Там, где плачет павлин

На следующий день, когда утро в Стамбуле было прозрачным и прохладным, а над водой ещё стелился лёгкий туман, Повелитель велел подать к причалу одну из изящных султанских лодок, отделанную резным деревом и позолотой. По его приказу Малкочоглу Бали-бей должен был сопроводить Салиху Султан во время прогулки по Босфору. У причала уже собрались слуги, стража и гребцы, одетые в одинаковые светлые кафтаны. Вода мягко плескалась о борта, отражая голубизну утреннего неба и силуэты минаретов на горизонте. Малкочоглу стоял у трапа лодки, держа руки за спиной. Его взгляд был спокоен, но внимателен. Он словно уже мысленно просчитал все мелочи, чтобы прогулка султанши прошла без единой помехи. Когда из павильона у пристани вышла Салиха, в лёгком дорожном кафтана цвета морской волны, с покрывалом, которое лишь слегка скрывало золотистые локоны, он сделал шаг вперёд и склонил голову: — Госпожа, лодка готова. — Благодарю, Бали-бей, — ответила она сдержанно, но в её голосе проскользнула тёплая нотка. Он подал ей руку, помогая спуститься к трапу. Прикосновение было коротким, но ощутимым, и в ту же секунду Салиха оказалась на борту, откуда открывался широкий вид на зеркальную гладь Босфора. — Прошу, госпожа, — сказал он, занимая место рядом, — сегодня течение мягкое, и вид будет особенно красив. Гребцы синхронно опустили весла в воду, и лодка плавно скользнула от причала, увозя их в утреннюю тишину. Лодка мягко покачивалась на утренних волнах Босфора, разрезая гладь воды, на которой играли блики солнца. Лёгкий ветер колыхал шёлковую вуаль Салихи, принося с собой солёный аромат моря и далёкие крики чаек. Она сидела у борта, сложив руки на коленях, и, чуть склонив голову, тихо произнесла: — Вижу, мой брат, Повелитель, во всём полагается на тебя. Он что, настолько в тебе уверен? Малкочоглу, сидевший напротив, на мгновение перевёл взгляд с линии горизонта на неё. Его глаза, тёмные и внимательные, оставались спокойными, но в глубине мелькнуло что-то похожее на гордость. — Надеюсь, что оправдываю доверие Повелителя, — ответил он ровно, но с той едва уловимой теплотой, что проскальзывает в словах мужчины, говорящего о чести. Салиха чуть кивнула, и в её голосе появилась твёрдость. — Сегодня, когда недостойно ведут себя даже члены династии, преданность — бесценна. Малкочоглу слегка улыбнулся уголком губ и коротко хмыкнул, как человек, привыкший к суровым истинам. — Повелитель сильно хотел вашего приезда сюда, — сказал он, — он очень обрадовался, когда увидел вас. Султанша отвела взгляд в сторону, на бескрайнюю синеву пролива, где солнечные лучи отражались в воде, словно рассыпанные драгоценные камни. — Когда отец выдал меня замуж, — её голос стал тише, — я в Семендире оказалась. Я оставила не только семью… но и всё, что у меня было. А ведь была радость… было веселье… было счастье. Мне казалось, что я уже не вернусь. Малкочоглу некоторое время молчал, наблюдая, как ветер играет складками её накидки и как она чуть прижимает их к себе, будто от внезапного холода. Потом он сказал медленно, глядя прямо на неё: — А что, если судьба хотела, чтобы вы вновь вернулись домой и обрели то, что оставили? Салиха не ответила. Она продолжала смотреть на воду, но пальцы её чуть крепче сжали край платья, а в глубине глаз мелькнуло отражение того, что она не решалась произнести вслух. Лодка же всё так же скользила по утреннему Босфору, унося с собой их молчание, в котором было больше смысла, чем в любой беседе. Пока лодка неспешно скользила по Босфору, гребцы держали ровный ритм, а над водой переливалась солнечная рябь. Вдруг справа по курсу показалась небольшая барка, на которой несколько рыбаков что-то оживлённо обсуждали, держа в руках сеть, в которой блеснуло лезвие кинжала. Малкочоглу, заметив, что один из рыбаков по неосторожности уронил сеть в сторону лодки султанши, мгновенно встал, чтобы оттолкнуть её и не допустить, чтобы она зацепилась за борт. В спешке он выхватил свой кинжал, намереваясь разрезать верёвку, но от резкого движения лезвие соскользнуло и полоснуло его по ладони. Тонкая струйка крови тут же окрасила кожу. Он, не издав ни звука, отбросил обрезанный канат и вернул кинжал в ножны, собираясь сесть обратно, словно ничего не произошло. — Вы поранились, — тихо, но резко сказала Салиха, уловив это движение. — Пустяки, госпожа, — ответил он, пряча ладонь, но кровь всё же проступала между пальцами. — Покажите, — её голос стал твёрже. Он медленно протянул руку, и Салиха, откинув вуаль, достала из-за пояса тонкий батистовый платок. Осторожно, но уверенно она обмотала его вокруг пореза, чувствуя, как под её пальцами бьётся сильный, уверенный пульс. — Вы слишком часто пренебрегаете собой, — сказала она, не поднимая глаз. Лодка плавно развернулась, описав широкую дугу на сверкающей глади Босфора. Гребцы, действуя синхронно и без единого лишнего звука, направили её обратно к дворцу. Солнечные блики скользили по волнам, а ветер доносил до них солоноватый запах моря, смешанный с ароматом цветущих садов на берегу. Салиха сидела молча, глядя на воду, но её взгляд то и дело скользил к перевязанной ладони Малкочоглу. Он, будто не замечая этого, спокойно смотрел вперёд, следя за тем, как вдали медленно вырастает силуэт Топкапы, величественно возвышающегося над городом. С каждым гребком дворец становился всё ближе, и его белокаменные стены, озарённые солнечным светом, отражались в воде. Над куполами медленно кружили чайки, а с набережной доносились отдалённые крики торговцев и плеск волн о камни. Лодка мягко ткнулась в причал, и гребцы, ловко подхватив весла, остановили её движение. Деревянный борт тихо скрипнул, ударившись о резные швартовые столбы. Малкочоглу, не теряя времени, поднялся и первым ступил на деревянный настил пристани. Он обернулся, чтобы убедиться, что султанша сможет безопасно сойти на берег. Салиха поднялась с места, придерживая лёгкую вуаль, чтобы ветер не сбил её с головы. Сделав первый шаг к трапу, она невольно оступилась — край платья зацепился за скамью в лодке. Теряя равновесие, она инстинктивно протянула руку и крепко схватилась за плечо Малкочоглу. Он тут же подался вперёд, удерживая её, и его ладонь уверенно легла ей на талию, не позволяя оступиться ещё раз. — Осторожно, госпожа, — тихо сказал он, и в его голосе слышалась не только забота, но и сдержанная твёрдость. Султанша, выпрямившись, всё ещё держала руку на его плече, а он ладонь на её талии, словно опасался, что она снова потеряет равновесие. Их взгляды встретились, и на короткий миг вокруг будто исчезли шум пристани, крики чаек и плеск волн. В её глазах отражалось утреннее солнце, а в его — мягкий отблеск воды и что-то ещё, более глубокое, что он не позволял себе назвать. Это была лишь секунда, но она растянулась, как вечность, наполненная немыми словами, которые никто из них не осмеливался произнести. Ветер лёгко колыхнул вуаль султанши, касаясь щеки Малкочоглу, и он первым отвёл взгляд, чуть крепче помогая ей ступить на твёрдый настил пристани. Она, опустив глаза, прошла вперёд, но в груди всё ещё отзывалось то мгновение, когда их взгляды пересеклись и словно прочитали друг друга без единого слова. После прогулки султанша ушла в свои покои. Салиха Султан сидела у высокого окна своих покоев, обрамлённого тяжёлыми парчовыми занавесями. Утренний свет мягко заливал комнату, ложась золотистыми пятнами на ковры и резную мебель. В руках у неё была маленькая вышивка — игла медленно скользила по ткани, но мысли были далеко, не на узоре. Тихий аромат покоев султанши смешивался с лёгким запахом свежего воздуха, проникавшего из сада. За окнами слышался щебет птиц и отдалённый плеск фонтана. Эсма, тихо переступая по ковру, вошла с подносом, на котором стоял кубок с айраном и блюдо с финиками. — Госпожа, — почтительно произнесла она, — всё готово, хотите, я подам сюда? Салиха кивнула, не отрывая взгляда от окна, где в лучах солнца переливалась листва гранатовых деревьев. В её мыслях невольно вновь возникли утренние события — плавная лодка на Босфоре, блеск воды, крепкое плечо Малкочоглу, за которое она ухватилась, и тот короткий, но глубокий взгляд, который они обменялись. Она тихо вздохнула, положив вышивку на низкий столик. — Да, Эсма, подай сюда, — сказала она, стараясь, чтобы её голос прозвучал ровно. Но даже сама себе она не могла признаться, что ощущение того утреннего прикосновения всё ещё хранилось в её памяти, как что-то запретное и опасное. В коридоре перед покоями Салихи стояла тёплая тишина. Лишь шёпот служанок и лёгкое потрескивание фитилей ламп. По мраморному полу, устланному коврами, плавно подошла Махидевран Султан, держа за руку маленького Мустафу. На её лице была мягкая, приветливая улыбка, а в глазах — интерес, смешанный с тенью осторожности. У дверей, обитых резным деревом, её встретила Эсма, склонив голову в почтении. — Госпожа, — произнесла Эсм. Махидевран слегка кивнула и, опустив взгляд на служанку, сказала спокойным, но твёрдым голосом: — Я хотела бы поприветствовать Салиху Султан. Эсма, обменявшись быстрым взглядом с другой служанкой, ответила: — Госпожа отдыхает, но я сейчас доложу ей о вашем визите. Мустафа, услышав имя тётушки, оживился, его глаза засветились радостью. Он чуть потянул мать за руку, тихо спросив: — Мама, я увижу тётю Салиху? Махидевран ласково сжала его пальцы и кивнула, продолжая стоять в ожидании, пока Эсма не вернётся с разрешением войти. В этот момент коридор словно застыл, наполняясь ожиданием новой встречи. Двери тихо распахнулись, и в просторные покои Салихи вплыла Махидевран Султан, держа за руку Мустафу. Тёплый свет, льющийся из высоких окон, мягко окутывал их фигуры, а лёгкий аромат розовой воды, витавший в комнате, смешался с утончённым запахом благовоний, исходивших от её одежды. Салиха поднялась с мест. Её взгляд сразу упал на племянника — он, едва переступив порог, радостно улыбнулся и чуть сделал шаг вперёд. — Госпожа, добро пожаловать, — сказала Махидевран с мягкой, но безупречно учтивой улыбкой, слегка склонив голову. Салиха ответила тем же жестом, но в её глазах теплилось больше, чем просто вежливость. — Спасибо, Махидевран, — произнесла она, — я рада вновь быть здесь и рада видеть вас обоих. Мустафа, не удержавшись, отпустил руку матери и подбежал к тёте, обняв её за талию. Салиха, присев, чтобы быть с ним на одном уровне, коснулась рукой его щеки, и на её лице появилась настоящая, теплая улыбка, какой в этих стенах видели нечасто. Махидевран наблюдала за этой сценой, и в её глазах на мгновение мелькнула тень задумчивости, прежде чем она снова надела безупречную маску приветливости. Подняв взгляд на Махидевран, Салиха слегка улыбнулась, но в её словах, прозвучавших мягко и негромко, чувствовалась не только приветливость, но и тонкое испытание: — Весь мир о тебе говорит… Это ты та наложница, родившая моему брату шехзаде. Махидевран, сохранив безупречную осанку, чуть склонила голову, её глаза оставались спокойными, но в глубине теплилась настороженность. — Простите, что не смогла встретить вас, госпожа, — произнесла она тихо и уважительно. — Наш шехзаде, кажется, слегка приболел. Салиха отпустила племянника и выпрямилась, её взгляд потеплел, а в голосе прозвучала искренняя забота. — Да, у тебя веское основание, Махидевран. Безусловно, здоровье нашего шехзаде важнее всего. Мустафа, ничего не понимая в тонких нюансах дворцовой беседы, прижался к своей тёте, а Салиха погладила его по волосам, ловя его детский смех. В этот момент напряжение между двумя женщинами чуть рассеялось, и на мгновение они обе оказались лишь в роли тех, кто любит этого мальчика — одна как мать, другая как тётя. Салиха, всё ещё держа руку Мустафы, мягко улыбнулась и посмотрела на Махидевран. — Повелитель говорил, что я смогу увидеться с вами на ужине… — её голос был ровным, но в нём сквозило искреннее удивление, — но ты пришла раньше. Махидевран, опустив взгляд на сына, чуть улыбнулась, поглаживая его по волосам. — Я подумала, госпожа, что не стоит ждать вечера. Хотела сама поприветствовать вас и, — она на секунду задержала взгляд на Салихе, — чтобы Мустафа познакомился с вами. Салиха чуть кивнула, скользнув взглядом по лицу мальчика, который с любопытством изучал каждую деталь её наряда. — Тогда я тем более рада, что ты пришла, — сказала она мягко. — Визит семьи всегда кстати, особенно в первые дни после возвращения. Мустафа поднял голову и спросил с детской непосредственностью: — Тётя, а ты правда умеешь играть на скрипке, как мне сказал отец? Салиха улыбнулась шире, и в её глазах мелькнул живой свет. — Правда, Мустафа. И я сыграю для тебя, если твоя мать позволит. Махидевран, всё так же сохраняя мягкий тон, кивнула. — Конечно, госпожа. Это будет радостью для него. В комнате на миг воцарилась та редкая для дворца тишина, в которой между женщинами, несмотря на осторожность и скрытую настороженность, чувствовалось присутствие чего-то человеческого.

***

Тяжёлые двери зала Дивана распахнулись, и в тишине зазвучал уверенный, мерный стук шагов. Стража, выстроенная у входа, склонила головы. В зал вошёл Султан Сулейман. В роскошном, вышитом золотыми узорами кафтане, с тюрбаном, усыпанным драгоценными камнями. Его взгляд был твёрдым, а движения медленными, величественными. Паши, стоявшие по обе стороны длинного ковра, расступились, склонившись в глубоком поклоне. Сулейман занял своё место на высоком троне, возвышавшемся на небольшом подиуме. Над ним, на стене, сияли каллиграфические строки из Корана, отбрасывая мягкие тени на его лицо. — Поднимайтесь, — произнёс он негромко. Паши выпрямились, каждый заняв своё место, но так и остались стоять лицом к повелителю. — Господа, — начал Сулейман, и его голос, спокойный, но исполненный власти, эхом разнёсся под сводами, — в этом году мы обратим свой взор на Белград. Эта крепость, что стоит на границе Венгерского королевства, слишком долго бросала вызов Османской державе. Он поднял ладонь, и слуга подал ему карту. Сулейман развернул её на подставке перед собой. — Мы пойдём на него в скором времени. И во главе войска станет тот, чьей преданности и доблести я доверяю без сомнений, — его взгляд остановился на одном из стоящих справа. — Малкочоглу Бали-бей. По залу пробежала почти неуловимая тень недовольства. Паши обменялись взглядами, но ни один не проронил слова. — На этом всё. Можете идти, — произнёс Сулейман, подавая знак, что совет окончен. Пока Повелитель вставал, все склонили головы. Он покинул зал, сопровождаемый стражей. Когда двери за ним закрылись, в тишине остались лишь тяжёлое дыхание и едва слышный шелест шёлка. Мустафа-паша медленно произнёс, глядя на соратников: — Если он вернётся с победой, его имя будет на устах не меньше, чем имя самого падишаха. Бейлербей Румелии сузил глаза. — Мы не должны позволить этому случиться. И в воздухе повисла невидимая клятва. Мустафа-паша и бейлербей Румелии, дождавшись, пока остальные начнут расходиться, обменялись короткими, понимающими взглядами и почти одновременно сделали шаг в сторону выхода. Они вышли в широкий мраморный коридор, освещённый мягким светом масляных ламп. За окнами, затянутыми резной решёткой, шумел ветер, принося запах моря. В их шаге не было спешки. Они шли бок о бок, а позади — тянулся глухой гул голосов расходящихся сановников. — Видел ты, с каким жаром Повелитель говорил о нём? — тихо произнёс Мустафа-паша, не глядя на собеседника. — Малкочоглу… Его имя всё чаще звучит в этих стенах. Бейлербей Румелии хмыкнул, сложив руки за спиной. — Если он вернётся из Белграда с победой, его влияние станет куда опаснее, чем мы думаем. — И что ты предлагаешь? — Мустафа-паша остановился у высокой арки, ведущей в соседнюю галерею, где их не мог услышать случайный прохожий. Бейлербей наклонился чуть ближе, его голос стал едва различимым. — Предлагаю, чтобы он на поход не попал. Мустафа-паша сузил глаза, будто прикидывая в уме последствия, и на его губах мелькнула тень холодной улыбки. — Значит, нужно, чтобы удар нанёс не меч, а яд. Бейлербей кивнул. — И труднее отыскать виновного. У нас будет время, чтобы подобрать верного человека. Издалека донёсся гул барабанов — знак о том, что Совет окончательно завершён. Паши разошлись, каждый с собственными мыслями, но оба уже знали: решение принято. Бейлербей Румелии Касым-паша не терял времени даром. Уже на следующий день после Совета он сидел в своей мраморной приёмной, когда тихо отворилась боковая дверь, и внутрь, низко склонив голову, вошла женщина в простом, но аккуратном платье служанки. Она двигалась бесшумно, но в её глазах читалась осторожность человека, привыкшего подмечать каждый взгляд, каждое движение вокруг. — Это она? — уточнил Мустафа-паша, стоявший у окна, не оборачиваясь. — Верная, — коротко ответил Касым-паша. — Уже шесть лет носит блюда в покои. Служанка склонилась ещё ниже, сложив руки на груди. — Паши. Касым-паша поднялся, подошёл к ней почти вплотную и заговорил тихо, будто его слова были опаснее клинка: — Ты принесёшь еду так, как всегда. Но в один из кувшинов с шербетом или в чашу с похлёбкой ты капнешь вот это. Он достал небольшой, плотно завязанный мешочек из чёрного шёлка. Женщина приняла его обеими руками, даже не пытаясь заглянуть внутрь. — Яд редкий, — продолжил Касым-паша, — действует сразу. Никто не догадается. Сначала жар, конвульсии, затем слабость, и только потом конец. Мустафа-паша, наконец, повернулся и посмотрел прямо на служанку. — Если сделаешь всё правильно, то получишь золото и покинешь эти стены навсегда. Если оступишься, даже Аллах не спасёт тебя. Служанка кивнула, не произнося ни слова, и тихо отступила назад, растворяясь в полумраке бокового прохода. Касым-паша вернулся к столу, медленно сжал ладонь в кулак. — Вскоре Семендире потеряет своего героя. Вечернее солнце окрасило стены дворца тёплым золотом. В коридорах уже горели первые лампы, отбрасывая длинные тени. В большой кухне стоял густой аромат тушёного мяса с пряностями, свежего хлеба и сладкого шербета. Шекер-ага, грузный и всегда суетливый, смахивал со стола крошки, когда в дверях появилась та самая служанка. Она низко склонила голову, словно боялась встречаться с ним взглядом. — Ты вовремя, — сказал он, ставя на массивный медный поднос несколько блюд: фаршированную птицу, ломтики свежего хлеба, чашу с фруктами и высокий кувшин с гранатовым шербетом, в котором темнел густой рубиновый цвет напитка. — Это отнеси Малкочоглу-бею. Он в своих покоях. Служанка кивнула, и в этот момент, пока Шекер-ага отвлёкся, чтобы крикнуть что-то помощникам у очага, её пальцы незаметно скользнули к небольшому карману в подоле. Чёрный шёлковый мешочек оказался в руке, и, заслонённая от взглядов массивным самоваром, она быстро отвязала тонкий шнурок. Мелкий порошок, цвета выгоревшей кости, лёгкой струйкой осел в кувшин с шербетом. Он растворился мгновенно, не оставив ни запаха, ни осадка. — Ну, чего стоишь? — окликнул её Шекер-ага, обернувшись. — Остынет ведь! Она вновь склонила голову, словно извиняясь, и осторожно подняла тяжёлый поднос, унося его в коридор. Её шаги звучали тихо, но сердце билось так, будто его мог услышать каждый стражник. На каждом повороте коридора казалось, что за ней следят. Но никто не остановил её — ведь она шла с ужином для одного из самых уважаемых военачальников дворца. Впереди, за высокой дверью, ждали покои Малкочоглу. И ужин, что должен был стать для него последним. Дверь тихо скрипнула, пропуская в полумрак покоев Малкочоглу стройную фигуру служанки. В руках она держала тяжёлый поднос, от которого шёл тёплый аромат специй и свежей выпечки. Военачальник сидел за массивным письменным столом, склонившись над картой. В свете масляной лампы медные заклёпки на его доспехах отливали мягким золотом. Он что-то помечал пером, не сразу заметив вошедшую. — Господин, — тихо произнесла служанка, склоняя голову. — Ваш ужин. Малкочоглу поднял взгляд. Его тёмные глаза были спокойны, но внимательны, как у человека, привыкшего замечать малейшие детали. Он кивнул и отложил перо в сторону. — Оставь здесь, — сказал он, указывая на низкий столик у окна. Служанка подошла ближе, стараясь, чтобы руки не дрожали. Она опустила поднос, и в ту же секунду почувствовала, как его взгляд скользнул по ней. — Шекер-ага заботится о моём ужине, — произнёс он с лёгкой улыбкой, приподнимая крышку блюда. — Но сегодня он превзошёл себя. Она снова склонила голову, пряча лицо, и сделала шаг назад. — Если понадоблюсь, я рядом, господин, — сказала она и поспешила выйти, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее, чем дальше она от покоев. Дверь закрылась. Малкочоглу налил себе шербет, не подозревая, что в рубиновом напитке таится невидимая смерть. Малкочоглу откинулся на спинку резного кресла, позволив себе короткий отдых после долгого дня. Тарелки перед ним источали соблазнительный аромат — мягкое мясо в пряном соусе, свежий хлеб, медовые сладости. Он взял нож и аккуратно отрезал кусок, наслаждаясь сочностью и нежностью блюда. Каждое движение было неторопливым, размеренным — как у человека, умеющего ценить редкие минуты покоя. Взяв кубок с тёмно-рубиновым шербетом, он сделал несколько глотков. Напиток приятно охладил горло, оставив тонкое послевкусие пряностей. За окном сад уже погружался в вечерние сумерки. Где-то далеко пел соловей, а в покои пробивался лёгкий аромат вкусной еды. Всё казалось тихим и безопасным. Но, сделав ещё один глоток, Малкочоглу вдруг ощутил странную горечь, не свойственную этому напитку. Он нахмурился, машинально отставив кубок, но затем, отмахнувшись от сомнений, снова потянулся за вилкой.

***

В глубине вечернего дворца, где прохладные тени уже начали ложиться на мраморные полы, по длинной галерее, украшенной тонкой резьбой и расписными нишами, неторопливо шла Салиха Султан. На её шаги тихо откликалось лёгкое постукивание каблучков по камню, а рядом, чуть позади, следовала Эсма, несущая тонкий шёлковый платок госпожи. — Эсма, — заговорила султанша, чуть замедлив шаг, словно доверяясь ей что-то не вполне дозволенное, — мне всё чаще хочется увидеть город. Пройтись по его улицам, услышать шум торговцев, ощутить запах свежего хлеба и горячих лепёшек. В её голосе слышалась тёплая мечтательность, но и лёгкая нерешительность. — Госпожа… — Эсма чуть нахмурилась. — Это непросто устроить. Салиха на секунду улыбнулась, но тут же отвела взгляд к резному оконному проёму, за которым багровело небо заката. — Повелитель сказал, чтобы я попросила Малкочоглу сопроводить меня. Эсма, не удержавшись, вскинула на госпожу внимательный взгляд, в котором скользнула лукавая искорка. — Значит, мы должны найти санджакбея. Салиха сделала вид, что не поняла намёка служанки, и только поправила накидку, скрывая смущение, которое выдало лёгкое тепло на её щеках. Султанша на мгновение остановилась у высокой арочной двери, за которой вдалеке доносился глухой звон азана, смешанный с тихим шелестом ветра в саду. Она задумчиво скользнула взглядом по сумеречному двору, где в золотистом свете фонарей мелькали тени служанок. — Давай сходим к нему прямо сейчас, — сказала она, чуть тише, чем прежде, но с такой решимостью, что Эсма непроизвольно выпрямилась. В словах госпожи не было торопливости. Однако в её взгляде, устремлённом куда-то в сторону покоев санджакбея, скользнуло нечто личное, тёплое и, возможно, опасное. Эсма кивнула, собираясь что-то возразить, но, встретившись с ясным, почти упрямым взглядом султанши, промолчала. — Как прикажете, госпожа, — ответила она и быстрым шагом пошла рядом, подхватив подол лёгкого платья госпожи, чтобы тот не задел холодный каменный пол. С каждым поворотом коридора становилось тише, и только редкие масляные лампы, отбрасывающие дрожащие тени на стены, сопровождали их путь к покоям Малкочоглу. Подойдя к массивным дверям, украшенным чеканными узорами, Салиха остановилась лишь на миг. Её шаги гулко отозвались под сводами коридора, а в груди тихим ожиданием. Она взглянула на стражу, стоявшую по обе стороны входа, и произнесла ровным, но властным голосом: — Впустите меня. Стража склонила головы, распахнув тяжёлые створки. Холодный запах железа и едва уловимый аромат древесного угля ударили в лицо. Салиха переступила порог и мир вокруг будто на мгновение застыл. Лёгкий шелест её шёлковых одежд растворился в гнетущей тишине. Перед её глазами — Малкочоглу, распростёртый на полу, словно вырванный из битвы и брошенный в чужие стены. Его руки судорожно сжимались, тело выгибалось в мучительных конвульсиях, а в глазах — мутная боль, смешанная с отчаянной попыткой вдохнуть. Эсма, бледная как полотно, прижала руки к губам. — Аллах милостивый… — выдохнула она, но слова утонули в тяжёлом воздухе покоев. Султанша, забыв обо всём, кинулась к нему, опустившись на колени. Холод мраморного пола пробрал её сквозь ткань платья, но она не заметила. — Малкочоглу! — её голос, сорвавшийся на крик, прорезал тишину, будто удар меча. — Слышишь меня? Его губы дрогнули, словно он пытался что-то сказать, но вместо слов вырвался хрип, а ладонь, в которой ещё ощущался жар жизни, безвольно скользнула по её пальцам. — Стража! — голос Салихи пронзил тишину покоев, словно удар грома. — Скорее! Она наклонилась к Малкочоглу, пальцы её дрожали, но в глазах горела решимость. — Держись… держись, Малкочоглу, — шептала она, не сводя взгляда с его побледневшего лица. Тяжёлые шаги гулко раздались в коридоре, и в покои ворвались двое стражников. Их руки легли на эфесы сабель, но, увидев картину перед собой, они замерли. — Что случилось, госпожа? — спросил один, поражённый видом военачальника, извивавшегося в судорогах. — Эсма! — твёрдо приказала султанша, — положи ему под голову подушку быстрее! Служанка, едва справляясь с дыханием от ужаса, выхватила с дивана подушку и мягко подложила её под затылок Малкочоглу. Салиха, склонившись над ним, провела рукой по его лицу, отодвигая влажные пряди волос. — Его отравили, — произнесла она так, что в комнате стало ещё тише, будто слова эти повисли в воздухе, тяжелее свинца. Один из стражей шагнул вперёд. — Давайте немедленно отнесём его в лазарет, госпожа. Но Салиха резко подняла глаза, её голос зазвучал как приказ, не терпящий возражений: — Нет! Это займёт слишком много времени. Если мы не выведем яд сейчас — он умрёт у нас на руках. Её слова упали на всех присутствующих как раскаты грома. Эсма судорожно сжала подол своего платья, стража переглянулась, не зная, что делать. Время текло капля за каплей, как яд, просачивающийся в каждую жилку тела военачальника. Салиха, не теряя ни секунды, рывком поднялась и бросилась к камину. Подол её тяжёлого шёлкового платья задел ножку стола, но она даже не заметила. Схватив стоявшую у очага медную кочергу, султанша торопливо разгребла тёплые угли, и, не щадя рук, начала набирать в глубокую тарелку куски ещё горячего, но уже остывшего угля. — Воду! — её голос звенел сталью, разрезая панику в воздухе. — Давай, да шевелись ты! Один из янычар, ошеломлённый её решимостью, сорвался с места и почти бегом принес кувшин холодной воды. Салиха опустила уголь в тарелке, ловко растирая его до чёрного порошка, пальцы её почернели, но взгляд оставался сосредоточенным. — Воронку! — крикнула она, оборачиваясь к стражам. — Живо несите воронку! Эсма, бледная как полотно, сорвалась с места и исчезла за дверью, подол её юбки мелькнул в коридоре. Малкочоглу, лежащий на ковре, тяжело дышал, грудь его поднималась рывками, а губы уже приобрели синеватый оттенок. Султанша склонилась над ним, сжимая тарелку с угольной кашицей, и сквозь зубы шептала, будто заклинание: — Ты не умрёшь, слышишь? Ты не сможешь меня так оставить… Салиха схватила кувшин, который подал ей стражник, и, не тратя ни секунды, плеснула холодную воду в тарелку с растёртым углём. Чёрная жидкость зашипела, мелкие пузырьки поднялись на поверхности, а густой запах сажи наполнил покои. Она торопливо размешивала смесь серебряной ложкой, так что по стенкам тарелки стекали тяжёлые тёмные капли. Каждое её движение было быстрым, резким. В голосе слышалось нетерпение: — Быстрее, быстрее! Он теряет силы… Малкочоглу, лежащий на ковре, тихо застонал, веки его дрогнули, но глаза оставались закрытыми. Склонившись над Бали-беем, Салиха решительно приказала: — Он должен это выпить, всё до последней капли. Салиха дрожащими пальцами скрутила воронку из плотного листа, прижимая края так, чтобы ни капля не пролилась мимо. Аккуратно, но с решимостью она вложила её в губы Бали-бея и, подхватив его за плечи, прижала к себе, укладывая голову на колени. Её сердце колотилось так, что она едва слышала собственное дыхание. Тёмная, густая жидкость в кувшине казалась маслянистой и тяжёлой, как сама смерть, с которой она сейчас боролась. Салиха медленно, осторожно начала вливать угольную воду в его рот, следя, чтобы он хотя бы попытался глотнуть. Малкочоглу закашлялся, рванувшись вперёд, горячие капли брызнули на её руку. Она, не отпуская, прижала его крепче, заглянув в полуприкрытые глаза, где отражался мучительный свет. — Пей. — тихо, но твёрдо прошептала она. — Ты не имеешь права уйти, слышишь меня? Он снова закашлялся, но на этот раз проглотил. Её пальцы невольно скользнули к его щеке, ощущая холодную, влажную кожу. Постепенно дыхание Бали-бея стало ровнее, но веки по-прежнему оставались тяжёлыми, словно он балансировал на грани сна и небытия. В покоях стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь её размеренным шёпотом и хриплыми вдохами того, чью жизнь она сейчас удерживала. Двери тихо приоткрылись, и в проёме показалась встревоженная Нигяр калфа. Её взгляд мгновенно упал на распростёртое тело Малкочоглу и на Салиху, сидящую на полу, с тенью усталости и напряжения на лице. — О, Аллах… что с ним, госпожа? — выдохнула она, спеша к ним, но всё же опасливо останавливаясь, словно боясь нарушить хрупкий покой этой сцены. Салиха подняла глаза на калфу. В её взгляде — усталое достоинство женщины, которая только что боролась с самой смертью. — Я сделала всё, что в моих силах, — тихо, но твёрдо произнесла она, опуская взгляд обратно на Бали-бея. В этот миг грудь Малкочоглу резко вздрогнула, он издал глухой стон, и его тело рванулось вперёд. Он закашлялся и с резкой, мучительной судорогой вырвал из себя всё, что отравляло его. Тёмные пятна угольной смеси и остатков ужина упали на пол, в воздухе повис горький, удушливый запах. Салиха, не брезгуя, подалась к нему, придерживая за плечи, чтобы он не упал лицом вперёд. И вдруг, на её губах появилась тихая, почти незаметная улыбка. — Слава Аллаху… — выдохнула она, с облегчением проведя рукой по его спине. Её голос был как шёпот молитвы. Не громкий, но пронизанный такой силой благодарности, что даже Нигяр, стоявшая рядом, невольно перекрестила руки на груди и опустила голову в знак уважения к этому мгновению.