Иммортель

      Колено Леви неистово протестует против любых прогулок. И сам он вымотан до тошноты если не физически, то морально: огромное небо давит, прижимает его к земле, заставляет чувствовать себя уязвимым и болезненно слабым. Хочется поскорее спрятаться в кажущейся безопасной маленькой спальне, привычной и знакомой до миллиметра. Вот, что ему нужно: замкнутые стены, тишина, запах старого дерева, где можно снова раствориться в привычной серости. Там нет ветра, чужих взглядов, нет света, который заставляет видеть себя таким, каким он стал. Рука сжимает трость, и Леви издаёт лишь сухое:       — Нет.       Он снова отворачивается, делая тяжёлый, прихрамывающий шаг в сторону дома. Микаса несколько мгновений молчит, но вдруг ускоряет шаг и, обгоняя его, вбегает по ступенькам вверх, распахивает дверь и так же быстро проходит внутрь. Леви недоумённо смотрит ей вслед, но вздыхает с облегчением: наконец-то послушалась. Наконец-то перестала считать его желания за пустой звук. Он отказался — она испарилась. Идеально. Он поднимает голову, взгляд утыкается в нависшие плотным полотном низкие синеватые тучи.       Не всё можно починить. Не всех нужно тащить обратно к жизни. И Леви знал, что однажды ей надоест. Где-то внутри на полсекунды мелькает сожаление, но он тут же, почти испугавшись, заталкивает его так глубоко, как только может. Он не выбирал остаться одному. Но продолжать оставаться одним — выбрал. Это его выбор без сожалений.       Ветер вскруживает мёртвые серо-коричневые листья вокруг него, наполняя воздух тихим шорохом, сквозь который прорывается сначала еле слышный, но спустя мгновение всё нарастающий скрежет. Леви вздрагивает и пытается быстро найти глазами источник звука, чувствуя, как его бросает в жар. Он же говорил, что снаружи опасно! Взгляд, как в старые времена, приобретает сверхчеловеческую резкость, готовый заметить угрозу на большом расстоянии. Скрежет становится всё громче, доносится из приоткрытой двери дома и приближается к улице. Леви уже готов наплевать на больное колено, на общую слабость и рвануть на помощь Микасе, понимая, что что-то не так.       Но он не успевает сделать и шага, как она сама выглядывает из-за двери и полностью открывает её, выходя на улицу и таща за собой… инвалидное кресло. Жутко скрипящее, подержанное кресло, купленное Габи и Фалько для Леви на маленьком рынке. Он чувствует, как колотящееся сердце медленно успокаивается, и понимает, что его больное воображение нарисовало ему несуществующее бедствие и заставило тело перейти в режим повышенной готовности. Он хочет разразиться досадливым хохотом, но молчит, наблюдая, как Микаса берёт кресло на руки и аккуратно спускается, глядя под ноги, чтобы не споткнуться.       — Это что? — осведомляется Леви, когда Микаса подтаскивает кресло вплотную. Он хочет почувствовать раздражение, но его почему-то нет. Адреналин постепенно снижается, и он ощущает лишь странное спокойствие, вытесняющее всё остальное.       — Ваше инвалидное кресло. — Микаса пожимает плечами. — Я свожу вас на прогулку.       — Я же сказал, что не пойду. — Леви закатывает оставшийся в целости глаз и устало выдыхает. Раздражения нет.       — Так вы и не пойдёте, — соглашается Микаса и кивает на кресло, кладя ладони на ручки. — Вы поедете.       Леви цокает языком, окидывает скептическим взглядом сначала Микасу, а затем и кресло. Оно местами ржавое, сиденье продавленное и затёртое, и он еле слышно хмыкает, припоминая, что Микаса дотащила его сюда волоком. Он предпринимает последнюю попытку, хотя уже откуда-то знает, что и на этот аргумент она найдёт, что ответить:       — У него колёса не крутятся, если ты не заметила.       — Я только что смазывала петли, колёса тоже смажу. — Она отходит к коробке с инструментами, желая найти в ней смазочный материал и не оставляя Леви шанса препираться дальше.       — Ты невыносима, — бросает Леви, опускаясь в инвалидное кресло, когда Микаса заканчивает. И почти ощущает затылком, как сложно ей сдержать довольную улыбку.       

***

      Леви просто ненавидит чувствовать себя беспомощным. Сидя в инвалидном кресле, которое неспешно толкает вперёд Микаса, он всё больше и больше корит себя за слабость. Когда Габи и Фалько притащили кресло и презентовали ему, едва хватило сил удержаться и не выбросить его из окна. Он ругался, кричал на детей и никак не мог остановиться, хоть и понимал, как сильно он не прав. Они просто хотели помочь, хотели облегчить ему жизнь, но он упрямо видел в этом лишь насмешку и ещё одно напоминание, что он жалок. И что ему не нужна эта грёбаная помощь, к которой он не привык.       И которую сейчас почему-то решил принять. Впрочем, решил не он, а за него.       Колесо коляски наезжает на камень, и Леви слегка подбрасывает вверх. Потревоженное колено, только-только успокоившееся, снова обжигает болью. Леви морщится.       — Бестолочь. Раз уж потащила, так хоть вези аккуратнее, — недовольно произносит он, но в голосе сквозит больше усталость, чем злоба.       — Простите, — отзывается Микаса, и скорость тут же немного сбавляется.       Леви кладет руку на больное колено и придерживает его, чтобы очередной камень, если вдруг подвернётся, не доставил столько дискомфорта. Он совсем не понимает, куда направляется Микаса: этой аллеи он раньше не видел. Хотя… Много ли он вообще видел в этой марлийской деревне, кроме своей комнаты и сада у дома?       По обе стороны от них с деревьев слетают тысячи листьев, срываемые дуновениями ветра. Такой сильный листопад Леви тоже видит впервые. На Парадизе осень всегда была коротка, быстро выпадал снег. Да и у него совсем не было времени просто выйти на улицу без какого-то повода.       Тучи лениво расползлись по небу, стали не такими зловещими, и сквозь них даже пробиваются слабые, холодные солнечные лучи. Они будто играют с кружащимися листьями, подсвечивают их изнутри, еле заметно окрашивают в более тёплые оттенки.       — Красиво здесь, — бросает Микаса как бы между прочим, разрывая повисшую тишину, и Леви почти склонен с ней согласиться. Он ничего не отвечает, лишь кивает самому себе. Вдруг чувствует лёгкое прикосновение к своим волосам и, вздрагивая, моментально напрягается. Голова резко поворачивается вбок и назад, к Микасе.       — И что ты делаешь?       В её руке он замечает небольшой алый лист, похожий на кленовый. Микаса не останавливается, не улыбается. Буднично констатирует:       — На вас с дерева упал. Я убрала.       — Тебе достаточно было сказать. Я бы сам убрал. — Он очень хочет просто сказать ей прямо: не трогай меня. Но слова формируются во что-то другое, звучащее мягче. Тон по-прежнему чёрствый и сухой, и Леви старательно маскирует в нём, что на мгновение ему вдруг… стала приятна её забота? Впервые за долгое время он сконфужен.       «Чёрт знает что.»       Аллея подходит к концу, открывая обзор на небольшую полянку. Она сплошь усеяна облетевшими листьями, словно укрыта разноцветным покрывалом. Микаса прокатывает коляску дальше, цветное полотно шуршит под ногами, и где-то впереди Леви улавливает еле слышный плеск воды.       — Там река?       — Да, — кивает Микаса. — Армин показал мне это место, когда я приехала. Мы подумали, что вам здесь тоже понравится.       — Слишком много думаете. — Леви ворчит, и это звучит почти фальшиво даже для него самого. Ему и правда здесь нравится: воздух дышит свежестью, не в пример привычной ему затхлости помещения, и простор почему-то не вызывает у него тревоги. Всё выглядит до безобразия умиротворённо. Даже уютно.       Микаса наконец останавливается у большого дерева, растущего у самой кромки воды, и встаёт рядом с Леви, протягивая ему руку, чтобы помочь подняться. Он бросает взгляд на её ладонь, но пальцы сжимают поручни кресла, и он пытается встать самостоятельно. Тяжело, колено снова напоминает о себе, но он переносит вес на руки и опирается о землю одной ногой, держа вторую приподнятой.       — Какой вы упрямый, капитан. — В голосе Микасы очень ощутимо проскальзывает ирония, и Леви пронзает её свирепым взглядом в надежде, что она замолчит. Она снова пожимает плечами и усаживается на землю, облокачиваясь спиной о ствол дерева и прикрывая глаза. — Садитесь рядом.       — Насиделся уже, — огрызается Леви, но понимает, что и долго стоять он в любом случае не сможет. Снова эта девчонка раскомандовалась, и Леви хочется из чистого принципа остаться на ногах. — Ты что, специально мою трость не взяла?       Микаса молчит, но он видит: она ухмыляется! Наглая мрачная девочка.       Его гордости хватает не больше, чем на минуту: здоровая нога быстро устаёт держать тело в одиночку, и стоять становится совсем неудобно. Он немного неуклюже опускается рядом и тоже откидывается на ствол, позволяя телу расслабиться. Леви ожидает, что как только прикроет глаза, снова навалится тревога, и ощущение опасности липкой обжигающей рукой сдавит ему горло.       Но этого не происходит. Звук медленно текущей реки отмеряет время, а еле слышное дыхание Микасы рядом успокаивает. Он вдруг на миг снова чувствует себя. Собой. Не бледной тенью, не живым мертвецом. Но что-то едкое внутри всё равно не даёт этому чувству разрастись, давит его и выталкивает наружу всё, чем он существовал последние месяцы. Он глубоко вдыхает, в воздух примешивается запах сырой земли и едва ощутимый — тины. Леви снова открывает глаза и смотрит в реку. Она медленно, но упорно точит лежащий на её краю булыжник.       — Ну? Ты притащила меня сюда смотреть, как течёт вода? — Интонации грубы против его воли. Но вслух признать, что ему здесь и правда не так плохо, он совершенно не в силах.       Микаса не отвечает сразу, лишь поднимает голову и смотрит туда же. Леви и не ждёт ответа. Минуты тянутся, но не режут. Убаюкивают.       — Не только. — Микаса явно что-то выискивает в траве, и когда её взгляд спотыкается, она привстаёт и тянется туда рукой. — Вот.       — И что это за сорняк? — почти брезгливо спрашивает Леви, оглядывая небольшой золотистый бутон на длинном стебле, что ему протягивает Микаса. — Слушай, если ты думаешь, что какой-то цветок меня излечит…       — Это иммортель, — Микаса бесцеремонно перебивает его, не отрывая глаз от бутона, перебирая его пальцами, и Леви кривится. Глупая девка, вытащила в такую даль, чтобы… что? Полюбоваться цветами и порадоваться, что живы? — Обычно он растёт там, где сухо, но я заметила его и здесь. Он не завянет, даже если его сорвать. Бессмертник.       — Что с того? Хуже проклятия и не придумаешь, — Леви хмыкает, но душу вдруг трогает печаль, и кажется, он начинает понимать, к чему она. Он осекается и внимательнее оглядывает бутон, лежащий на раскрытой ладони Микасы.       — Я тоже думала, что умру, — внезапно тихо произносит Микаса, и Леви слышит, как отчаянно она сражается с дрожью в голосе. Но дрожь побеждает, и она вновь замолкает, сжимая пальцы свободной руки в кулак до побеления костяшек.       — После него? — осторожно спрашивает Леви. Он прекрасно знает, насколько больно вот так обнажать душу, особенно если она уже немного затянулась. Раскаленным клеймом по едва зажившей ране. Он бы так не смог. Его способ: похоронить потери в себе, запечатать отчаяние и встречаться с ним один на один, без посторонней помощи.       — После всего. — Речь Микасы отрывистая, но наконец живая. Она больше не камень, которым хотела казаться Леви всё это время, и он только сейчас понимает это. Она всё ещё чувствует боль. Леви думал, что она сильнее него, что и в этом бою она одержала победу. И ошибался. Горечь вспыхивает в грудной клетке.       Микаса, справившись с первыми эмоциями, продолжает чуть ровнее, и Леви знает: она ищет каждое слово, доставая его из самых глубин:       — Мне было… Не плохо. Это не то. Меня просто не было. Каждый день был похож на предыдущий, а мне казалось, что я бесконечно горю в огне, в который кто-то постоянно подбрасывает дрова. Только никак не могу сгореть.       Каждое слово откликается в Леви ударом плети. Он узнаёт себя полностью. В горле резко пересыхает, и воздуха вокруг становится ничтожно мало. Он хочет, но не может произнести ничего из того, что бешеным вихрем крутится в его голове: слишком много мыслей, и ни одна не кажется ему правильной.       — Но в какой-то момент я заметила, что всё-таки дышу. Заметила, что мне нужна эта боль. — Микаса всхлипывает, но всего раз. Леви вгляделся в её глаза: сухие. — Наверное, это и было началом. Отвратительным, но началом. Я прожила эту боль. Она хотела, чтобы её чувствовали. И помогла мне понять, что я живая.       — И тебе… — Буквы не идут, застревают в иссохшей глотке, и Леви кашляет. — Тебе стало легче?       — Нет, — помедлив, тянет Микаса. — Но стало привычнее. Я научилась носить пустоту так, чтобы она больше не мешала жить и приносить пользу другим. Тем, кому я нужна. Иммортель тоже не выбирает. Он живёт, даже если вырван с корнем. Может, в этом и есть ответ.       Она вдруг смотрит на Леви прямо, и внутри него что-то обрывается окончательно. Её речь заставила его балансировать на грани, но взгляд… Она припечатывает его им к дереву, не сдвинуться. И во взгляде читается всё, что он погребал в себе сам.       — Поэтому, капитан… Вы тоже сможете. — Глаза в глаза, и Леви опять чувствует собственный пульс в горле, а руки мелко подрагивают. — А я… Я буду вам помогать. Вы сильный, куда сильнее меня.       Микаса медленно поднимает руку с зажатым в ней стеблем и протягивает её Леви.       Он смотрит на её руку — тонкие пальцы, в бесконечных еле заметных мелких шрамах, и этот нелепый золотистый цветок между ними. Ничего особенного, просто сухой бутон, но взгляд почему-то не отрывается. Слишком много смысла в этом простом жесте.       Он хочет сказать, что это всё глупости, что цветок ему не нужен, что «помощь» — всего лишь слово, не имеющее силы против того, что внутри него живёт уже слишком давно. Хочет — но снова не может.       Голос будто застрял между дыханием и болью, не находя выхода.       Микаса ждёт. Не настаивает, просто держит руку на весу — упрямо, спокойно, как всегда. Но её тёмно-серые глаза выдают больше, чем скованность её движений, отточенность координации: они словно оттаивают и стремительно топят что-то внутри Леви.       Он осторожно берёт цветок. Касается её пальцев — коротко, едва, но этого хватает. Хочет отдёрнуть руку, как непривычны и холодны ему чужие прикосновения! Но снова понимает, что вместо холода — лишь тепло, такое простое и человеческое, что хочется за него ухватиться.       Леви опускает взгляд на иммортель. Бессмертник. Вздыхает.       — Всё равно завянет, — тихо говорит он, почти без привычной насмешки.       — Если завянет, то очень нескоро, — едва слышно вторит Микаса, в голосе больше дыхания, чем звука.       Он поднимает глаза. Не заметил, как начали спускаться сумерки, и теперь вечерний свет ложится на её лицо мягко, золотыми бликами, и на секунду ему кажется, что весь этот мир, весь этот покорёженный остаток того, что они пережили, существует только ради этого мгновения — чтобы увидеть, как она смотрит на него вот так.       Она тянется чуть ближе — неуверенно, будто спрашивая разрешения. Леви внутренне давно отшатнулся, но тело замирает, заставляет просто ждать, смотреть на Микасу. И он повинуется, смотрит, смотрит, не в силах отвести взгляд.       Когда её пальцы касаются его руки, в груди всё обрывается. Она не обнимает его, не стремится нарушить выстроенные годами границы — просто кладёт ладонь поверх его ладони, где лежит цветок. И от этого простого, бесхитростного жеста вдруг становится страшно. Он не привык, что тепло приходит без причины. Не привык, что боль можно делить пополам — и она становится чуть легче.       — Вы тоже всё ещё живы. — Снова тихий шёпот, близко-близко.       Леви не отвечает. Только медленно, почти неосознанно, поворачивает ладонь, переплетая пальцы с её пальцами. Цветок оказывается зажат между ними — сухой, хрупкий, но целый.       Они сидят так, пока солнце окончательно не гаснет за линией деревьев, а река не превращается в серебряную ленту, отражающую последние отблески света.       И он не думает ни о завтра, ни о вчера.       Только об этом мгновении — и о том, что в душе почему-то стало намного тише.