скорее догнать Юлю и сказать ей что-нибудь важное. Она не знает, что именно — просто хочет, чтобы могла сказать хоть что-то, что будет стоить внимания. Лишь бы Юля решила, что если не сама Лена, то хотя бы её слова имеют значение. Лена вошла в подъезд. Дверь за спиной закрылась с глухим хлопком, отрезав уличный холод. В нос ударил запах пыли и мокрой краски; лампа под потолком, и без того еле светящаяся, мигала, будто уже засыпая в этот поздний вечер пятницы. Катина прислонилась спиной к ледяной стене, медленно выдохнула, словно отпустила часть себя. Перед глазами всё ещё стояла Юля — с тем упрямым взглядом, в котором пряталось что-то тёплое, непривычное. Эта неуверенность, которую Юля пыталась спрятать за короткими словами. Кроткий страх и такое же, как у самой Лены, непонимание. Лена прикрыла глаза. Сердце всё ещё билось слишком громко — будто она бежала. Раньше это был бег, чтобы спастись, а теперь — будто догонялки. Имело ли это смысл? Иногда всё меняется не после громких слов, а после короткого взгляда — где-то между шагами по снегу и неловкой паузой у двора. Она слабо улыбнулась, толкнула дверь вглубь подъезда и быстро поднялась по лестнице. А снег за окном всё падал и падал — будто время на секунду замерло, давая им обеим передышку перед тем, что должно случиться дальше. Лена чувствовала по немеющим кончикам пальцев, что что-то случится. Хорошее или плохое?..