Иммортель

      Пальцы практически ласково оглаживают чёрный блестящий металл. Луна, тускло выглядывающая из-за тонких занавесок, привычно не вмешивается, лишь наблюдает. Леви, вновь выдернутый из вязкой полудрёмы чьим-то пронзительным криком о помощи, неторопливо прикидывает, сколько попыток даст себе в этот раз.       Две? Пять? Внутри шевелится неуёмное желание зарядить револьвер всеми шестью патронами и ограничиться одной попыткой, которая точно увенчается успехом. Как и сотни раз до этого, он давит эту манию в себе, признавая, что не способен.       Случайно — да, но целенаправленно не имеет права. Никто из живых и мёртвых не простит ему этот поступок.       Рука уверенно скользит по револьверу, его холодный блеск кажется единственным настоящим и правильным в этой темноте. Барабан тихо захлопывается и проворачивается. Уже шаблонный ритуал, но Леви ловит отголоски наслаждения в этом простом жесте. Лишь в эти моменты фоновая тревога отступает, и он может почти спокойно вздохнуть полной грудью.       Надеясь, что в последний раз. Новый последний раз. Одно движение — и пустота, что внутри, наконец совпадёт с той, что снаружи.       Но уже поднесённый к виску ствол не стреляет и даже не щёлкает. Леви замирает и настороженно прислушивается, убирая палец с крючка, к лёгким, неторопливым шагам прямо за дверью. Им вторит едва слышный скрип половиц, и шаги постепенно удаляются, растворяются в глухоте ночи.       Сердце отчего-то обжигает испугом, словно его поймали с поличным на чём-то постыдном и мерзком. Кому-то явно тоже не спится. Габи, Фалько? Или Микаса? Леви стискивает челюсти, понимая, что точно Микаса. Спустя время её выверенная военная поступь не изменилась, и разве может Леви не узнать её даже сквозь стену?       И её невидимый, но — он совершенно уверен — холодный, осуждающий взгляд, которым она одарила бы его, открой она дверь, заставляет его прирасти ногами к полу. Не сдвинуться.       Важно не то, что она не спит. Важно то, что она здесь. Это кажется невыносимым. Леви сжимает рукоять до боли в пальцах, ощущая, как внутри закипает злость. Смешно и отвратительно: когда-то он боялся только осечки, а теперь его останавливает простое присутствие. Чьи-то шаги, что уже стихли. Безликая тень за перегородкой.       Злость на Микасу неумолимо перерастает в злость на самого себя. Жалкий. Всего лишь звук в коридоре, но ослабшие пальцы уже не в силах спустить крючок. Будто эта безликая тень крепко держит его за руку, не позволяя продолжить. Будто взгляд сверлит его, безмолвно убеждает, заставляет отказаться от этой безумной, но такой приятной игры.       Голосов в голове теперь несколько, и каждый пытается втолковать своё. Один — угрожающе требует продолжать, продолжать и продолжать, наплевать на все далёкие звуки и наконец сосредоточиться на том, что сильно ближе. Другой — настаивает остановиться, найти тысячи причин, но прекратить.       И Леви почему-то ищет причину: в усталости, в слабоволии, в том, что ночь сегодня слишком неподходящая для смерти. В Микасе. В её странной тяге к жизни, несмотря на всё, через что она прошла. Её шаги — не то, что способно было его остановить.       Но она — то.       Револьвер с глухим стуком приземляется на стол перед Леви, а сам он резко выдыхает и одной рукой вцепляется в волосы. Звук удара металла о дерево звенит упрёком: не закончил, не смог, слабый, слабый, слабый. Леви ненавидит этот звук, ненавидит себя, ненавидит Микасу. Земля снова начинается кружиться перед глазами, словно он опять утратил сцепление с ней и летит, летит в бесконечно глубокую бездну.       Сломлен — не потому, что не умер. Потому, что ведётся, движется куда-то, откуда так жаждал сбежать. Но там его не ждёт ничто, кроме повторяющегося цикла чужих смертей и осточертевшего горя. Тогда зачем?       Спина снова находит мягкость кровати, старые пружины прогибаются и заунывно воют, но Леви уже ничего не слышит. Оглушающие мысли накидываются, как стая разъярённого зверья, которому он с удовольствием отдал бы себя на съедение. Но мысли не убивают, только топят ещё глубже, погребая под гнётом веса собственной ничтожности.       Ночь, кажется, поглощает всё вокруг, выходит далеко за пределы своих владений и прорастает изнутри. Леви буравит взглядом тёмные стены комнаты, давящий потолок, и думает. Думает. И думает. В мысли то и дело настойчиво врывается бешеный стук ливня по крыше и карнизу, а заунывный ветер словно пытается выломать ставни и пробраться внутрь. Дует с такой силой, что Леви ощущает толчки в стены дома, от чего слегка покачивается люстра. Ярко сверкает молния, и почти следом округу сотрясает мощный громовой раскат. Наверняка Габи в ужасе — думает Леви.       Но ему-то до грозы дела нет. Он отворачивается лицом к двери, абстрагируясь от мира извне и позволяя себе утонуть во внутреннем.

***

      Темнота за окном постепенно приобретает всё более светлый серый оттенок, и очертания мебели становятся чётче. За бесконечным водоворотом размышлений Леви не успевает заметить, как наступает утро. Сердце глухо гудит где-то внутри и словно сбивается с привычного ритма, когда в доме начинают хлопать двери и раздаются всё те же шаги.       Леви не хочет выходить и видеть Микасу. Она помешала, прервала ставший привычным ритуал, сама того не зная. И ему стыдно. За что именно, он понять ещё не может. За то, что не смог? Или… за то, что пытался? Он чертыхается и взъерошивает волосы, и так спутанные и несвежие.       Но пустому желудку, понявшему, что по утрам можно и нужно есть, безразлично на внутренние метания хозяина. Леви чувствует голодные спазмы и пытается подавить урчание, которое, словно назло, раздаётся громче обычного. Он продолжает лежать неподвижно, слушая топот по коридору, и невольно вздрагивает:       — Вы голодны, капитан? — доносится неизменно будничный голос Микасы, как будто она могла услышать зов его внутренних органов. Леви, как и всегда, не планирует отвечать, но Микаса вдруг продолжает: — Даже если нет, мне нужна ваша помощь. Подойдите, пожалуйста.       Леви и озадачен, и раздражён. Он настороженно дёргает головой, приподнимается с постели и нашаривает глазами трость. Что там ещё? Раньше, будучи в условиях вечного напряжения, когда каждую минуту от него что-то требовалось, и речь почти никогда не шла о безопасных вещах, он привык незамедлительно действовать. Но что могло случиться сейчас, с чем Микаса Аккерман не могла бы справиться в одиночку?       Может, она блефует и просто хочет вытащить его из комнаты? Габи и Фалько первое время тоже пытались устраивать ему бесконечную встряску, оповещая об очень страшных, требующих его незамедлительного вмешательства, но несуществующих происшествиях. И он, действуя на одних вбитых в мышцы рефлексах, пару раз поддавался, когда крики Габи звучали уж слишком натурально. И каждый раз слушал объяснения, что они хотели как лучше. Чтобы он вспомнил, кто он на самом деле, отвлёкся, вышел на воздух. По их мнению, всё бы наладилось.       После каждой такой встряски Леви лишь злился сильнее, ругался и громко хлопал дверью в свою комнату. Но голос Микасы не звучит тревожно, в нём нет наигранной паники, и это снова подкупает Леви. Он тяжело встаёт, переносит вес на трость и, прихрамывая, проходит по коридору направо, в кухню.       — Доброе утро, — не поворачиваясь, произносит Микаса, орудуя большим ножом по разделочной доске. На небольшой плитке закипает каша в кастрюле, а на соседней шкворчит бекон вперемешку с яйцами. Леви усаживается за стол и смотрит ей в спину. Она отвлекается от нарезки хлеба и тянется к чайнику.       — Что от меня нужно? — Ему всё равно, звучит ли вопрос грубо. Голос хрипит после длительного молчания, и он пару раз кашляет, пытаясь прочистить горло. Микаса ставит перед ним чашку с дымящимся, ярко пахнущим травами чаем, после чего снова возвращается к готовке.       — После бури ночью покосился забор, несколько досок оторвало, и калитка с петли сошла. Мне нужно, чтобы вы подержали его, пока я буду прибивать доски на место и чинить петли.       Леви молча прихлёбывает чай, пока Микаса расставляет тарелки с завтраком на столе. И едва заметно ухмыляется, когда она заканчивает говорить и садится напротив. Починить забор? Всё-таки решила вытащить его на улицу? Плевать он хотел на эти доски и петли. Пусть хоть сгорят самым синим пламенем. Но Микаса не сводит с него ожидающего взгляда, и в её глазах он явственно видит полное отсутствие возможности отказаться. Он понимает, что на этот раз его не спрашивают, а просто ставят перед фактом, нравится ему или нет.       А ему не нравится. Эта девчонка слишком много на себя берёт.       — Попроси помощи у мелочи. Уж с такой задачей, как постоять под забором, они точно справятся, — Леви отворачивается от Микасы, чтобы не прожигала своими глазами, не заставляла сомневаться. — А от меня отстань. Я не пойду.       — Они только что уехали в город, я отправила их за покупками. Будут к вечеру, — она говорит отрывисто, в перерывах между словами пережёвывая завтрак. На Леви она тоже не смотрит, всё её внимание приковано к тарелке, а тон всё такой же ровный и спокойный.       — Значит, почините вечером! — Леви почти взрывается, понимая, что она медленно, но верно загоняет его в тупик, и аргументы скоро закончатся. И тут же злится на себя, прекрасно зная, что дело не в заборе, не в том, что нужно что-то сделать, и даже не в Микасе. Он просто не может пересилить себя и переступить чёртов порог на чёртову улицу.       — Будет уже темно, да и они устанут за день. Капитан, не упрямьтесь.       Он не находит, что ещё можно сказать в противовес. И снова ощущает собственную беспомощность. Такая мелочь, но ему нужно мобилизовать все силы, чтобы выполнить то, о чём его просят. Сильнейший воин человечества, трижды ха.       — Только быстро. — Он скрещивает руки на груди и поднимает взгляд. Микаса отвечает лишь кивком головы, и до конца трапезы наступает тишина.

***

      Воздух пропитан сыростью. Тут и там с тронутых желтизной листьев срываются крупные капли прошедшего дождя, а сквозь низкие тучи едва пробиваются лучи холодного солнца, освещая двор прозрачным, почти стеклянным светом. Витает аромат промокшей древесины и начавшей увядать травы. Осень стремительно вступает в свои права: всё выглядит таким же усталым, таким же измождённым, как и сам Леви. Впрочем, природе пока ярких красок хватает: пестрят алым, буро-зелёным и коричневым деревья в саду. Но всё это выцветет — лишь вопрос времени.       Леви выходит на крыльцо медленно, почти опасливо, едва удерживая себя от того, чтобы начать озираться по сторонам. Сквозь промозглость он ощущает запах прелой растительности. Двор почему-то кажется ему куда меньше, чем он привык его видеть из окна. Но здесь неожиданно нет пустых углов или мёртвых зон, откуда можно было бы ждать опасность. Он глубоко вдыхает, лёгкие покалывает с непривычки — последнее время он дышал лишь спёртым воздухом своей маленькой спальни. Леви почти робко останавливается на крыльце, вцепляясь в трость и перила, и силится сделать ещё шаг. Но ноги не хотят слушаться, не хотят вести его на землю.       Микаса, спустившаяся раньше, обходит забор, осматривая его со всех сторон. Доски кое-где рассохлись, несколько боковых, вырванных ветром, валяются рядом. Она поднимает их и прислоняет к забору, рядом ставит принесённые с собой инструменты и оборачивается на Леви.       — Вы идёте?       Он стискивает зубы, крепче сжимает перила и честно пытается выставить ногу вперёд, чтобы сделать шаг. В груди поднимается волна тревоги, словно он не выходит во двор, а летит на УПМ прямо в пасть титану без клинков и другого оружия. Уже забытое чувство выброшенного в кровь адреналина снова настигает его, но уверенности не придаёт — лишь начинают мелко подрагивать пальцы.       — Дайте мне руку.       Он не замечает, как Микаса оказывается рядом, заметив, видимо, его тщетные попытки спуститься самостоятельно. Её ладонь в приглашающем жесте протянута к нему, но моральных сил принять её помощь у Леви не обнаруживается. И снова волной окатывает стыд за себя.       — Я сам, — рубит он и спускает ногу на ступень. Боль в колене простреливает сильнее, чем он ожидал, и он едва не валится с крыльца. Микаса успевает подхватить его под локоть и удержать его равновесие, пока вспышка боли не успокоится. Но он не хочет, чтобы она это видела, не хочет, чтобы помогала. — Пусти, сказал же, что сам.       — Я не держу, — отвечает она просто и слегка ослабляет хватку, но руку не убирает, готовая в случае чего вновь подхватить его. Он дёргает локтем, сбрасывая ладонь Микасы, и, как может, ускоряется. Деревянные перила почти трещат под его пальцами, так крепко он их сжимает, но ступени благополучно и довольно быстро заканчиваются; трость с силой врезается в сырую землю рядом с его ступнями. Рядом тихо приземляется слетевший со старой яблони лист, бурый, с прожилками чёрного.       — Пошли, — говорит он резко, хоть и колени до сих пор трясутся, а пальцы деревенеют то ли от нервов, то ли от холода. Микаса кивает и идёт чуть позади — наблюдает. Леви не нравится слежка.       Всего в несколько шагов они оказываются возле фронта своих предстоящих работ, и Микаса засучивает рукава своей куртки, слегка шмыгая носом — прохладно.       — Капитан, подержите вот здесь, — Микаса указывает на место в заборе, и Леви наваливается всем телом, выправляя доски вверх. Они скрипят, стучатся друг о друга, но послушно встают почти по стойке «смирно». Микаса достает из коробки молоток и пару гвоздей, оценивающе осматривает забор и прижимает гвоздь к дереву, намереваясь нанести удар по шляпке.       Леви закатывает глаза и морщится.       — Ты молоток не так держишь, бестолочь.       Микаса с лёгким удивлением смотрит на Леви, но тут же протягивает инструмент ему. Леви не торопится забирать, и она потрясает им у его лица.       — Покажите, как надо. Наверное, я разучилась, — в её глазах Леви точно успел заметить слишком озорной блеск, пусть и её тон ничем не выдал её настроение. Мысленно он дал себе подзатыльник за то, что вообще решил открыть рот — ведь ему, по сути, глубоко фиолетово, чем она и как забьёт этот гвоздь, лишь бы побыстрее вернуться домой.       Но инструмент всё же плавно кочует в его руки, и он, не глядя на Микасу, лишь поменявшись с ней местами, принимается вбивать гвозди быстрыми, точными движениями. Мерный стук, влажный воздух и запах сырой древесины почему-то даже успокаивает Леви. Он вынужден стоять без трости, опираясь на забор, и колено уже несдержанно ноет, но он старается не обращать внимания.       И становится как-то слишком… легко. Микаса ничего не говорит, подаёт ему гвоздь за гвоздем, и он сам не замечает, как они заканчиваются, а доски наконец выстраиваются в почти ровную шеренгу, как и подобает забору. И он понимает, что впервые за последнее время в голове пусто. И это не та пустота, от которой хочется спрятаться в самый тёмный угол. Он отвлёкся, и на пару мгновений показалось, что всё, наверное, не так уж и плохо. Очень странная, незнакомая мысль.       — Ну вот, — констатирует Микаса, когда отходит на расстояние, а забор никуда не кренится, потеряв опору.       — Всё равно криво, — хмыкает Леви и снова берёт в руки трость, выдыхая с облегчением, когда ноге становится ощутимо легче.       — Зато держится, — резонно замечает она и нагибается, складывая инструменты обратно в коробку.       «Прямо как ты», — почему-то хочет сказать Леви, но прикусывает язык и отворачивается, ступая по рыхлой земле в направлении к дому. Микаса молчит, но вдруг окликает его, и он оборачивается. — Может, прогуляемся, капитан?