Не стучи семь раз

***

Шторм пришёл не с востока, не с юга, он пришёл ниоткуда. Небо, ещё минуту назад золотое, затянулось тяжёлыми облаками, и солнце исчезло, как будто его стерли. Воздух стал густым, солёным, тяжелым от предчувствия. Корабль «Сирена удачи» раскачивался на волнах, и Тэхён стоял у штурвала, стиснув рукоятку так, что побелели пальцы. — Усильте канаты! — выкрикнул он, перекрывая рев ветра. — Закрепите паруса, живее! Голоса матросов тонули в грохоте волн. Море больше не было водой оно стало существом, чудовищем, что било в борта и пыталось перевернуть их всех к чёртовой матери. В лицо Тэхёна летели солёные брызги, волосы липли к щекам. Он чувствовал, как где-то в глубине внутри рождается страх, первобытный, липкий, древний, как само море. Но пират не имел права бояться. Он был капитаном. И море, как бы оно ни ревело, должно было слушаться его. Он знал эти воды. Он знал каждую подводную скалу, каждый смертоносный риф. Но сейчас они будто сменили места, будто сам океан сдвинулся. Под килем чувствовалось что-то иное, будто живое. Шторм усиливался. Небо вспыхивало молниями, и на секунду весь мир становился белым. И именно в этот момент он услышал. Песню. Не просто звук, а зов. Тихий, протяжный, полный чего-то сладкого и ужасного одновременно. Сначала он решил, что это ветер играет с такелажем. Но нет. Этот голос был… человеческим. Или притворялся им. Он лез в уши, проходил сквозь кожу, пробирался прямо в грудь. В каждой ноте было что-то болезненно прекрасное, словно сама смерть пела колыбельную. — Капитан… вы слышите это? — прохрипел кто-то из матросов, бледный как мел. Тэхён сжал руль сильнее. — Никто ничего не слышит. Работайте! Но слышали все. Один матрос, совсем молодой, с безумными глазами, вдруг бросил трос и пошёл к борту, как во сне. Тэхён не успел даже крикнуть — парень шагнул в чёрную бездну. — Чонхо! — заорал он, но волна уже захлопнулась над головой матроса. И пение стало громче. Оно будто радовалось. Не помня себя, Тэхён сорвался с места. Он нырнул, не думая просто бросился в ледяную воду, где всё было вязким, тёмным, будто чёрные чернила. Мир исчез. Остался только холод, бесконечная глубина и свет едва заметное свечение внизу. Он плыл на него. И увидел. Человеческий силуэт. Нет, не совсем человеческий. Кожа бледная, почти прозрачная, с серебристыми прожилками, как у рыб. Волосы длинные, чёрные, будто сотканные из самой ночи. Глаза сияющие, огромные, как лунные камни на дне. Пение исходило от него. Тэхён чувствовал его каждой клеткой, и чем ближе подплывал, тем сильнее сердце билось, будто хотело вырваться наружу. Существо тянуло к нему руки. Тонкие пальцы скользнули по щеке. Холодные. Но в этом холоде было что-то знакомое — тревожно притягательное. Он не мог пошевелиться. Не мог дышать. Только смотрел. И чем дольше смотрел, тем меньше помнил, кто он вообще. Капитан? Пират? Человек? Всё растворялось в этом взгляде, в этой песне, в движении губ. Он хотел остаться. Он хотел… Внезапно свет погас. Существо исчезло. Что-то сильное рвануло его вверх будто сама волна швырнула. Он вылетел на поверхность, глотая воздух и соль, задыхаясь, кашляя, с ужасом глядя в чёрное небо. Шторм стих. Море стало мёртво тихим. Тэхён лежал на палубе, дрожа. Матросов почти не было видно кто-то выбросился за борт, кто-то спустился в трюм. Только мачта скрипела, словно вздыхала. Он перевернулся на спину, закрыв глаза. Песню он больше не слышал. Но она осталась в нём. Как яд, что медленно проникает в кровь. Он не знал, кого видел. И что страшнее то, что это было, или то, что он хочет услышать её снова.

***

Тэхён не помнил, как они дошли до берега. Корабль был полумёртв. Разбитые паруса, сломанная мачта, тела нескольких матросов, выброшенные на палубу море не пощадило никого. Он стоял у носа, сжимая мокрую верёвку, глядя вперёд, где на горизонте темнел порт. Деревянные строения, тусклые огни таверн, запах дыма и соли всё казалось одновременно спасением и приговором. Когда судно ткнулось в причал, ноги у него дрожали. Он не спал двое суток, но усталость была не физической, она сидела глубже, в голове, в груди, в самом дыхании. Он всё ещё слышал её. Эту песню. Не так громко, как тогда, под водой. Теперь она звучала тихо, будто кто-то шептал изнутри его черепа. Иногда едва слышно, как эхо. Иногда отчётливо, словно кто-то стоял за спиной и пел ему в ухо. Он пытался не обращать внимания. Но каждое слово, каждая нота отзывалась болью. В таверне было тепло, слишком тепло. Воздух густой от дыма и запаха рома. Тэхён сел за самый дальний стол, где тень скрывала лицо. Перед ним стоял бокал, но он не пил просто смотрел, как дрожит жидкость, как в ней отражается пламя свечи. Море всё ещё шевелилось в его голове. — Капитан, — к нему подошёл один из уцелевших. Плечо перевязано, лицо серое. — Что это было… там, в шторме? — Ничего. — Тэхён отрезал быстро. — Забудь. — Люди шепчут, что это была сирена, — матрос нервно усмехнулся, — песнь смерти. Тэхён поднял взгляд, и в глазах было что-то, от чего тот попятился. — Сирены — сказки для пьяных, — хрипло сказал он. — Никто не поёт на дне. Там только мёртвые. Он встал, бросив монету на стол, и вышел в ночь. Порт спал. Только волны били в сваи, только чайки кричали над водой. Он шёл вдоль берега, чувствуя под ногами мокрый песок. Ветер пах морской гнилью и солью, в волосах запутались капли тумана. И вдруг звук. Тот самый. Не громкий, наоборот, будто издалека, будто кто-то поёт в глубине. Голос был мягкий, чистый, как будто вода сама решила заговорить. Тэхён замер. Сердце будто остановилось. Он сделал шаг к воде. Потом ещё. Луна вышла из-за туч, и море осветилось серебром. На поверхности движение. Не волна. Не отблеск. Что-то живое. Он видел, как из воды поднимается чья-то рука белая, длинная, скользящая по поверхности, будто приглашает. Потом плечо, волосы мокрые, блестящие, тяжёлые, как тьма. И лицо. Он узнал его. Эти глаза, как лунный камень. Эти губы, на которых играла та же песня. Тэхён замер, не в силах отвести взгляд. Существо не приближалось, просто смотрело, покачиваясь на воде. — Зачем ты… — прошептал он. — Зачем ты пришёл за мной? Сирена не ответила. Только улыбнулась. И пение стало громче, глубже. Оно будто обволакивало всё вокруг. Тэхён чувствовал, как теряет контроль. Он сделал шаг в воду. Холод мгновенно пробрал его до костей, но он не остановился. Песня усиливалась. С каждой нотой новая волна жара и боли. Он уже по пояс в воде, потом по грудь. — Хочешь меня утопить? — выдохнул он, уже не различая, где граница между яростью и влечением. — Или позвать к себе? Существо медленно подплыло ближе. Теперь он видел всё: чешую, мерцающую на груди и руках, следы старых шрамов, глаза, где не было зрачков. Но в этих глазах было что-то человеческое. Печаль. — Ты спас… меня, — тихо сказал он. — Тогда, в шторме. Тэхён не понял, откуда в нём эти слова. Почему он сказал именно их. Он не знал, спас ли кого-то. Он просто выжил. Но сирена будто услышала не уши, а его душу. Она приблизилась, едва не касаясь лбом. Холодное дыхание скользнуло по его губам. Песня стихла остался только их общий вдох. И вдруг… сирена отпрянула, будто что-то почувствовала. Её глаза на миг вспыхнули, серебро сменилось кровавым блеском. И она исчезла под водой. Тэхён остался стоять, тяжело дыша, с мокрой одеждой, дрожащими руками. Море снова стало тихим, как будто ничего не было. Но в груди боль. И странное чувство, будто кто-то вырвал кусок его души и унёс под воду. Он стоял долго. Пока не понял, что пение не исчезло. Оно теперь звучало внутри. В сердце. В крови. И он понял: от этого не сбежать.

***

Прошла неделя. Корабль снова вышел в море. Не потому что Тэхён хотел, потому что не мог иначе. Берег стал душным, тесным, и каждый раз, когда он закрывал глаза, ему снился океан. И он. Сирена. Тэхён не знал его имени, но слышал голос. Каждую ночь, в каждой капле дождя, в каждом плеске волны о корпус судна. Иногда он различал слова, хотя знал, что язык этот не принадлежит людям. Он просыпался с криком, с потом на лбу, с чувством, будто его снова тянут вниз, туда, где холодно и светится чья-то кожа. Экипаж начал замечать странности. — Капитан, — сказал штурман как-то утром, — вы снова разговаривали во сне. — Что я говорил? — Имя… кажется, «Чонгук». Тэхён застыл. Он не помнил, чтобы когда-либо слышал это имя. Но когда штурман произнёс его, что-то дрогнуло внутри. Будто кто-то улыбнулся в глубине сознания. С каждым днём становилось хуже. Ночами странные тени у борта. Вода вспыхивала серебром, как будто под ней плавали светящиеся тела. Иногда кто-то из матросов говорил, что слышал пение. Потом — крики. Сначала один человек пропал. Потом ещё двое. Без следа, без всплеска. Просто не выходили на вахту. На третий день штурман пришёл к Тэхёну, дрожа, с красными глазами. — Капитан, — выдохнул он, — это проклятие. Это та песня. Она забирает людей. Тэхён молчал. Он знал. Он слышал её. Каждую ночь. Иногда даже днём, когда ветер падал и море замирало. Тогда голос звучал отчётливей. Ты обещал… вернуться. Иногда шепотом, иногда прямо в голову, будто кто-то стоял за плечом. Он пытался бороться. Заливал голову ромом, бил кулаком по столу, зажимал уши. Но песня звучала не снаружи, а внутри. Ночью он поднялся на палубу. Море было гладким, чёрным, будто стекло. Ни ветра, ни звуков. Только сердце билось в груди, слишком громко. И вдруг пульс моря. Тихий, ритмичный. Как дыхание спящего зверя. Он подошёл к борту. И там, прямо под ним, глаза. Светящиеся, будто два осколка луны. — Чонгук… — прошептал он впервые. Имя само вырвалось. Голос в ответ стал громче. Мелодия закрутилась, подняла ветер, волосы Тэхёна разметались. Из воды поднялась фигура. На этот раз он был ближе. Волосы прилипли к щекам, кожа сверкала в лунном свете, а губы дрожали, будто от холода. Но глаза живые. В них была тоска. И нечто другое. — Зачем ты зовёшь меня? — выдохнул Тэхён, не чувствуя, что уже плачет. — Что тебе нужно от меня? Сирена медленно подплыла ближе. На груди следы от сетей, порезы, будто кто-то пытался удержать его силой. Голос был не словами, а чувством. Ты мой. Я пел тебе, и ты ответил. Тэхён хотел отступить, но ноги не слушались. Сирена вытянула руку, коснулась его запястья. Кожа холодная, но пульс под пальцами ожил. На миг время остановилось. И вдруг всё взорвалось. Корабль затрясся, вода вспыхнула, будто живое пламя. Из глубины поднялись тени длинные, с прозрачными телами, с ртами, полными острых, как стекло, зубов. Матросы закричали. Они бросались в стороны, но волны били, хватали, тащили вниз. Море ожило. Оно требовало. Тэхён пытался удержаться, но сирена всё ещё держала его руку. Глаза полны боли. Иди со мной. — Нет! — выкрикнул он, вырываясь, и услышал, как где-то рядом вопит штурман, пока его тянут в темноту. Он бросился к штурвалу, схватил меч, но море рвануло вверх, накрыв палубу. Холод ударил в грудь. Всё исчезло. Тэхён очнулся позже. Один. На мёртвом корабле, среди тишины. Вокруг тела. В небе ни звезды. Только слабое свечение над водой, будто кто-то пел где-то внизу. Он поднялся на колени, чувствуя, как от усталости дрожат руки. И понял: всё, что было, не закончилось. Оно только началось. Ты не уйдешь, море не отпускает своих. Песня снова зазвучала. Тише, чем прежде, но ближе. Тэхён опустил голову, и с губ сорвался глухой смешок. Безумный. Соленый, как сама вода.

***

Море снова звало. Неделями оно не давало покоя. Ветер утих, корабль дрейфовал среди серых вод, и только один человек ещё дышал на борту. Тэхён. Он давно не спал. Глаза воспалённые, губы потрескались, голос охрип. Руки дрожали, но он продолжал держать руль, хотя вокруг не было никого, кого можно было бы вести. Только море. И песня. Она звучала теперь без пауз изнутри, из костей. Мягкая, манящая, с тем самым голосом, что он впервые услышал в шторм. Голосом Чонгука. Ты устал… Отпусти. Здесь тихо. Здесь конец боли. Тэхён закрыл глаза. На губах соль, на языке вкус крови. Он знал, что сопротивляться больше не может. Всё, что он любил, море уже забрало. Оно оставило ему только песню. Он встал. Тело слушалось плохо слабость, будто он болен, но внутри жгло странное спокойствие. Он прошёл к борту, глядя вниз, где вода сверкала в лунном свете. Спокойная. Обманчиво ласковая. Он опёрся о перила, наклонился, и увидел отражение. Там, в зеркале воды, стоял не он, кто-то другой. Бледнее, глаза чуть светятся, губы двигаются, будто поют. Он улыбнулся. — Пришёл за мной, да? Отражение дрогнуло. Вода пошла рябью, и из глубины поднялось лицо. Настоящее. Он. Чонгук. Волосы скользили по воде, как тьма. Кожа мерцала. Глаза такие же, как в первый раз: нежные и бездонные. Он подплыл ближе, и море вокруг него будто засветилось изнутри. Теперь ты мой. Мы вместе. Тэхён шагнул через перила. Падения почти не было, вода приняла его мягко, как мать. Холод ударил в грудь, но боль не пришла. Только лёгкость. Он погрузился. Ни страха, ни крика. Чонгук ждал. Он протянул руку, и Тэхён взял её. Кожа холодная, как лёд, но в этом холоде было то, что он искал всю жизнь, покой. Они погружались всё ниже. Мир наверху становился тусклым, как сон. Свет ломался, исчезал. Тэхён смотрел на Чонгука, и в груди смешались ужас и благоговение. Теперь он видел его полностью. Хвост не сказочный блестящий, а чешуйчатый, рассечённый, с порезами, как после сетей. На плечах следы старых ран, и в глазах бесконечная тоска. Он понял, что сирена не была чудовищем. Она просто была одинокой. Но теперь, нет. Ты останешься. Ты не уйдёшь. Тэхён открыл рот, хотел что-то сказать, но в лёгкие хлынула вода. Жгучая, солёная, как расплавленное железо. Он дёрнулся, но Чонгук обнял его, прижал к себе, гладя по волосам. Песня стала глухой, будто под кожей. С каждым вдохом боль уходила, сознание растворялось. Мир превращался в синюю бездну, без верха, без низа, без времени. Перед тем как всё погасло, он успел увидеть глаза Чонгука вблизи. Они больше не светились. Они плакали.

***

Когда море выбросило корабль к берегу, на борту нашли только пустой плащ и обрывок троса. Люди из порта говорили потом, что в тихие ночи у этих вод можно услышать пение. Медленное, печальное, будто кто-то зовёт по имени. А на рассвете море становится гладким, как зеркало, и если долго смотреть вниз, можно увидеть, как на дне кто-то держит за руку другого. И оба улыбаются.

***