Внутри тебя - 1

МАЮ

      По вине Эваллё у Маю совершенно не было настроения. Даже если парень работал, с трудом верилось, что тот не смог поменяться сменами. Эваллё просто не захотел прийти, и это после того, как он убедил парня хотя бы для вида появиться на празднике. День был испорчен.       Последние недели и так были слишком напряженными, а все благодаря Рону и его папаше, который обратился в полицию и привлек своего адвоката. К счастью, доказательств против Эваллё и Ионэ у них не было: парни сработали чисто, продумав все до мелочей, — однако, дело пока не было закрыто. Маю был счастлив уже от того, что учебный год закончился и не нужно каждый день сталкиваться с Роном и терпеть его полный неприязни взгляд.       Все эти дни Маю только и мог думать, как о поступке Эваллё. Он окончательно потерял сон, писал парню по двадцать раз на дню, чтобы узнать, все ли с тем в порядке и не объявилась ли полиция или Рон со своими дружками. С другой стороны, ощущал невероятное тепло и радость, казалось, он влюбился еще сильнее.       А потом Эваллё все испортил. Один чертов день в году! Он не захотел проявить к Сатину хоть немного доброты и понимания!       День рождения Сатина был в самом начале лета. В пятницу пятого они устроили шикарное домашнее пиршество. Рабия, Тина и девочки, работавшие в кофейне, приготовили целый воз закусок. Накануне Рабия испекла летний праздничный торт, ориентируясь на вкусы Сатина. Втроем с Фреей и Тео они украсили весь первый этаж, в том числе кофейню. Надували эти несчастные шарики до потери пульса, развешивали поздравительные гирлянды, делали небольшую перестановку… Вся гостиная оказалась завалена подарками фанатов, присланными на адрес офиса госпожи Мякеля, менеджера группы, а также на адрес еще одной студии в Хельсинки, принадлежавшей директору проекта.       Несмотря на внешнюю показушность и даже пафосность, Тео оказался очень прост в общении, с ним не нужно было думать, чем заполнить паузы в разговоре. За последнее время Маю привык к парню и перестал воспринимать Тео как какое-то дополнение к отцу.       Маю не понимал, как можно любить сразу двоих, при этом иметь семью… но живой пример находился прямо перед ним. Что если Эваллё заведет семью с Аулис и продолжит спать с Ионэ? Как такие отношения вообще можно понять?       Вопреки опасениям, что поведение Тео будет таким же вызывающим, как на сцене или на вечеринках, и им всем придется наблюдать бесконечные телячьи нежности, в домашнем кругу Тео вел себя намного скромнее. Маю даже не заметил, чтобы они с отцом оставались наедине хотя бы на минуту. В конце концов, он просто выкинул эти мысли из головы и стал брать пример с Рабии, которая относилась к Тео, скорее, как к младшему брату и очень талантливому парню. Ранние убеждения, что Теунис сделал себе имя через постель, теперь казались бредовыми, и Маю проникался все большей симпатией к этому человеку. Он помогал Тео адаптироваться, помогал прочитать или перевести, если что требовалось, с удовольствием общался и рассказывал о жизни в Финляндии. Ему всегда нравились иностранцы, к тому же когда еще он сможет попрактиковаться в английском?       Днем к ним нагрянули друзья: две семейные пары с детьми, собаками, подарочными коробками, шарами и дорогим элитным алкоголем — сразу же создав море шума. Договорились встретиться вечером в клубе. Когда компания испарилась, сразу стало тише.       Позже приехал старший брат Тео — Лоуи, и Клиф Рантала с женой. Валто и парни из группы со своими дамами должны были подъехать сразу в клуб. Фрея уже все уши прожужжала про этот клуб — вот кому не терпелось оторваться на дискотеке.       Клиф с супругой привезли высокого — в человеческий рост — тощего дедульку в смокинге, полностью состоящего из воздушных шариков и чем-то похожего на персонажа из мультфильмов «Pixar». Это было поздравление-прикол для Сатина, которому исполнилось тридцать семь лет. Все долго ржали над приколом, шутка показалась как нельзя кстати. Маю же, считавшего отца бессмертным и вечно молодым, сюрприз друзей довел до икоты. Он так долго и сильно смеялся, что потом мучился от этой проклятой икоты до тех пор, пока не выпил таблетку для желудка.       Маю сам не заметил, как начал заливать тоску по Эваллё мартини, которое безумно понравилось им с сестрой. К вечеру он уже изрядно набрался и понял, что не хочет ни в какой клуб. Тем более Эваллё там все равно не будет, да и перспектива провести ночь в огромной пьяной компании его совсем не привлекала. Он никогда не пил много (ну пара вечеринок в театралке не в счет), сегодняшний день был исключением.       Уже порядком объевшись, Маю зашел в гостиную, где увидел свое же недовольное лицо на экране плазмы. Маю узнал себя в трехлетнем возрасте. Мелкий, пухлощекий, надутый пацан сверкал глазищами, наткнувшись на целующихся родителей. Да и не то чтобы целующихся: просто Рабия чмокнула Сатина в губы, но он в детстве терпеть не мог все эти «взрослые» нежности. На пленке была нарезка из серии моментов, когда Маю сталкивался с родителями, которые либо целовались, либо обнимались, — и корчил рожицу. Автором идеи была прабабушка Стеф, а потом уже все подряд — многие друзья семьи, родня — начали подлавливать эти моменты и снимать на камеру, чтобы потом сделать одно полноценное видео.       Самое смешное, что сейчас он точно так же хмурил лоб и морщил нос, как в детстве. Разве что пухлые щеки пропали.       Маю демонстративно фыркнул.       Когда он прошел в комнату, все разом обернулись на него. Смейтесь-смейтесь. Как будто сами не были маленькими!       Маю прекрасно помнил эти кадры, когда монтировал видео, но, похоже, алкоголь подействовал на него как-то не так: уже совсем не хотелось принимать участия во всеобщем веселье, и он мрачно уставился на экран.       Несмотря на то, что все пришли в восторг и умиление от видео, Маю постоянно ловил себя на мысли, что все смеются над ним всерьез. Дурацкое мартини! Оно во всем виновато!       Когда на экране возник маленький Эваллё со своим родным отцом и новоявленной мачехой, у Маю екнуло в груди. Горло перехватило спазмом, и Маю заморгал, пытаясь справиться с эмоциями. Кадры были сняты незадолго до трагедии, когда на горнолыжном курорте погиб отец Эваллё. Непривычно молодая Тина, необычайно самостоятельный ребенок и вечно улыбающийся бородатый мужчина с обветренным лицом — той давней холодной зимой на Рождество. Во время монтажа Маю пересмотрел эти кадры несколько раз. Много украшений, разноцветных гирлянд, подарков под елкой, игр во дворе и просто море снега. Особняк Холовора светился праздничными огнями, повсюду играла рождественская музыка, на улице счастливые дети устраивали свои шумные игры.       Потом день рождения Фреи в конце января, и орава гостей, среди которых не меньше десятка орущих проказников из детсадовской группы. Фрея всегда была принцессой из страны фей, родители и прабабушка Стеф не жалели ничего для любимого чада.       Маю долго смеялся со всеми, наблюдая, как на видео насупленный темноволосый мальчик двух лет внимательно изучает подарки сестры. Его хватает ровно до тех пор, пока Фрея не открыла самую большую и красивую коробку — подарок от родителей Эваллё — и тогда при виде целого сказочного королевства у Маю начинается истерика. В следующий момент камера берет крупным планом лицо Фреи, девочка с серьезным видом обещает Маю поделиться с ним игрушками, после чего истерика сразу прекращается. На заднем плане взрослые ухахатываются, а взрослому Маю даже становится обидно за себя ребенка: из всех только сестра поддержала его.       Маю прятал взгляд и пытался стать частью винтажной обивки дивана. Старые видеозаписи растрогали до слез, разбередив что-то глубоко внутри, заставив ностальгировать по чему-то давно ушедшему. Так хотелось, чтобы Эваллё разделил с ним это чувство, но Маю знал, что это невозможно.       Взглянул на дисплей телефона (ноль сообщений). К счастью, Сатин больше не поднимал больную тему, всячески игнорирую новый гаджет Маю. Похоже, проблема была исчерпана.       Все-таки он высидел большую часть, комментируя видео и шутя вместе с остальными. Угощаясь сладостями, которые Рабия с Тиной приготовили на десерт, запивая все это мартини и заедая ананасом. Казалось, еще чуть-чуть и он лопнет.       Тина включила фильм со свадьбы. Сколько впечатлений тут было! Все говорили одновременно и на повышенных от выпитого тонах — у Маю уже гудело в ушах.       Сатин и Рабия поженились летом, когда Маю было уже четыре; в августе Эваллё должен был пойти в первый класс. Шикарное платье Рабии цвета кремового айвори, оттеняющее ее загорелую кожу и непривычно длинные каштановые волосы, уложенные в высокую прическу с открытым лбом. У невесты было второе платье — на вечер: черное с белыми акцентами и без рукавов, сшитое на заказ и стоившее как весь банкетный стол. Все трое — он с сестрой и Эваллё — нарядно одетые, в окружении родственников и друзей на свадьбе родителей. Только бабушка с дедушкой не пришли, они перестали общаться с Сатином почти сразу, как прабабушка Стеф забрала его к себе. Она словно спасала Сатина от ненависти собственных родителей. Маю всегда воспринимал прапрабабушку как спасителя. Если бы не Стеф, они с Фреей могли бы вообще не появиться на свет. Родители Сатина бы точно настояли на аборте.       Ха! Если бы бабушка Гвен — стервозная мать Сатина — знала бы обо всех отклонениях Маю, она бы точно запихнула внука в клинику. Как-то, пару недель назад Сатин признался, что Гвен знала об аномалии его глаз, как и о том, что произошло с ним в тринадцать лет — что сильно усложнило его отношения с родителями. Также Сатин рассказал то, о чем значительно позже узнал от собственной бабушки: Гвен требовала ответов от нее и ее мужа-ученого, она требовала разъяснить, почему ее сын ненормален. Но те просто выставили Гвен за порог, спрятав Сатина от нее за семью замками и пригрозив адвокатом, если она попытается хоть как-то навредить Сатину или отправить его к специалисту на лечение. Маю потрясла эта история до глубины души, и теперь, каждый раз вспоминая Гвен, он думал о том, через что пришлось пройти его отцу. Да, в их семье всегда царил матриархат.       После переезда в особняк Стеф жизнь Сатина резко поменяла курс. Госпожа Стефания со всей увлеченностью принялась лепить из зажатого и растерянного подростка суперзвезду.       В начале пленки был и прадедушка, и совсем пожилые родственники, которых Маю почти не знал. Столько воспоминаний навалилось — Маю пытался вспомнить давно забытые лица. К сожалению, прадед рано умер, Маю тогда даже еще не научился плакать на похоронах.       Наблюдая краем глаза за тем, как Рабия и Сатин общаются с Тео, а Сатин параллельно переводит парню некоторые фразы из видео, Маю готов был уже расплакаться, что Эваллё не участвует в теплом семейном празднике. Даже Тина, которая не всегда ладила с Сатином, сегодня не поехала на работу. Весь оставшийся вечер Маю штормило: его настроение то подскакивало до отметки истерического веселья, то падало до нуля, и он готов был уйти в свою комнату, запереться и дать волю слезам. Ну почему Эваллё не может не усложнять всем жизнь? Почему он просто не может вести себя с ним так же нежно и заботливо, как Сатин — с Тео или Рабией? Ему обязательно нужно куда-то пропадать и создавать всем проблемы!       Вместе с тем Маю понимал, насколько притянуты за уши его претензии. Эваллё ушел, чтобы в доме наконец-то воцарился мир. Надо признаться, он уже и сам успел привыкнуть к тому, что не слышит постоянной ругани и мата. И Эваллё всегда беспокоился о нем, парень ввязался в его разборки с Роном, осознанно пошел на риск ради него. В любой момент Эваллё мог позвонить и узнать, как у него дела. А он… он думает только о себе! Не понимая, насколько важна для Эваллё независимость. Постоянно забывает, что у Эваллё есть своя личная жизнь, которую он просто не в состоянии понять. Наверное, он действительно ведет себя как подросток, не знающий жизни и во всем полагающийся на родителей.       Маю периодически брал трубку, чтобы заплетающимся языком принять поздравления от соседей и многочисленных друзей Сатина по всему миру. Пару раз даже ответил с мобильного отца, когда тот был занят.       Перед самым уходом родителей объявились соседи и принесли ягодный пирог, который сразу заприметил для себя Маю.       — Ты точно не хочешь поехать с нами? — уже не в первый раз спросила Рабия, накладывая вечерний макияж напротив трюмо у себя в спальне.       — Мне хватит, — не в первый раз заверил Маю. Он основательно накидался. Пора бы уже остановиться.       — Сейчас каникулы — оторвись, отвлеки себя. И твоя сестра поедет.       — Вот не сомневался! Ну, пока! — напоследок взглянув на мать — в каком-то просто сногсшибательном искрящемся золотом, полупрозрачном платье со шлейфом в пол и открытой спиной — и цепляясь за дверной косяк, выскользнул в коридор. Потом вернулся и, приобняв Рабию за плечи, пожелал ей и Сатину хорошего вечера.       — Да что с тобой сегодня такое? — растерялась Рабия, глядя на него снизу-верх. — Маю, я серьезно. Все в порядке?       — Блин, все прекрасно! Просто… все немного не так, как я планировал.       — Только без глупостей. — Рабия была его матерью, быть может, она почувствовала что-то. У Маю не было ответа на этот вопрос.       — Платье просто супер… Я люблю тебя, — и выскочил за дверь.       Избежав дальнейших уговоров, Маю скрылся у себя в комнате и закрыл дверь. С первого этажа доносились голоса и смех. Пару раз к нему заглядывал кто-то из родных — Маю сидел на кровати с макбуком, делая вид, что занят чем-то важным (он даже не включил ноут). Заранее он наносил в спальню снеков и захватил одну из бутылок с остатками мартини, которое смешал со швепс, и теперь время от времени прикладывался к бокалу, мучаясь ожиданием.       Маю старался дышать размеренно — раз решил, нельзя идти на попятную. События последних недель, поведение Эваллё, та непробиваемая стена, которая всякий раз возникала между ними, несмотря на все старания Маю, — должно быть, все это послужило причиной того, что он собирался сделать.       Маю беспокоился об Эваллё, жалел, что не может никак повлиять на него, жалел, что Эваллё сейчас нет рядом, мечтал его увидеть, чувствовал стыд перед самим собой из-за того, что не оправдал собственных ожиданий и не смог сделать праздник для Сатина именно таким, каким его отец заслуживал. Эти мысли весь день преследовали Маю, и под вечер он уже готов был взорваться. Все, что ему сейчас требовалось — поговорить с кем-то, кто смог бы понять его.       Маю устал от неопределенности. Сейчас как никогда он нуждался в ответах. И помочь ему мог только один человек.       Почти месяц он держал при себе визитку Стенвалля, словно боялся, что кто-то увидит ее и отберет, не рассказывал о ней даже Эваллё. Он буквально ощущал, как злосчастный кусок пластика жжет его через толстую ткань рюкзака, сквозь одежду, прожигает его насквозь, напоминая о себе. В конце концов, он решил, что должен попробовать поговорить с профессором и выяснить, что тому известно.       Дождался, пока закроется входная дверь и вокруг воцарится гробовая тишина. Во всем доме он остался один. Никто не зайдет в его комнату и не помешает ему.       Этот день рождения стал последней каплей: Эваллё всегда такой заботливый и чуткий по отношению к нему сегодня просто уничтожил все светлое, что еще удерживало Маю в шаге от пропасти — от безудержного отчаяния и паники.       Если бы не опьянение, едва бы он решился. Градус в крови придал смелости — страха почти не было, когда он набирал номер с визитной карточки. Маю с трудом фокусировал взгляд, цифры двоились перед глазами — в какой-то момент даже стало смешно. Пьяно ухмыляясь, он все же совершил исходящий звонок. Включил громкую связь и, слушая неприятные безжизненные гудки, потянулся к письменному столу за бокалом мартини. Тарелку с кокосовыми креветками и сладким соусом он положил на покрывало рядом с собой.       В комнате мерцали светодиодные свечи и гирлянды, в том числе любимый силиконовый ночник в виде Муми-тролля. Как последний трус, пытался раствориться в полумраке, стать невидимкой, как будто профессор мог его не только слышать, но и видеть.       На коже проступил ледяной пот, волосы прилипли к шее. После восьмого гудка ладони стали до того влажными, что стало сложно держать бокал. Маю, сам того не замечая, объедал нижнюю губу. Ему даже в голову не приходило, что профессор может оказаться занят или не один, или что время не самое подходящее для звонка.       — Доброй ночи, Майре, — вдруг раздался леденящий кровь голос из динамика, и Маю едва не опрокинул коктейль на покрывало.       — Вы что, ждали, что я позвоню? — заплетающимся языком выдал Маю.       — Скажем так, прошел месяц, но я не терял надежды. Я слишком хорошо тебя знаю, я ждал, пока ты созреешь для этого разговора.       — Так, стоп… помедленнее, — пробубнил он, пытаясь мыслить цельно. — Вы так быстро говорите…       — Ты пьян? — в голосе Айнмере послышалось удивление.       Маю захрустел креветкой в сладком соусе.       — У отца день рождения, ну да, несколько часов назад он типа родился, — брякнул в ответ, хотя совсем не собирался оправдываться. Да кто он такой, чтобы перед ним оправдываться?! Он делает из людей стейки и запивает их коллекционным вином!       — Передай мои поздравления, — судя по тону, Стенвалль развеселился.       — Да вы с ума сошли! Он не знает, что я с вами говорю. Короче… — Маю сделал быстрый глоток коктейля, чуть не подавившись, и стянул худи через голову, оставшись в одной футболке с динозавром и джинсах. — Вы должны знать. Я попробовал — и ничего. Я хотел применить на нем свои способности…       — Майре, — перебил его Стенвалль, — ты хотел воздействовать на родного отца?       — Но у меня ничего не вышло! Почему? — почти плачущим голосом выдавил Маю, чувствуя, что его начинает крыть от выпитого. — Почему я не могу воздействовать на отца? Я хотел помирить их с… с моим парнем. — Маю аж самому стало страшно от сказанного, но ему до ужаса понравилось, как это прозвучало.       — Ты хочешь встретиться?       — Хмм, я не уверен… я приведу полицию, человек десять…       — Ты готов к тому, что на твоей совести окажется десять жизней?       — Я…       — Сейчас ты один?       — А что? Примчитесь и перережете мне горло, как свинье? Или свиней убивают по-другому? Кстати, я вас не отвлекаю от ужина, профессор?       — Имей уважение, Майре.       — К кому? К вам?! — Маю чувствовал, что его заносит и надо бы сбавить тон, однако он-то и в нормальном состоянии обычно контролировал себя с трудом, а уж по пьяни…       — Мы можем поговорить через скайп? — вопрос нарушил вялотекущие мысли. От неожиданной просьбы Маю пробрал холодок.       — Легко, — зашевелившись, Маю потянулся к макбуку. Меньше всего он хотел показывать, насколько боится своего бывшего профессора. Пускай тот полюбуется на него и поймет, что Маю — настоящий мужчина, которого так просто не запугать.       В крови подскочил адреналин, пальцы подрагивали от нетерпения. Через полминуты на экране макбука возникло лицо Стенвалля. Маю жадно вглядывался в обстановку за спиной профессора, мгновенно узнав личные апартаменты учителя тире заместителя директора, состоящие из кабинета с небольшой библиотекой, спальни и собственной ванной, куда Маю однажды по ошибке сунул нос, перепутав дверь. Сейчас Айнмере находился в своем кабинете, сидя на вполне современном кожаном кресле с высокой спинкой. Тонкие губы сжаты в линию; кожа лица светлая, слегка загрубевшая от частого бритья; белые волосы, как и всегда, гладко зачесаны назад; глаза настолько прозрачные, что не понять — голубые они или серые. Просто удивительно, как он давно не видел это лицо, хотя прошел всего месяц, но казалось — больше. Насколько всем известно, Айнмере рано начал работать в школе, но настоящий возраст профессора не знал никто из учащихся.       — Кстати, не советую тебе записывать этот разговор или звонить в полицию. Я согласен выслушать тебя, если ты в свою очередь не будешь нарушать наш уговор. Мы говорили об этом с тобой в гимназии. Мое единственное условие — не делать глупостей.       — Вы прям как моя мать. — Маю опрокинул в себя остатки мартини и облизал губы, при этом он не сводил наглого взгляда с профессора. Пузырьки газировки защекотали нос и нёбо, и Маю слегка поморщился. — Моя жизнь — это одна сплошная глупость. Я какое-то отклонение от нормы. — Он не собирался изливать душу человеку, который пугал его до икоты, до мурашек, до крика посреди ночи, но алкоголь полностью развязал этот дурацкий язык.       На самом деле у него была идея отправить полицию по горячим следам — Стенвалль, казалось, читал его мысли — но страх за свою семью и, чего таить, за собственную шкуру не позволял ему совершить эту ошибку. А Маю не сомневался, что ошибка обойдется ему ой как дорого. К тому же Айнмере был единственным, кто хоть что-то понимал.       Маю взял в руки силиконовый ночник в виде Муми-тролля и принялся вертеть в ладонях. Он обожал Муми-троллей, в комнате лежало несколько игрушек, перевезенных из особняка, которые всегда поднимали ему настроение. Маю нарочно расположился таким образом, чтобы детский ночник не попал в камеру. Ему необходимо было чем-то занять руки и минимизировать стресс.       — Объясните так, чтобы я понял. Вы мне инфу, а я обещаю, что никак не запишу наш разговор и не передам его полиции. Профессор, я не понимаю, почему ничего не произошло. В школе я вывел из строя сразу трех мудозвонов… я просто пффф… Хотите знать, что я представил, когда причинял им боль? У меня был хороший учитель по части изуверств, — почти выкрикнул Маю, чувствуя, как бешено стучит сердце.       — Интересно… Ты принимаешь меня за серийного маньяка, — констатировал Стенвалль. Бинго! Получите ваш приз! — Я прекрасно представляю, на что ты способен уже сейчас.       — По-вашему, я нездоров?       — Странно слышать от тебя этот вопрос, учитывая то, какого мнения ты обо мне.       — Кажется, они не поняли, что это я. Ну я о тех парнях из моей школы.       — Ты здоров, Майре, но ты другой, — прервал его лепет профессор. — По крайней мере, в твоем здоровье я не сомневаюсь. — Неожиданно тон мужчины изменился: Стенвалль заговорил быстро, по-деловому; от его льдистого взгляда по голым рукам поползли мурашки. — Представь, что ты унаследовал частично сущность, которой не должно быть. Клетки. Мутация. Ты носитель этих клеток. Благодаря чему ты способен передавать мысленные образы и даже ощущения. Неверно называть это способностями, скорее, это инстинкты. Защитно-оборонительные. Ты был рожден таким, и ты ничего не можешь изменить. В тебе ДНК захватчика.       Так и знал, что не поверит ни единому слову. Маю все ждал момента, когда сможет подловить профессора на лжи. Он даже почувствовал азарт.       — А где же сам захватчик? — резковато поинтересовался.       — Ты видишь его каждый день. — Маю до того глубоко вогнал ногти в силиконовый ночник, что на том наверняка остались следы.       Стенвалль подался вперед, переплетая пальцы рук. Маю обдало холодом, и он дернул плечом.       — Он находится в теле твоего отца. Вернее, в том теле, которое было использовано под нужды захватчика. «Я» твоего отца — это «Я» захватчика, вживленного в человеческую оболочку. Поэтому ты не можешь воздействовать на него, как и на любую другую особь своей касты. Это базовые настройки твоей ДНК.       — Мой папа захватил…       — Не так. Захватчик был вживлен в тело, либо занял его по своей воле — в конкретном данном случае это мне неизвестно. Он стал единым целым с тем, кем раньше было тело. Захватчик полностью адаптировал мозг под себя и врос в клетки тела. Так родилось новое «Я» — новая личность. Используя свои собственные возможности — особи — и человеческие, новое «Я» начало подстраиваться под новый мир и новую оболочку, став тем, чем оно есть сейчас. Проще говоря, особь подстраивается под окружающую среду, используя человеческий мозг, ум, тело. Захватчик подобен раку, он разрастается на уровне клеток, вынуждая человеческий организм мутировать. Особь учится думать как человек. — Возникла пауза, после которой Стенвалль добавил: — Повторю еще раз другими словами. Личность твоего отца — это личность захватчика, который захватил тело и внедрил свои клетки. Теперь понятно? А позже родились вы с сестрой. Твоя мать — обычная женщина. Я так понимаю, она ничего не знает об этом.       — Сатин ничего…       — У твоего отца заблокирована та часть мозга, которая отвечает за память особи. Иногда такое случается, и особь начинает считать себя человеком, чье тело занимает, она вовсю использует память человека. Почему так происходит — до конца не изучено.       — Но почему? Он же может вспомнить?       — Существует гипотеза. Что ж… травма головы или хирургическое вмешательство может спровоцировать память захватчика. Я говорю только о самых крайних и радикальных способах. К твоему отцу это неприменимо, поэтому шанс вспомнить ничтожный. Даже если у него есть такие же способности, как у тебя, они сейчас заблокированы его же мозгом.       — Откуда? Откуда это все? Вы должны мне сказать! Кем изучено? Откуда вы столько знаете?       — Достаточно того, что я уже сказал.       — У моей сестры есть способности? — грубо перебил Маю.       — Майре, я не знаю этого. В академии я наблюдал за тобой, я знал, кем является твой отец. Твои способности напрямую зависят от гормонального фона и сейчас крайне нестабильны. Таких детей, как ты, практически не существует, вы мало изучены, а большинство данных засекречено, поэтому я не знаю всего наверняка.       Маю подтянул колено к груди и, облокотившись, запустил пальцы в укладку. Он прижал горячую ладонь к вспотевшему лбу, перебирая пряди волос.       — Я не понимаю, это же мой отец…       — Я не спорю, он действительно твой отец, физически. Но его мозг захватили чужеродные клетки.       — Заткнитесь! — заорал Маю, хватаясь за макбук. Он был готов расшибить его об стену. Маю приблизил лицо к экрану: — Вы ничего не докажете! Что за херню вы несете тут, профессор? Оставьте меня и мою семью в покое! Иначе я приду к вам, и вы пожалеете…       — Я предоставлю тебе наглядный пример, — отрезал Стенвалль. — Ты убедишься сам.       Маю размазывал слезы по лицу, те лились градом, и он не мог никак остановить их. Он ненавидел Стенвалля, презирал его за ложь, за извращенные выдумки, за тот страх, что непрерывно испытывал сам. Незаметно для Айнмере Маю потянулся за телефоном, собираясь вызвать полицию. Сердце стучало где-то в горле; пальцы сделались ледяными. Разговор был на записи; нужно заставить профессора признаться в убийствах людей, и тогда можно использовать его слова в качестве улики.       — Майре, — окликнул его Стенвалль, и Маю вздрогнул, выронив телефон на кровать. — Что ты сделал в школе?       — Я наслал образы на трех мудаков, — на автопилоте ответил Маю. — Заставил их испытывать боль.       — Как ты это сделал?       — Сосредоточился, и я… был спокоен. У меня ничего не выходит, если я стрессую.       — Захватчики не подвержены эмоциям так, как человек. Поэтому излишняя эмоциональность мешает использовать тебе силу. Кроме того, слишком сильная концентрация создает отдачу, которая может спровоцировать кровоизлияние. В крайнем случае, кровоизлияние происходит в мозг, поэтому я бы не советовал тебе перенапрягаться. Если ты чувствуешь, что преодолел свой предел, лучше остановиться, иначе можешь себе навредить. Это касается использования твоих способностей особи. А твоя бессонница всего лишь следствие переживаемого стресса. Стресса, который постоянно испытывает твой организм под воздействием разрастания клеток особи. Если убрать стресс, исчезнет и бессонница.       — А раньше вы сказать не могли?!       — С таким, как ты, я сталкиваюсь впервые. Мне потребовалось время, чтобы понять, что с тобой происходит.       Не теряя нити рассуждения, Стенвалль быстро совершил какие-то действия за соседним монитором, не попавшим в объектив камеры. Стоило Маю замолкнуть, как мужчина отсоединил экран ноутбука-трансформера и развернул к камере.       — Есть приборы, которые могут распознать эти частоты, их используют при изучении космоса. В день концерта я сделал запись.       — Сатин сказал, что вы были на концерте.       Маю глубоко вздохнул. От непрошеных слез было тяжело говорить, горло сдавливало спазмом.       — Но откуда у вас…       — У меня свои методы. Майре, давай сейчас не об этом.       Но он не выдержал:       — Почему этот феномен не изучен? Особи, или захватчики, как вы их называете. Почему никто не знает о них? И кто эти захватчики?       Учитель вперил в него свой взгляд.       — Хищники, — было еще что-то во взгляде Стенвалля, но Маю не мог понять — что. Мысль, которую тот пытался донести до него.       — Ну и что же они делают, профессор?       — Ответь на вопрос сам.       — Уничтожают более слабые виды… это так? Мой отец — какой-то инопланетный монстр из дурацкой франшизы? Вы пересмотрели фильмов, профессор? — собственный голос стал злым, внутри все буквально клокотало от гнева.       — Смотри, — Стенвалль продемонстрировал ему звуковую шкалу на экране монитора. Стилусом он обвел дорожку. — Это твой голос, записанный ранее. Одна линия, видишь? Ничего необычного. А теперь смотри, — открыл поверх другое окно, и Маю увидел две шкалы.       — Что это?       — Запись голоса твоего отца.       Маю отрицательно покачал головой.       — Это бред какой-то! Почему их две?       Он отчетливо слышал голос Сатина, звучащий из динамика, и видел два асинхронных звуковых ряда, но это было невозможно. Маю, не моргая, всматривался в экран, до ярких пятен, до рези в глазах. Это было невозможно. Это просто невозможно.       — Вторая принадлежит захватчику, и мне крайне сложно судить — которая из них. То, что проявилось в тебе лишь наполовину, сидит в нем и поглощает его клетки. Майре, личность настоящего Сатина Холовора подавлена, а та сущность, которая породила тебя…       — Заткнись! — взорвался Маю. — Я не хочу больше это слышать! Вы спланировали, чтобы я поверил во всю эту херню! Зачем вам все это нужно?!       На несколько секунд их взгляды схлестнулись. Внутри все обледенело, Маю почувствовал, как его колотит. На него смотрели, не отрываясь, два провала вместо глаз — черных, без единого проблеска. Глаза чудовища, особи.       Маю захлопнул крышку макбука и зажмурился. Он всхлипывал и судорожно втягивал воздух.       Профессор Стенвалль был одним из них — он был монстром. И этот монстр разумен.       Маю никак не мог унять истерику. Его трясло; он зажимал себе рот. Сердце с силой билось о ребра. Под веками мельтешили черные точки.       — Ублюдок! — рывком вскочил с постели и подхватил со стола запаску — начатую бутылку красного вина. Давясь, сделал несколько быстрых глотков прямо из горла, после чего со всего маху впечатал кулак в стену. От силы удара Маю покачнулся и неуклюже отшатнулся назад, споткнулся о кровать и едва устоял на ногах. — Сука! Сука! Сука! Сука!!!       Маю взъерошил волосы на голове и запрокинул лицо к потолку, пытаясь успокоиться. Кровь пульсировала в висках, в голове все плыло.       Забравшись на кровать, он выпрямился во весь рост и отпихнул ступней макбук, словно отвратное пресмыкающееся.       Мутило, голова кружилась. Хотелось просто умереть.       Маю ударил в стенку над изголовьем и скатился на подушки. Снова началась проклятая икота, вперемешку со всхлипами он втягивал душный воздух, пропахший алкоголем и потом, пока веки не сомкнулись и он не впал в дрему.       Во сне потянулся за пледом, брошенным на краю постели. Как-то умудрился, в полудреме еще, стащить с себя джинсы — ненавидел в них спать.       Снились какие-то черви, змеи — детали были смазаны — которые пытались проникнуть в тело Рона и Ханны-Монтаны через рот, нос и уши (Маю содрогнулся, вспоминая, что именно это изображение он вложил в головы парней тогда в школе), а также Стенвалль… Маю ощущал его немного металлическое дыхание около своего лица. И эти чудовищные провалы… Приступ тошноты подступил к горлу, и Маю со стоном разлепил опухшие от слез глаза. Плакал ли он после того, как чуть не сбросил ноутбук на пол, уже не помнил. Снился Эрик, но детали смазались — он не запомнил даже такую малость. Эрик, которого он больше не увидит… Даже сон запомнить не в состоянии!       Маю зажал себе рот, чтобы не разрыдаться.       Он лежал на спине; футболка задралась, во сне он опустил ладонь на голый живот.       Голова до сих пор кружилась, но уже не так сильно, и он слегка протрезвел.       К своему недоумению Маю обнаружил, что его член оттягивает эластичную ткань трусов.       Да какого черта с ним происходит?!       Из глаз снова потекли слезы.       Он запустил пятерню в волосы и со злостью растрепал шевелюру. Диодные огоньки все также мерцали по всей комнате — на полках, на столе, поверх высокого шкафа-купе. Рядом, на сбившемся комком пледе лежал ночник-игрушка.       Маю хотел узнать про шумы в голове, про изменение цвета глаз — так о многом нужно было расспросить профессора, но он упустил момент. Одного разговора было явно мало.       Сейчас боялся даже вспоминать подробности их диалога с Айнмере. Чудовищный взгляд словно отпечатался на сетчатке, стоило прикрыть веки — и он был тут как тут.       Одно Маю понял сразу: он не сможет воздействовать на профессора. Он не сможет ему противостоять, Стенвалль знал все, а он — ничего.       Никто не поверит без доказательств.       Он словно вернулся к началу. Тогда он был убежден, что остался один.       Телефон осветился вспышкой, привлекая внимание. Пошел звонок. Пока Маю собирался с мыслями, оркестр на рингтоне набирал мощь.       — Алло, — глухо откликнулся Маю, пугаясь собственного голоса.       — Эваллё приехал в клуб! — перекрикивая громкую музыку, выпалила сестра, и Маю подскочил на кровати. — Давай быстрее, пока он здесь! — и отключилась.       Маю увидел на телефоне несколько пропущенных сообщений от Фреи. Уже полночь — он продремал два часа.       В шее что-то хрустнуло, так резко он подлетел с кровати.       Чтобы скрыть стояк, Маю натянул более свободные джинсы. Он метался по комнате, стремясь привести себя в порядок. Понадеялся, что его пропустят в клуб.       Вихрем промчался по комнате, затолкал в карманы паспорт и телефон, не рассчитав силу, с шумом хлопнул дверью — и бегом спустился по лестнице.