Иммортель

Безумие мыслей, холодная сталь,

Истерзанный взгляд, направленный вдаль.

Чужая война… Закончилась ли?

Тонут в трясине души корабли.

      Изувеченная ладонь уже давно не дрожит. Твёрдая сталь под кожей ощущается слишком привычно, слишком правильно и слишком нужно. Сумрак вокруг давно не давит — он обволакивает. Пьяный взгляд едва фокусируется, а в висок уже обыденно упирается холодное дуло, успевшее стать приятным. Приятным от того, что раз за разом даёт надежду: сейчас всё закончится.       Закончатся кошмары, не отпускающие ни на миг, даже когда нет сна. Закончится его злачное существование, тянущее на дно не только его самого, но и людей, решивших взвалить ответственность на свои плечи. Почти безумная ухмылка трогает губы, а глаза мечтательно закрываются.       Щелчок. Осечка. Разочарование.       Опять жив. Проклятие до боли живучего рода не позволяет ему проиграть в такой простой игре. Игре с собственной смертью.       Барабан лениво отходит в сторону, и Леви злится: патрон в следующей каморе. Так близко и так далеко — и снова мимо. В тысячный раз чья-то рука, как адский ангел-хранитель, не позволяет оборвать волосок, на который он неустанно подвешивает свою жизнь.       Едкий глоток обжигает горло и изнанку грудной клетки, пустая бутылка с громким — и совсем ему не слышным — грохотом падает на деревянные половицы. Леви с силой вбивает барабан обратно в револьвер и резким движением прокручивает его: готовится к следующему раунду.       Спиной он почти ощущает осуждающие взгляды Ханджи и Эрвина, почти чувствует их руки, сжимающие его плечи. «Никто из них бы этого не хотел», — звенит в ушах воспоминание до омерзения участливого голоса Арлерта, и Леви с силой сжимает голову, трясёт ею до хруста шейных позвонков в безумной попытке прогнать, сжечь, испепелить свою память.       Память, вместо того чтобы раствориться в хаосе, лишь проступает чётче, словно высеченная на сетчатке глаз. Голоса, шелестящие в затхлой тишине комнаты, словно яснее самой реальности, назойливее пульсирующей боли в висках.       «Никто из них бы этого не хотел», — отдаётся эхом в глубине тела, но только Леви понимает: они не могут знать. Они не могут знать, что такое бремя выжившего, сколь липкой и удушающей может быть ответственность за чужие жизни, когда собственная давно перестала иметь смысл. Они не могут знать, что единственный способ не тащить за собой в бездну живых — это уйти.       Моральное право умереть? Его нет. Не тогда, когда ради его жизни погибло так много. Леви понимает, но всё же не может отказать себе в удовольствии ночь за ночью монотонно прокручивать одинокий патрон в барабане револьвера. Пять к одному — неплохой шанс.       Леви малодушно даёт себе шанс выжить, отчаянно рассчитывая, что однажды произойдёт то самое «один к пяти». Так спокойнее: он не убил себя сам. Случайность.       Но смерть, издеваясь, сотрясаясь в крикливом хохоте прямо в изуродованное лицо, без конца напоминает ему, что такое выживать. Она замыкает его в бесконечном цикле и раз за разом отталкивает от скользкого края, назад, на пустынную, безжизненную, но твёрдую землю.       Револьвер отточенным движением за долю секунды оказывается у виска. Он настолько привычно лежит в ладони, что уже давно ощущается как само продолжение его собственного треклятого тела, без надежды на освобождение. Дуло вновь — как старый, верный и изученный до миллиметра враг.       Прищуренный глаз улавливает пляшущий отсвет луны на старом дереве за окном: ещё одна ночь, ещё одна бессмысленная попытка. Сердцебиение, что должно было бы учащаться от предвкушения конца, лишь лениво перекатывает кровь, отмеряя секунды до очередного, неизбежного разочарования.       Он осязает всем естеством, как невидимые нити тянутся от его изувеченной плоти к каждому уголку этой проклятой земли, к каждой тени, к каждому вздоху тех, кто так и не смог обрести покой. Всю жизнь его окружала клетка, сплетенная из чужих надежд, чужих жизней, чужих жертв. А Леви должен был быть примером, последним щитом, но в итоге стал лишь гробовщиком для своих же собственных останков.       Щелчок. Тишина. Ещё одна осечка.       Звонкая, оглушающая пустота, эхом отзывающаяся в черепной коробке. Разочарование, ставшее уже неотъемлемой частью каждого вдоха. Барабан насмешливо прокручивается, словно издеваясь, обнажая пустую камору.       Патрон в следующей. Всегда в следующей.       Всегда вне досягаемости. Леви смеётся — так громко, как только может. Дуло бьётся о кожу виска, напоминает о себе, приглашает сыграть ещё. Слишком жив для мёртвых, но слишком мёртв для живых.       Маниакально: хочется ещё раз. Ещё, ещё, ещё… Пока не дойдёт до того чёртового патрона, или пока палец не откажет, или пока утро не зальёт комнату своим отвратительным светом. И дальше, и дальше, пока и второй глаз не разучится различать предметы. Пустые бутылки, затушенные окурки — всё разлетается по комнате, сброшенное со стола внезапным яростным порывом.       Он снова видит лица. Нечёткие, смазанные пьяной дымкой и пеленой отчаяния, но всё ещё различимые. Лица тех, кто ещё верит в него. И смеётся, смеётся, истерично, до боли в горле, до разрыва связок, если бы мог.       Леви не дрожит. Дрожит мир вокруг него, сотрясаясь в агонии, а он, как чертов колосс, стоит посреди руин, не в силах пасть, не в силах обрушиться. Лишь дыра, забитая отходами, облечённая в форму человека. Что-то надламывается, рука не ощущает тяжести, сознание вдруг мутнеет. Усталость обугленной души вперемешку с адреналином и алкоголем вновь заставляет организм дать сбой. Обрывки голосов далеко-далеко.       — …капитан снова… Габи, забери… — всё перемешивается в тошнотворной какофонии, яркий электрический свет вонзается в тело, взрываясь новой болью в голове. И надёжная темнота, такая долгожданная, позволяет ему забыться, провалиться хотя бы в иллюзию отсутствия существования.

***

      — Почему вы опять допустили это? — тяжёлые веки едва в состоянии приоткрыться; Леви выныривает из больного сна медленно, неохотно, но почти сразу различает возле себя напряжение. Чьи-то всхлипы и нервные, размеренные шаги.       — Мы… капитан, вы проснулись! — Леви морщится от слишком резкого прикосновения к плечу и полностью приходит в себя. Заплаканное лицо Габи нависает над ним, сзади маячит встревоженный Фалько и Армин, прибывший, очевидно, по их зову ранним утром.       — Арлерт, отвали от детей, — хриплый выдох вырывается из лёгких, перемежаясь с лающим кашлем. — И воды дайте.       Глотки рваные, жадные, но ледяная жидкость делает своё дело: сухость дерёт горло меньше, а сил становится чуть больше — ровно столько, чтобы поднять торс на кровати и сесть, не упираясь спиной в изголовье.       Леви стыдно. Стыдно за свои ночные мысли, действия, но больше всего за то, что он повторит это опять и опять, пока не получится. Сомнений нет, есть лишь сжирающее чувство вины, чувство, что снова он принимает неверные решения. Решения, что убивают каждого в этой комнате — кроме него. Габи всхлипывает ещё раз и вцепляется в его предплечье, отчего Леви хочется дёрнуть рукой и рявкнуть: «Отвяжись!» — в смысле, «не привязывайся».       Но он молчит, лишь крепче сжимает челюсти.       — Капитан, — Армин опускает на Леви утомлённый взгляд, и ему всё предельно ясно. Теперь он винит себя в том, что всё ещё жив. Обуза, грёбанная обуза. Ему кажется, никто здесь даже не скрывает этого. Злость на самого себя накатывает волной, ладони сжимаются в кулаки. — Как долго вы ещё собираетесь… так поступать, капитан?       Голос Армина твёрд, но под этой твёрдостью сквозит глубокая усталость, измученность, граничащая с отчаянием. Тон не повышен ни на децибел, но каждое слово бьёт по Леви с силой, какой не обладают ни крики, ни ругательства.       — Сколько ещё мы должны находить вас в таком состоянии? Сколько раз Габи должна плакать над вами, думая, что… что вы ушли? Сколько ещё Фалько будет колоть вам снотворное, чтобы успокоить вашу агрессию?       Леви отшатывается внутренне, чувствуя, как слова Армина пронзают его насквозь. Вина, уже и так сжирающая его, становится неподъёмной.       Действительно, обуза. Якорь, тянущий всех на дно.       — Арлерт… — Леви почти рычит, сражаясь с накатившей злостью на самого себя и чувством полной ничтожности. Попытка найти оправдание проваливается, и слова застревают где-то внутри.       Что он может сказать? «Простите, я просто хочу умереть»? «Вам меня не понять, лучше следите за собой»? Леви как никто другой понимает, насколько ранят всех присутствующих такие поступки. Понимает, что до смерти пугает их всех каждый раз.       Но понимает, что по-другому не может. Изобразить подобие улыбки и заверить, что больше такого не повторится — невозможно. Бремя выжившего тяготит настолько, что, вернись он немного назад, в гущу последнего сражения, не задумываясь подставился бы под последний удар. Погиб бы, как они все — как герой.       А сейчас он жалок, ни на что не способен. Не нужен даже самому себе.       Габи, почувствовав его молчание, только крепче вцепляется в его руку, прижимаясь лицом к предплечью. Её всхлипы становятся громче, а в груди Леви печёт.       — Капитан, пожалуйста… — он едва разбирает её слова сквозь рыдания. — Пожалуйста, не делайте так больше. Нам так страшно, что однажды вы…       Фалько кладёт руку на плечо Габи, пытаясь утешить её, но его взгляд, направленный на Леви, такой же горький и почти молящий.       — Капитан, — добавляет еле слышно, — вы не один.       Леви хочет разразиться глупым смехом от этого заявления. Он давит его в себе и сдержанно кивает, прикрывая глаза.       Один, — слово раскалённым клинком прошивает сознание, а это нелепое «не» звучит как неуклюжая попытка повернуть время вспять. Абсолютно один в этом своём аду. Разве может он сказать это вслух? Это звучит как скулёж, как слезливая исповедь. Сильнейшему воину человечества таким быть не положено.       Леви слишком хочется вырезать из своего тела это высокопарное звание и быть просто Леви.       Просто. Леви.       Армин глубоко вздыхает, его золотистые брови сходятся на переносице. Он выглядит гораздо старше своих лет, а в глазах — столько мудрости и печали, что приходят лишь с невообразимыми потерями.       — Мы не можем оставить это так, капитан, — голос Армина обретает оттенок командирской решимости, который Леви давно не приходилось слышать. — Мы не можем присматривать за вами двадцать четыре часа в сутки. У Габи и Фалько должна быть своя жизнь. У меня и остальных очень много обязанностей. Мы все пытаемся двигаться дальше, строить что-то новое… но вы… вы застряли. И тянете нас за собой.       Леви сжимает челюсти так сильно, что ноют зубы. Он хочет рявкнуть, чтобы Армин заткнулся, чтобы оставил его в покое, дал ему сгнить в его собственном дерьме. Но не может.       Армин прав. До невыносимой степени прав. Уцелевший глаз отчего-то щиплет.       — Я… — Леви снова пытается выдавить из себя хоть что-то, почти поражаясь своей внутренней слабости, но Армин качает головой, прерывая его.       — Мы не можем позволить вам продолжать разрушать и себя, и нас, — Армин в упор смотрит на Леви, и ни единый мускул на его лице не дёргается. — Габи и Фалько не справляются. И раз уж мы не можем постоянно быть рядом… значит, нужен кто-то, кто сможет.       Напряжение в комнате становится почти осязаемым, и новая волна злости окатывает с головой. Что мог придумать Армин? Привязать Леви к кровати? Запереть?       — Мне не нужна сиделка, Арлерт.       Армин смотрит на него пристально, без тени сомнения, во взгляде — сплошная решимость, не терпящая возражений.       — Мы не можем вас бросить. Но мы также не можем позволить вам убить себя. Поэтому… Сегодня утром, — он немного медлит, словно давая своим словам набрать вес, — прибыла Микаса. И она будет жить здесь, с вами. Предвосхищая вопросы: это было её решением после того, как она узнала, как обстоят дела. Она выехала сюда ещё неделю назад, после вашей очередной… попытки. Мы думали, она успеет до вашей следующей.       Леви меньше всего ожидает услышать это. Слова Армина вонзаются прямиком в мозг, заставляя его стремительно обрабатывать информацию. Микаса? Здесь, в Марли? Звучит, как бред сумасшедшего, и Леви слегка трясёт головой, пытаясь развеять остатки ночного опьянения.       Но взгляд почему-то спотыкается о чёрные волосы, гораздо длиннее, чем он их помнит, и ледяной, почти пустой взгляд. Дверь уже не скрипит — Леви упускает момент, когда она закрывается за вошедшей.       — Здравствуйте, капитан, — чёткая, выверенная, давно утратившая необходимость речь: не хватает только военного приветствия, чтобы Леви почувствовал себя, как когда-то.       Молодым, полным сил и мощи, и вокруг — не руины домов и собственной жизни, а почти спокойная стабильность, эфемерная, хлипкая, но с чувством, что хотя бы что-то тебе подвластно. Подвластно кого-то спасти, помочь, разорвать бесконечный порочный круг смертей и снова выйти победителем. Да, он терял, раз за разом терял. Но и спас стольких — не перечесть.       Микаса появляется, когда Леви это совсем не нужно. Она приехала вытащить, но он молит: отпустите. Не вытаскивайте. Оставьте.       — Не думаю, что нуждаюсь в присмотре, — цедит Леви вместо ответа на приветствие, руки в привычном жесте скрещиваются на груди, отгораживают от ненужного внимания. Голова отворачивается в сторону окна. — Если ты приехала пожалеть меня, то возвращайся лучше к своему Йегеру.       Слова зависают в воздухе. Армин застывает, по его лицу липкой тенью скользит горечь и сожаление при упоминании друга, особенно в таком ядовитом тоне, но он молчит. Молчит и Микаса, никак не меняясь в лице, и даже взгляд её не меняет направления. Она всё смотрит и смотрит на Леви, словно изучает, как лекарь, насколько плох его пациент.       — Я здесь не для этого, — тихий, но уверенный голос, а Леви лишь морщится, злится, вцепляется пальцами в собственную рубашку. — Армин написал, что вы не в порядке.       — Тебе какое дело? — Леви страшно, потому что он знает: Микаса лучше всех остальных способна его понять. И её понимание сейчас совсем не к месту, не тогда, когда он почти в шаге от долгожданного освобождения. Ещё пара ночей, и всё получилось бы. Закономерный, нисколько не трагичный итог.       — Вам нужна помощь, — взгляд Микасы ошпаривает, рубит до самых костей, и голос ничуть не дрожит. — Я просто знаю это.       Леви не хочет отвечать, не хочет соглашаться, единственное желание — выгнать всех из комнаты к чёртовой матери и снова остаться наедине с собой в своей глухой тишине, которую прерывают лишь нескончаемые, но уже привычные крики в голове.       Помощь? Абсурд. Он готов принять помощь только в виде полностью заряженного револьвера в её руках. Вряд ли им это понравится.       — Капитан, это уже решено, Микаса останется здесь, сколько будет нужно, — Армин глубоко вздыхает и обменивается коротким взглядом с Микасой, получая лёгкий кивок.       — Нужно кому? — Леви не может сдержать едкого тона, хватаясь за последнее, что у него осталось: крохи собственной стойкости, собственной гордости.       — Вам. А теперь отдыхайте, — Армин ставит незримую точку в этом вопросе, и Леви будто слышит привычное «Это приказ». И едва усмехается сам себе: да, с приказами у него проблем не было. Но разве сейчас тот случай, когда он должен подчиниться?       Горечь пронзает стремительно: а разве у него есть выбор? Разве в том он положении, чтобы сопротивляться? Едва зрячий, почти неходячий, немощный инвалид — поэтому его больше никто не слушается? Делают так, как нужно им, не желая услышать его самого.       Так оставьте меня в покое. Вам всем от этого станет легче.       Армин кивком головы указывает на дверь и делает шаг, увлекая за собой Габи и Фалько. Микаса, всё так же не отрывая взгляд от Леви, слегка сдвигается в сторону, пропуская. И остаётся. Затем подаётся вперёд, звук шагов перекликается с щелчком закрывшейся двери.       — Капитан… — она приподнимает руку, хочет коснуться плеча. Леви чувствует себя почти загнанным в угол, и как же чужда ему эта позиция жертвы. Ярость вынуждает резко откинуть чужую ладонь от себя и еле слышно бросить:       — Уходи.       Микаса не реагирует. Пальцы зависают в воздухе, а Леви отворачивается, его взгляд упирается в невыносимо чистое синее небо. Каждый вдох дается с трудом, будто воздух стал густым и вязким, пропитанным невысказанными обвинениями и ненужным состраданием.       — Зачем… — он не может закончить. Слова застревают в горле, словно осколки стекла. Он чувствует, как что-то давит грудную клетку. Снаружи кипит жизнь, а они тратят время на того, кому эта жизнь давно поперёк горла. Ненависть, жгучая и кипящая, к самому себе, разъедает.       Невозмутимый голос Микасы спустя несколько нескончаемых минут обрывает поток его разрозненных мыслей и заставляет обернуться:       — Вы голодны, капитан?