Господь неправильно держит оружие

Марк уже и не помнит, сколько времени прошло после того злосчастного дня. Он не помнит, когда в прошлый раз ночевал дома, а не в больнице, и не помнит, когда ел что-то кроме дешевого кофе из автоматов и растаявших батончиков оттуда же рядом с палатой Сезара. Торрес все еще не очнулся. Конечно, его приходили повидать Джейн и Грейс, Сара и Эвелин, пускай Сара приходила реже. Ни с кем из них он не разговаривал — но молчание рядом с Эвелин принимало более тягучую, весомую, растяжимую форму, будто он лепил в воздухе своей фантазией, как глиной, прочерчивая неровные линии и кривые узоры, крепко впиваясь своими мыслями — в ее. Электричество словно рассеивалось в пространстве, когда они пересекались взглядами. Глаза у Марка — уставшие, у Эвелин — заплаканные. По виду Миллер никогда не переставала плакать, но в присутствии Марка еще не проронила ни слезинки. Сам Марк не плакал — или же он так думал. На его щеках не оставалось засохшей соли, а веки не опухали, но это не значит, что ему было плевать — далеко не так. Просто после того события он не мог ни разговаривать, ни плакать, ни в принципе функционировать так, как ему привычно. Он винил себя. Не только за слова, сказанные за секунду за взрыва — хотя и за них тоже. Большая часть вины легла на его плечи за то, что он сейчас сидит в сознании, и заслужил он этого явно меньше, чем Сезар. Марк тряхнул головой, опуская взгляд на ладони, лежащие на коленях. Одежда уже слишком грязная, да и ему самому давно следует принять душ — пряди цеплялись друг за друга неприятным сальным жиром, и шея была липкой от пота, но бросить Торреса сейчас казалось самым эгоистичным и самым ужасным, что он мог сделать — после того, как он выжил, конечно. Вид Сезара не делал положение лучше. Бесконечно много бинтов и проклятая кислородная маска — едва уловимый звон его пульса, раздаваемый кардиомонитором, к которому уши Марка успели привыкнуть, но малейшие изменения все еще ловили резко — становились его персональным проклятием, ношей, личной трагедией. Но боковым зрением он заметил едва различимое подергивание его пальцев. В сердце промелькнуло что-то, что еще пару месяцев назад он бы назвал надеждой — но сейчас это было разрядом тока. — Сезар? Господи, Сезар, — Марк заговорил впервые за неизвестное количество времени, из-за чего его голос звучал хрипло и слишком тихо, поэтому ему пришлось откашляться, прежде чем позвать медицинскую сестру. Он снял кислородную маску с лица друга, пытаясь уловить изменения в цвете его кожи, но его щеки оставались такими же мертвенно-бледными, а вены на веках были видны сильнее, чем обычно. — Сезар? Ты меня слышишь? — только сейчас Хитклифф заметил, как сильно дрожал его голос, и какими неуверенными были движения его рук. — Что здесь произошло? — влетела в палату медсестра. — Он… он пошевелился. Я видел. Девушка недоверчиво склонилась над ним, вглядываясь в непривычно-умиротворенное лицо, и в тот момент веки Сезара дернулись. Она едва не подпрыгнула от неожиданности, когда Марк попытался растрясти Сезара, надеясь, что он его услышит. Медсестра позвала врачей, чтобы они проверили его состояние, несмотря на то, что все показатели находились в грубой норме. Как только дверь открылась и в нее вошел долговязый мужчина в белом халате, давление Сезара начало стремительно падать, и зрачки Марка задрожали при виде цифр, уменьшающихся с каждой секундой. Он не мог найти нужных слов, только как в бреду повторял имя Сезара, глядя на то, как медсестра выбегает за капельницей, а доктор возвращает на лицо Торреса кислородную маску. Пришедшие медсестры с капельницами с глюкозой выводили Марка из палаты, но он даже не осознавал происходящее — не существовал сейчас в этом месте, его тело подчинялось мягким движениям медсестер и их успокаивающим словам, а его душа осталась на заднем дворе его дома, на котором они играли с Сезаром, когда были детьми, не обремененными тем, чем они обременены сейчас.