Иммортель

      Леви не голоден. Он давно забыл, что такое голод. Есть нужно, чтобы не умереть, верно? Эта цель — мимо. Габи и Фалько уже оставили попытки кормить его силой, поэтому держится он не больше, чем на ежедневном стакане воды с куском ржаного хлеба.       Микаса встаёт, не получив ответа. Он молча проводит её до двери взглядом, надеясь, что она не станет настаивать, не станет звать его к столу и опекать, как курица-наседка. В его давно стылом мире всякая забота — ни к чему.       Спина медленно скользит по изголовью вниз, и затылок утопает в слишком мягкой подушке. Он хочет и дальше провалиться в сон — впрочем, нет, это временное забытье сном не назовёшь. Временное сладостное избавление от гнетущего мира, не более.       Сладостное, но в то же время резко разящее падалью: ведь в этом забытье дышать порой бывает ещё сложнее. Все кошмары — там. Глаза закрываются, ладонь накрывает веки, отгораживая лицо от слепящего утреннего солнца.       Но провалиться не получается. Запах.       Слишком простой, слишком домашний, слишком чужой. Леви морщится, снова с трудом открывая глаза. Не запах алкоголя, не табак, не гниющая пустота ночи — а рис, тёплый пар, что поднимается откуда-то с кухни. Впервые за время, проведённое вне стен Разведкорпуса, он действительно ощущает аромат еды, а не что-то прогорклое, в тысячный раз сожжённое неумелыми руками Габи. Желудок отчего-то внезапно тянет. В груди тянет не меньше.       Проклятое утро. Проклятая Микаса.       Леви хочется закрыть лицо подушкой, зажать уши, не слышать и не чувствовать присутствие чего-то инородного в этом доме. Этот дом — напоминание о том, что всё кончено. Не о каком-то призрачном светлом будущем. Всё закончится здесь, и точка.       Он не выходит из комнаты, игнорирует запахи и звуки, которые принесла с собой Микаса. Почему-то смеётся Габи, что-то говорит Фалько, и еле слышный голос Аккерман вторит им, что-то отвечая. На мгновение проносится мысль: может, его действительно оставят в покое? Детям теперь есть, с кем пообщаться, кроме искалеченного старика, а Микаса не так глупа, чтобы нарываться на неприятности. Какое-то умиротворение вдруг рождается внутри, и Леви устраивается поудобнее, насколько может. Отдыхайте? Так приказал Арлерт? Что ж, будет исполнено.       Десятки одинаковых дней до сегодняшнего выглядели, как один длинный, бесконечно утомительный понедельник. Леви перестал их считать, понимая, что наступил следующий, только когда лунный сменялся солнечным светом. Раз за разом. Каждый вечер раздавался лишь стук в дверь, и на пороге оказывался поднос со скудным ужином.       Он давно приучил Габи с Фалько вести себя так, и этого было достаточно.       Но утро каждого следующего дня теперь начинается по-другому. Оно начинается с того же запаха с кухни и неизменного, одного-единственного вопроса Микасы сквозь закрытую дверь.       — Вы голодны, капитан?       На его молчание она по-прежнему не реагирует. Поднос с водой и хлебом по-прежнему оказывается у порога каждый вечер, но отчего-то Леви вдруг чувствует… что-то. Что-то, чего не ощущал уже давно. Он продолжает слышать живые голоса, наполненные ритмом чужой жизни, и понимает, что когда-то был в центре такой же. Укол тоски под рёбрами он чувствует всё чаще, всё глубже.       Каким-то утром он садится в постели, ощущая, как каждая мышца протестует, как будто тело снова обожжено до костей. Глотает сухой воздух и нашаривает рукой трость. Выйти? И прилюдно помахать белым флагом? Молча согласиться на их правила и стараться протянуть подольше? Глупость собственных мыслей, что сродни ребячеству, злит, но злит и то, что он почему-то ведётся.       Тому виной — сжавшийся желудок, что уже предвкушает завтрак, и грёбанный аромат аппетитной каши, от которого не скрыться. Ещё пара минут ожесточённой борьбы с самим собой, и он понимает, что снова в игру вступил этот сраный инстинкт. Инстинкт выживания, который он так старается задушить в себе. Чёртова кровь, чёртова Микаса.       Она стоит прямо, как всегда, без тени усталости, собранная и спокойная. Чёрные волосы чуть рассыпаются по плечам. Леви оглядывает её так, словно видит впервые. Может, и вправду впервые такой… домашней? И тут же дёргает головой, понимая, что ему это всё не нужно.       Не. Нужно.       Микаса ставит перед ним тарелку, не спрашивает, не объясняет, не давит. Не удивляется. Выражение её лица не меняется, словно он обыденно спустился к завтраку, как и всегда. Просто констатирует:       — Ешьте.        Леви откидывается назад, прячет рваную ухмылку в тени, куда пока ещё не добралось солнце.       — Думаешь, миска каши меня вылечит? — голос хриплый, резаный.       Она молчит. Берёт свою порцию и садится напротив. Молча ест, даже не пытаясь убедить его. Ложка за ложкой, равномерно, такими же отточенными, уверенными движениями, какими раньше рубила титанов направо и налево.       Густая тишина в её обществе почему-то не давит. Хоть раньше тишина для Леви всегда была недоступной роскошью, после войны он не мог наслаждаться ею сполна: в ней крики внутри головы звучали громче обычного. Но сейчас… Слишком плотная, слишком живая. Её нарушает лишь аккуратный звон алюминия о стекло. Микаса, кажется, полностью поглощена своим занятием, не обращая на Леви никакого внимания.       Он отворачивается к окну. Но пальцы всё равно хватают ложку. Одна. Вторая. Еда ощущается непривычно, будто песок во рту, но желудок, похоже, принимает.       Он стискивает зубы. Не признание, не уступка. Просто инстинкт. Ничего больше. Лишь топливо, чтобы дожить до следующей осечки.       Микаса поднимает руку и убирает прядь сильно отросших волос за ухо. Леви замечает старый, побелевший шрам на её коже и застывает. Этот шрам — будто обожжённое воспоминание о других шрамах. На запястьях, на лицах. Тех, кого больше нет. Эрвин, Ханджи. Солдаты без имён. Внезапное осознание очевидного: она тоже несёт мёртвых.       Она тоже выбралась из ада, но он въелся ей в кожу десятками шрамов, не всегда видных глазу. Запечатала глубоко ли, или мучительно выжгла из самого нутра, но факт остаётся фактом: она продолжает жить вопреки всему. И по её внешнему виду совсем не скажешь, сколько она вынесла.       «Она ведь такая же», — проносится в голове, и эта мысль ранит сильнее, чем любая сломанная кость, торчащая из тела. Такая же жертва обстоятельств, израненная, но почему-то твёрдо стоящая на ногах. Леви кажется, что он даже завидует: он-то сломался. Хочет показать на собственном примере, научить, как нужно жить? Новая волна неконтролируемой злости окатывает, и Леви едва сдерживается, чтобы не снести со стола всё, что на нём стоит.       — Ты зря здесь, — слова срываются резко, и Микаса поднимает глаза, глядя точно в его. — Я не какой-то жалкий проект для спасения. Ты мне не нужна, до твоего приезда было лучше.       В глазах Микасы — ледяная прямота, ни капли жалости или сострадания, которые он так не хочет там видеть. И это останавливает поток ярости, заставляя даже осечься.       — Я решаю сама. И поступаю, как считаю нужным. Мне больше не требуются приказы, чтобы действовать, капитан.       Последнее слово из её уст звучит для Леви ядовито и грязно, хоть ни единая интонация в её голосе не выдаёт этого. Её спокойствие бьёт по нервам сильнее, чем самый громкий вопль. Леви стискивает зубы и почти рычит, пальцы сжимаются в кулаки. Микаса же, доев свою порцию, просто встаёт и принимается убирать со стола, стаскивая грязную посуду к раковине. Леви демонстративно отодвигает от себя тарелку с недоеденной кашей, и Микаса, едва заметно пожав плечами, убирает и её.       Леви удивлён её поведением. В первые секунды после того, как он узнал, что она приехала, он был уверен — она будет опекать его, сидеть у него над душой, заставляя есть и пить ненавистные таблетки на завтрак, обед и ужин. Но она просто обезоруживает своим деланным равнодушием, будто вообще ничего не происходит. Микаса здесь, но Леви понимает, что для него парадоксальным образом ничего не изменилось. Она есть и её нет — одновременно.       Оно и к лучшему. Леви думал, что будет хуже. Звон посуды отвлекает от мыслей, и он фокусирует взгляд на Микасе, которая ставит последнюю тарелку на место и поворачивается к окну. Сквозь деревянные ставни вовсю уже светит солнце, лучи освещают её бледную кожу, делая контраст с её смольными волосами острее. Она чуть прищуривается.       — Хотите выйти на воздух? — тон всё такой же апатичный, словно ей совершенно неважен его ответ. Откажется или согласится — значения не имеет.       Леви хмыкает.       — Никуда я не пойду. Мне и здесь хватает воздуха, хоть задышись.       Габи и Фалько доводили его до дикой головной боли своими уговорами выходить из дома хоть изредка. Но в четырёх стенах ему было куда спокойнее: не нужно постоянно следить, чтобы кто-нибудь неожиданно не выскочил сбоку и не попытался разорвать его в клочья. Титаны исчезли, но не вбитые годами привычки.       Под открытым небом никогда не было безопасно. Бескрайняя синева — никакая не свобода, даже не её иллюзия. Смерть, кровь, боль — да. Самые его глубокие шрамы были получены именно там. И не только физические. Леви не хочет признавать, что ему страшно выйти наружу. Глупость, которую он, кажется, совершенно не в силах преодолеть.       Микаса кивает — не спорит, не уговаривает. И так же бесшумно уходит, оставляя Леви в одиночестве. А он отчего-то смотрит ей вслед и не понимает.       Не понимает себя. Почему вдруг так давит её молчание? Оно словно опустошает голову, побуждая к каким-то действиям, от которых он давным-давно отвык. Нет, выйти на улицу не хочется — но почему-то хочется пойти за ней. Хочется смотреть, как она живёт, движется вперёд, несмотря на всё, что им пришлось пережить.       Леви ловит себя на мысли, что, возможно, ему хочется попробовать так же. Ловит и внутренне отшатывается от самого себя. Бред какой-то. Для него уже всё решено, и это решение принял он сам. Но чёртова мрачная девочка.       Из приоткрытого окна вновь раздаётся смех Габи и кроткий голос Микасы, и Леви устало прикрывает глаза. И продолжает сидеть неподвижно, не сдвигаясь, сжимая челюсти.       «И что теперь?» — задаёт он себе вопрос и тут же усмехается. Ничего. Всё, как всегда.       Он останется здесь, за стенами, где безопасно. Где каждый угол уже знаком, каждый звук уже предсказуем. Где прошлое не наваливается с небес, давя своим весом. Где единственный, кто может ему навредить — это он сам. В его жизни было достаточно прогулок.       А за окном ветер гоняет желтеющие листья по небольшому саду. Листья взвиваются вверх, подхваченные воздушным потоком, и рассыпаются в разные стороны, укрывая уже начавшую увядать траву разноцветным полотном. Леви смотрит на это мельтешение, но будто не видит. Перед глазами стоит её фигура — ровная, спокойная, уходящая прочь.       Не уговаривающая. Не просящая. Просто уходящая.       Это затрагивает что-то внутри настолько, что даже бесит. Почему он не может быть доволен тем, что его оставляют в покое? Разве не этого он хотел? Ладонь привычно зудит — ей очень нужно почувствовать привычную гладкость револьвера, чтобы дать хозяину понять, что ничего не изменилось. Но Леви сжимает кулаки, впервые за долгое время отгоняя это сиюминутное желание прочь.       «Ещё не вечер» — он уговаривает себя, что дело лишь во времени суток, и почти в это верит.       Но в груди нарастает чувство — стены комнаты враждебны, они не защищают, а медленно сжимаются. Леви старается заглушить дрожь в пальцах. Он ненавидит такие моменты: тело не слушается, разум гоняет по кругу одни и те же мысли, и выхода из этого замкнутого кольца не видно.       «Я же сделал выбор. Остался. Тогда зачем гложет так, будто я что-то упустил?»       Леви встаёт, тяжело проходится по кухне, стараясь не слишком беспокоить больное колено. Взгляд цепляется за дверь — тонкая деревянная преграда, за которой осталась она и… небо. Всего один шаг. Один рывок вперёд.       Но он не может.       И в этом «не может» — слишком много: годы войны, привычка ждать опасность с любого угла, тысячи тел, которые он больше не способен забыть. Небо — слишком широкое, слишком огромное, которое ему, калеке с одним оставшимся глазом, никогда не охватить целиком. Там невозможно держать под контролем всё сразу. А значит — не довериться, не выйти.       Леви проводит ладонью по лицу, пальцы задевают длинный шероховатый шрам, и тихо выдыхает.       Молчание Микасы будто всё ещё незримо стоит за его спиной. Она ничего не сказала, и именно в этом он видит самое невыносимое: её тишина оставила ему право выбора. А он выбрал остаться.       И от этого выбора вдруг становится тошно. Как будто он снова выбрал неправильно, как сотни раз до этого. Выбирай без сожалений — кажется, так он говорил ещё юному Йегеру? Теперь и сам не может в полной мере последовать своим советам.       Он откидывается на спинку стула, не моргая смотрит в потолок.       «Не сегодня.»       И, закрыв глаза, позволяет себе утонуть в этой борьбе, которая всегда будет длиться дольше, чем любая война.