Искусство видеть отражение

Комната для допросов в местном отделении была стерильной и безликой, пахла спиртом и чем-то еще. Стол из светлого дерева разделял пространство на два лагеря. По одну сторону сидел Уилл Грэм, снявший пиджак и выглядевший не как агент, а как уставший, сочувствующий человек. Напротив него, съежившись, сидел Питер Бернардон. Его взгляд метался по комнате, ища выход, которого не было. Между ними, на столе, стояла простенькая клетка. В ней сидел тот самый дрозд — живой, нервный символ смерти Марты Шиэн. Он служил хрупким буфером, мостом между двумя мирами, которые вот-вот могли рухнуть. Уилл мягко положил руку на стол, не делая резких движений. — Вы сказали, что переживаете за птицу. Я подумал, возможно, вы захотите взглянуть на нее. Убедиться, что с ней все в порядке. Питер с недоверием посмотрел на клетку, потом на Уилла. — Разве это не улика? Ее же должны хранить в специальной комнате. Уилл позволил себе легкую, усталую улыбку. — Я не сотрудник ФБР. Раньше вроде как был… — он сделал паузу, глядя куда-то в пространство за плечом Питера. — Но сейчас точно нет. На лице Питера отразилось искреннее недоумение. — Тогда кто вы? — Сам пытаюсь разобраться, — тихо и с подкупающей искренностью ответил Уилл. — Можно сказать, это своего рода терапия. — У меня уже есть социальный работник, — автоматически, почти по привычке, ответил Питер, имея в виду Кларка Ингрэма. — Эта терапия, — медленно проговорил Уилл, — предназначена не для вас. Она для меня. Он позволил этой странной фразе повиснуть в воздухе, давая Питеру ее обдумать. Затем, наклонившись чуть ближе, но не нарушая личного пространства, он произнес следующее со всей серьезностью: — Агент, с которым я сюда пришел, возвращается с ордером. Он арестует вас. Конфискует всех ваших животных как вещественные доказательства. Ваших собак, кошку, кур… всех. Лицо Питера исказилось от чистого, животного ужаса. Его звери были не питомцами; они были частью его, его якорем в реальности. — Я никого не убивал! — вырвалось у него, и в его голосе впервые прозвучала не детская обида, а отчаяние взрослого человека. — Я знаю, что не убивали, — твердо сказал Уилл, и в его глазах не было и тени лжи. — Я это знаю. Но в мире, куда сейчас войдет тот агент, это не всегда имеет значение. Им нужны факты. Им нужен кто-то в камере. Им все равно на правду, — он сделал паузу, давая словам осесть. — Что вы сделали, Питер? Они нашли могилу Марты Шиэн. Как вы узнали о ней? Взгляд Питера снова уплыл от Уилла, найдя спасение в клетке с дроздом. Он уставился на птицу, и его черты лица смягчились, напряжение ушло, сменившись странным, почти мистическим спокойствием. — Забавно, — прошептал он, — как можно выработать индивидуальный язык общения с животным. Понятный только вам одному. Никто больше не знает, даже другие животные, — он указал подбородком на дрозда. — Этот уже разговаривает со мной. Уилл наблюдал за ним, его собственный дар работал на пределе, улавливая каждую вибрацию. — Она уже говорила с вами ранее. Не так ли? — он проследил за направлением взгляда Питера. — В какой-то момент почти каждая культура на земле считала, что птицы переносят наши души в загробную жизнь. Не могут же все они ошибаться одновременно. Питер покачал головой, не отрывая глаз от птицы. В его движении не было отрицания; это было скорее сожаление о непонимании. — Вы думаете, я считаю, что эта птица — Марта Шиэн? — он наконец посмотрел на Уилла, и в его глазах была бесконечная печаль. — Она ушла. Она везде и нигде. Ее нет в клетке. — Тогда скажите мне, — тихо, но настойчиво попросил Уилл, — кто убил ее. Питер замер. Он снова уставился на птицу, но теперь это был не уход от реальности, а погружение в самую ее глубь, в самое болезненное воспоминание. Его пальцы сжались в кулаки. — После столь ужасного происшествия… — его голос сорвался. Он сглотнул. — Я лишь хотел нечто прекрасное для нее. Хоть что-то. — Вы скорбели по ней, — мягко заключил Уилл, ведя его за собой. — Вы не могли спасти ее. Но вы могли придать поэзии ее смерти. Сделать ее уход не бессмысленным, а значимым. Прекрасным, как вы и сказали. Слеза скатилась по щеке Питера. Он даже не заметил ее. — Я хотел, чтобы вы нашли меня, — признался он, и это было похоже на исповедь. — Если вы найдете меня, вы сможете найти и его. Сердце Уилла учащенно забилось. Он был на пороге истины. — У вас есть тень, Питер? — его голос стал тише, полным сочувствия. — Тот, кого видите только вы? Тот, кого вы считали другом? Тот, кто заставлял вас чувствовать, что вы, наконец, не одиноки? — Уилл делал паузу после каждой фразы, видя, как они находят отклик в Питере. — Пока вы не увидели, кем он на самом деле является. И это осознание… оно сделало вас еще более одиноким, чем прежде. Питер был абсолютно беззащитен, разоблачен. — Никто не поверит мне, — выдохнул он, и в этом была горькая правда его жизни. — Я уверен, никто не поверит. Он сделает так, что… он всегда все делает так. Уилл наклонился через стол, через клетку с птицей. Он не прикасался к Питеру, но его присутствие было осязаемым, обволакивающим, обещающим защиту. — Я позабочусь о том, чтобы поверили, — он сказал это не как угрозу, а как клятву. — Дайте мне имя. Дайте мне тень. И я сделаю так, что он никогда больше не тронет вас или ваших животных. Питер поднял на него заплаканное лицо. В его глазах бушевала война между годами приученного страха и зарождающимся лучом надежды. Он смотрел на Уилла, этого странного, нервного человека, который видел его насквозь и не осуждал, который говорил с ним на одном языке — языке тишины, боли и животных. Он глубоко вздохнул, его грудь судорожно вздымалась. Он облизал пересохшие губы, готовясь произнести имя, которое стало кошмаром его жизни. Он открыл рот.

***

Комната за зеркалом Гезелла была ледяным склепом. Воздух казался густым и неподвижным, насыщенным концентрацией трех пар глаз, впивающихся в фигуру Кларка Ингрэма по ту сторону стекла. Уилл, Ганнибал и Джек стояли плечом к плечу, образуя единый, безмолвный суд. По ту сторону стекла Алана Блум сохраняла безупречный, профессиональный вид. Она сидела напротив Ингрэма, ее поза была открытой, но не расположенной к дружелюбию. — Каждый социальный работник, — вещал Ингрэм, складывая руки на столе в универсальном жесте «я открыт и честен», — находит некоторые аспекты своей работы приятнее других. Есть случаи, когда удается достучаться до пациента, пробиться сквозь стену. А есть такие, куда проникнуть невозможно. Как в запертую комнату без ключа. — Записи в вашем отчете о Питере Бернардоне, — возразила Алана, листая файл, — значительно отличаются от записей предыдущего социального работника. Он описывал Питера как «робкого, но идущего на контакт». Вы же акцентируете внимание на «параноидальных тенденциях» и «вспышках немотивированной агрессии». Ингрэм вздохнул, изображая профессиональную усталость. — Система социальных служб, доктор Блум, далека от совершенства. Часто определенную информацию… опускают. Особенно в сложных случаях. Иногда нужно немного расчистить путь в этом мире для тех, кто застрял среди зарослей. Предыдущий куратор, видимо, был более снисходителен. — Такой вид черепно-мозговой травмы, как у Питера, — не отступала Алана, — может сделать человека более восприимчивым к внушению, к психологическим расстройствам. Он уязвим. — Посткоммоционный синдром, — кивнул Ингрэм, демонстрируя осведомленность. — Постоянные когнитивные проблемы. Замешательство, паранойя, ярость. Я бы отказался от этого дела, знай я заранее о всех нюансах. Алана отложила ручку и посмотрела на него прямо. Ее взгляд был мягким, но неумолимым. — Знаете, мне кажется, будто вы не испытываете ни капли сочувствия к своему подопечному. Довольно удивительное отсутствие эмпатии для социального работника. Маска на лице Ингрэма на мгновение дрогнула. В его глазах мелькнула искорка чего-то холодного и жесткого. — Питер Бернардон, — произнес он с нарочитой медлительностью, — только что обвинил меня в убийстве шестнадцати женщин. Вы не находите, что это несколько меняет ситуацию? — Что вы чувствуете по этому поводу? — спокойно спросила Алана, как будто не заметив его сарказма. — Сейчас? — он фальшиво усмехнулся. — Сейчас я чувствую неудобство. Меня задерживают, основываясь на словах крайне травмированного, нестабильного индивидуума. — Вас не задерживают, мистер Ингрэм, — мягко поправила его Алана. — Вас просто допрашивают. ФБР всего лишь проводит тщательное расследование. Вы же хотите помочь нам установить истину? В этот момент Алана склонилась, чтобы сделать очередную заметку в блокноте. Улыбка Ингрэма мгновенно исчезла, смытая волной раздражения. Она подняла голову — и он снова улыбнулся. Слишком быстро. Слишком автоматически. Словно маска, надетая по команде. — Что вы пишете? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала легкая, едва уловимая нотка напряжения. — Свои наблюдения, — просто ответила Алана. За стеклом Уилл негромко прокомментировал, не отрывая взгляда от сцены: — Умно. Она продолжает давить не на факты, а на его эмоции. Вернее, на их отсутствие. Она хочет оценить, насколько комфортно он чувствует себя с эмоциональными проявлениями, испытывает ли он их вообще. Алана, как бы извиняясь за свой вопрос, улыбнулась Ингрэму и инстинктивно, чисто по-человечески, потянулась рукой, чтобы слегка коснуться его ладони, лежавшей на столе. Жест утешения, поддержки, установления контакта. — Простите. Я не хотела заставить вас почувствовать дискомфорт. Одним резким, почти отвращенным движением Ингрэм отдернул руку. Его лицо изменилось. Глаза стали стеклянными, неподвижными, в них не было ничего, кроме холодной пустоты. Он смотрел на ее руку, как на нечто мерзопакостное. Затем, через секунду, он снова улыбнулся, колоссальным усилием воли вернув прежнюю обаятельность. Но момент был упущен. — Он не смог выдержать прикосновения, — тихо сказал Уилл. — Оно для него чужеродно. Джек перевел взгляд с Ингрэма на Ганнибала, ища экспертного мнения. — Доктор? Ганнибал стоял неподвижно, его руки были заложены за спину. — Его реакции, — произнес он с клинической отстраненностью, — типичны для многих психопатов во время допросов. Гнев, маскирующийся под праведное негодование, попытка контролировать, дистанцирование. Но они также могут свидетельствовать и об обиде подлинно невиновного человека. — Его глаза мертвы, — безжалостно констатировал Уилл. — Когда маска спала, там ничего не было. Ничего человеческого. Тем временем Алана, сделав вид, что не заметила его реакции, продолжила. — Вы знали Марту Шиэн? — Нет, — слишком быстро ответил Ингрэм, снова взяв над собой контроль. — Питер много рассказывал о ней во время моих визитов. Могу сказать, что он был буквально одержим ею. — Вы считаете, что Питер способен совершить убийство? — спросила Алана, снова взяв ручку. Ингрэм изобразил сожаление. — Я не психиатр, доктор Блум. Я не могу делать такие заключения. Алана кивала, делая вид, что записывает его слова. Затем она отложила ручку и посмотрела на него с искренним, почти дружеским интересом. — Мне любопытно, мистер Ингрэм. Почему вы стали социальным работником? Что привело вас в эту профессию? Ингрэм улыбнулся своей самой благообразной улыбкой. — Обществу нужны заботливые люди. Я просто хотел помогать тем, кто в этом нуждается. Алана наклонила голову, и ее следующая фраза прозвучала легко, почти как шутка, но бритва была спрятана в самой ее невинности: — Также обществу необходимы несколько психопатов, чтобы держать остальных в тонусе. Не находите? Улыбка Ингрэма исчезла окончательно. Он медленно наклонился ближе к Алане через стол. Его лицо было застывшим, голос тихим и плоским, без единой эмоциональной вибрации. — Нет никаких доказательств, что это сделал я. Никаких. Вы строите свои догадки на бреде сумасшедшего. За стеклом Уилл не отводил взгляда от этой сцены. — Питер Бернардон страдает серьезными психологическими проблемами. Им манипулировали, — он повернулся к Джеку. — Будучи его социальным работником, этот человек занимает позицию абсолютного доверия. Он был тем, к кому Питер должен был тянуться за помощью. Он предал это доверие. Он не просто убивал. Он растлевал души, которые должен был защищать. Ганнибал молча наблюдал за Аланой и Ингрэмом. В его глазах читалось нечто большее, чем профессиональный интерес. Это было восхищение тонкой игрой, разворачивающейся перед ним, и холодное, безразличное любопытство к тому, чья маска сорвется первой. Он видел акулу, почуявшую кровь, и другую акулу, только что показавшую свои настоящие зубы. И он с нетерпением ждал продолжения.

***

Грузовик Питера, потрескивая по гравийной дороге, подъехал к ферме. Тишина, повисшая над владениями, была неестественной, гнетущей. Не слышно было привычного перестука копыт о землю, мирного кудахтанья кур, нетерпеливого повизгивания собак. Было тихо. Слишком тихо. Воздух был неподвижным и тяжелым, словно сама природа затаила дыхание в ожидании чего-то ужасного. Питер заглушил двигатель. Его сердце бешено колотилось, предчувствие сжимало горло ледяной рукой. Он медленно вышел из машины, каждый нерв был натянут как струна. Он толкнул входную дверь — она была не заперта. Внутри пахло пустотой и страхом. Он щелкнул выключателем. Свет желтым заревом окрасил хаос. Все клетки были пусты. Дверцы распахнуты. Опилки, перья, сено — все было разбросано в беспорядке. Его сердце разорвалось от немого крика. Он выбежал обратно, его ноги сами понесли его к большому сараю, к конюшне. Он ворвался внутрь, и запах ударил его по носу — густой, медный, знакомый и отвратительный запах свежей крови. И тогда он увидел ее. Его лошадь, его черная красавица, лежала на боку на грязном полу. Ее могучий бок уже не поднимался в такт дыханию. Из страшной раны на ее голове сочилась алая лужа, в которой лежал окровавленный молоток. К его рукоятке прилип пучок черной шерсти. Стонущий вопль вырвался из груди Питера. Он рухнул на колени рядом с ней, его пальцы, дрожа, коснулись еще теплой шеи, гладили гриву, запятнанную кровью. Он что-то бормотал — бессвязные слова утешения, просьбы о прощении. Тень упала на него, длинная и искаженная. Питер медленно, с трудом повернул голову. В проеме двери, очерченный вечерним небом, стоял Кларк Ингрэм. В его руке был еще один молоток, тоже в крови и темных волосах. Его лицо было спокойным, почти печальным. — Что ты наделал, Питер? — его голос звучал мягко, с искренней, проникновенной заботой, от которой стыла кровь. — Я очень волнуюсь за тебя. В последнее время ты проявлял так много гнева. Питер смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Слезы текли по его щекам, смешиваясь с пылью. Он смотрел так, будто видел самого дьявола, надевшего личину ангела. — Часто в моей работе, — продолжал Ингрэм, делая шаг вперед, — я вижу, как люди выплескивают свое недовольство, свою боль на тех, кто ближе всего. Печальная правда человеческой природы. А твоя травма… — он с притворной скорбью покачал головой, — …она оставляет тебя таким уязвимым. Такие крайности эмоций. Твой способ мышления нарушен. Питер, ты разрушаешь свою жизнь. Ужасная правдоподобность его слов обрушилась на Питера. Он качал головой, беззвучно протестуя, ненавидя то крошечное зерно истины о его нестабильности, которое Ингрэм так искусно вплел в паутину лжи. — Марта, — голос Ингрэма стал шепотом, полным ложного сострадания, — была всего лишь печальным напоминанием. Напоминанием обо всем, чего у тебя никогда не будет. Чего ты никогда не заслужишь. Он указал молотком на мертвую лошадь. — А именно эта лошадь ударила тебя по голове. Сломала тебя. — Она испугалась, — прошептал Питер, его голос был хриплым от слез. — Она не хотела… — Некоторые скажут, что это давно назревало, — перебил его Ингрэм, и его голос зазвучал жестче. — Я знаю, что скажу. Уже сказал. Шестнадцать женщин, Питер. Ты убивал их потому, что был недостоин их. Потому что они были прекрасны, а ты — сломан. Его голос звучал гипнотически убедительно. А в его глазах, таких пустых и холодных, плясала жестокая усмешка. Внезапно он улыбнулся Питеру — широко, неестественно, обнажая зубы. — Ты убил их, — выдохнул Питер, в котором закипела ярость. — Если бы я убил их, — медленно, с наслаждением произнес Ингрэм, — это было бы потому, что я решил, что они достойны меня. Его жестокость и злоба были такими густыми, что ими можно было подавиться. Питер мог смотреть лишь на молоток в его руке, парализованный ужасом. Внезапно снаружи донесся шум подъезжающей машины. Свет фар мелькнул в щелях сарая.

***

Темная, почти невидимая лента сельской дороги разматывалась под колесами Bentley. В салоне пахло кожей и дорогим одеколоном Ганнибала. Уилл сидел, сцепив руки на коленях, его взгляд был устремлен в темноту за окном, но видел он не дорогу, а внутренние образы страха и насилия. Ганнибал бросил на него мимолетный взгляд. — Ты выглядишь как человек, испытавший непоправимую утрату. — Я стараюсь ее предотвратить, — глухо ответил Уилл, не отводя взгляда от ночи. — Думаешь, спасая Питера Бернардона, ты сможешь спасти какую-то часть себя? — спросил Ганнибал, его голос был мягким, но вопрос вонзился, как игла. Уилл наконец повернулся к нему. — Спасти себя от кого, доктор Лектер? — От того, кем, по твоему мнению, являешься ты сам, — парировал Ганнибал. — Многие тревожащие поступки происходят именно в те моменты, когда мы начинаем сомневаться в собственной человечности. Питер Бернардон пребывает в той же темноте, что и ты. — Я один в этой темноте, — бросил Уилл, снова глядя вперед. — Уилл, ты не один, — тихо сказал Ганнибал. — Я стою рядом с тобой, — он сделал паузу, давая словам проникнуть глубже. — Питер Бернардон фантазирует об этих убийствах так же ярко, как и ты? — Он не убийца. — При достаточно экстремальных обстоятельствах, — философски заметил Ганнибал, — каждый из нас способен вести себя подобно психопату. Грань тоньше, чем кажется. Машина резко затормозила у фермы. Уилл выскочил, даже не закрыв дверцу, и бросился к дому. Дверь была распахнута. Он вбежал внутрь, его глаза мгновенно считывали хаос — пустые клетки, разбросанные вещи. Место подверглось нападению. За его спиной бесшумно возник Ганнибал, его глаза холодно оценивали обстановку. Уилл, не говоря ни слова, рванул дальше, через дом, во двор. Его рука потянулась к кобуре. Он выхватил пистолет и побежал к конюшне. — Питер? Питер! — его голос сорвался от напряжения. Он ворвался внутрь. И замер. Питер стоял на коленях перед мертвой лошадью. Его лицо и руки были в крови, на виске зияла свежая рана. Но он не плакал. Он с сосредоточенным, почти хирургическим видом зашивал страшную рваную рану на вздувшемся брюхе животного. Игла и нитка двигались с странной, жутковатой аккуратностью. Ганнибал появился рядом с Уиллом, его взгляд скользнул с Питера на ужасную сцену и обратно. Уилл медленно опустил пистолет. — Питер… — его голос был хриплым. — Твой социальный работник внутри этой лошади? Питер кивнул, не поднимая головы. Его пальцы закончили последний стежок. — Наш мозг устроен так, что мы всюду ищем человеческие черты, — прошептал он. — В каждом животном. В каждой жизни. В конце концов, мы все просто люди. — Даже бог персонифицирован, — заметил Ганнибал, его голос был спокоен, как поверхность глубочайшего озера. Питер наконец посмотрел на них. В его глазах была бездонная пустота. — Он не видел этого. Он потерял человечность, — он провел окровавленной рукой по морде лошади. — И я тоже ее потерял. Раньше у меня был ужасный страх причинять боль кому-либо. Он помог мне преодолеть это. Теперь я чувствую себя ненормальным. — Ненормальная реакция на ненормальные обстоятельства — это и есть нормальное поведение, — сказал Ганнибал. — Он заслуживал умереть, — просто констатировал Питер. — Но ты не заслуживаешь убивать, — тихо сказал Уилл. Он сделал паузу, глядя на окровавленного, сломленного человека. — Я хочу, чтобы ты пошел со мной, Питер. Питер кивнул, словно ребенок. Он позволил Уиллу помочь себе подняться и повести его из конюшни, в сторону машин, в объятия закона, который, возможно, был единственным, что теперь могло его спасти. Ганнибал остался стоять в конюшне. Металлический запах крови густел в воздухе. Он сделал медленный, глубокий вдох, как сомелье, оценивающий аромат редкого вина. И тогда он услышал это. Тихое, влажное, пульсирующее движение. Плоть на боку лошади дрогнула. Шов, так аккуратно наложенный Питером, напрягся. Затем он лопнул. Внутренности вывалились наружу с тихим шелестом. И из кровавого месива медленно, с ужасающим усилием, протиснулась окровавленная рука. Пальцы судорожно вцепились в земляной пол, пытаясь вытащить за собой остальное тело. Ганнибал наблюдал за этим, и на его губах расцвела легкая, почти невинная ухмылка. Это было прекрасно. Тем временем Уилл и Питер молча поднимали опрокинутые клетки. Питер механически, по памяти, расставлял их на свои места. — Буроголовые трупиалы, — вдруг тихо заговорил Питер, — подкладывают яйца в чужие гнезда. Обманывают других птиц, заставляют их воспитывать своих детенышей. Уилл смотрел на него, понимая, что это метафора. — Но малиновка распознает, когда ей пользуются, — продолжил Питер. — Она видит чужака. — Ты знал? — спросил Уилл. — Про Ингрэма? — Я не хотел знать, — голос Питера дрогнул. — Если малиновка выкинет яйцо трупиала из гнезда — трупиал вернется и разрушит все гнездо. Со всеми яйцами. — Из мести? — тихо спросил Уилл. — Это не месть, — покачал головой Питер. — Месть — понятие уникальное, человеческое. Мы же не понимаем, почему трупиалы поступают так. Это просто их природа. — То, что произошло с тобой, — сказал Уилл, — было жестокостью ради самой жестокости. Не природы. Человека. Питер открыл последнюю пустую клетку, заглянул внутрь, словно уговаривая невидимое животное вернуться. — Некоторым удастся выжить самостоятельно. Некоторым — нет. Некоторые… некоторые вернутся домой, — он посмотрел на Уилла, и в его глазах была бесконечная тоска. — Но я ведь не буду здесь, когда они вернутся, не так ли? — Нет, — тихо ответил Уилл. — Я ненавижу его, — прошептал Питер, и в этих словах была вся горечь мира. — Завидую твоей ненависти, — неожиданно сказал Уилл. — Так намного проще. Когда точно знаешь, что чувствовать. — Проще, чем что? — спросил Питер. — Их убийство, — прямо ответил Уилл. Питер покачал головой. — Я не убивал его. Я хотел, чтобы он проснулся в смерти. И задохнулся от нее. И тут до Уилла дошло. Он резко развернулся и побежал обратно к конюшне. Ганнибал стоял спиной к выходу, неподвижный, как статуя. Он бросал горсть зерна свинье в стойле. На его лице играла легкая, задумчивая улыбка. Он улыбался, кормя свиней, как будто наблюдал за самым мирным зрелищем на земле. Затем он медленно повернулся. И увидел Кларка Ингрэма. Тот стоял, весь в крови и слизи, с трудом держась на ногах. Его одежда была порвана, лицо обезображено болью и яростью. Он наклонился, его пальцы обхватили рукоять молотка, валявшегося на полу. — Мистер Ингрэм, — произнес Ганнибал с безупречной, ледяной вежливостью. Кларк замер, на мгновение пораженный этим абсурдно спокойным приветствием. — Советую вам залезть обратно, — продолжил Ганнибал все тем же ровным, бархатным тоном, — если вы, конечно, понимаете, что это будет полезно для вашего выживания. Ганнибал слегка повернул голову, и его взгляд встретился с взглядом Уилла, который только что ворвался в конюшню, с пистолетом в руке. Ганнибал молча отступил в тень, предоставляя ему сцену. На его лице читалось лишь чистое, незамутненное любопытство. Уилл приблизился к Ингрэму, пистолет был направлен прямо в его лицо. Ингрэм увидел в его глазах не гнев правоохранителя, а нечто более страшное — холодную, безоговорочную решимость. Он отпустил молоток. Он развел руки в стороны и опустился на колени, принимая позу кающегося грешника. На его губах появилась слабая, умоляющая улыбка. — Офицер… я жертва здесь, — его голос дрожал. — Он… он сумасшедший! — Я не офицер, — прозвучал ледяной голос Уилла. — Я друг Питера. Улыбка мгновенно слетела с лица Ингрэма, сменившись животным страхом. Он понял, что его игра не сработает. — Питер… он запутался! — залепетал он. — А я — нет, — Уилл сделал еще шаг вперед. — Возьми молоток. — Уилл, — мягко предостерег Ганнибал из темноты. — Возьми молоток, — повторил Уилл, чеканя каждое слово. Его палец лежал на спусковом крючке. Ганнибал вышел из тени и приблизился к Уиллу, его движение было плавным и бесшумным. — Подумай о том, как ты будешь себя чувствовать после. О последствиях. — Я знаю, что почувствую, — не отводя взгляда от Ингрэма, сказал Уилл. — Это будет приятно. — Ты сделал для Питера лучшее, что мог, — голос Ганнибала был гипнотически спокоен. — Но не делай этого ради него. Не ради жертв мистера Ингрэма или множества друзей и родственников, которые хотели бы видеть его мертвым, — он сделал паузу, сократив дистанцию. — Если ты собираешься сделать это, Уилл… — он наклонился так, что его губы почти касались уха Уилла, и прошептал так тихо, что услышал только он, — …ты должен сделать это только ради себя. — Пожалуйста, не надо, — захныкал Ингрэм. — Вам лучше помолчать, мистер Ингрэм, — бросил ему Ганнибал, не поворачиваясь, его взгляд был прикован к Уиллу. Уилл смотрел на Ганнибала, видя в его глазах не осуждение, а разрешение. Понимание. Соучастие. Потом его взгляд снова упал на Ингрэма, стоявшего на коленях, всего в крови, и он увидел не человека, а болезнь. Ошибку, которую нужно исправить. Он нажал на курок. Грохот выстрела оглушительно прокатился по конюшне. Пуля попала точно в центр лба. Тело Ингрэма безжизненно рухнуло навзничь. Ганнибал мгновенно сократил расстояние между ними. Он мягко, но с нажимом положил свою руку поверх руки Уилла, все еще сжимающей пистолет, и опустил ее. Затем он обхватил ладонью затылок Уилла, притянул его лоб к своим губам в жесте, который мог показаться утешением, благословением или клеймом. — Со всеми моими знаниями и умением предсказывать поведение, — прошептал он ему на кожу, — я никогда не смогу предсказать тебя целиком. Я могу кормить гусеницу, шептать через куколку… но то, что вылупляется, следует собственной природе и выходит за пределы моего контроля. Уилл стоял, дрожа, его дыхание было частым и прерывистым. Он посмотрел на губы Ганнибала, все еще чувствуя их прикосновение ко лбу, а затем поднял взгляд и встретился с его глазами. В них не было осуждения. В них было восхищение. Голод. И бесконечная, всепоглощающая одержимость хищника к своей самой ценной, самой непредсказуемой добыче.

***

На место преступления прибыл целый кортеж машин ФБР. Сирены разрезали ночную тишину, мигалки отбрасывали на стены конюшни тревожные, багровые блики. Первым появился Джек Кроуфорд, его лицо было каменным. За ним высыпали Зеллер, Прайс и Катц, уже готовые к работе с чемоданами криминалиста. Уилл стоял рядом с телом Ингрэма, бледный, с трясущимися руками. Он только что отдал Джеку свой пистолет. Ганнибал, безупречно спокойный, уже успел дать им безукоризненную версию событий: самооборона. Ингрэм, оказавшийся маньяком, напал на них с молотком после того, как они застали его за сокрытием улик. Уилл был вынужден стрелять. — Черт возьми, Грэм, — проворчал Зеллер, окидывая взглядом окровавленное месиво, из которого торчала рука Ингрэма. — Ты что, всегда должен доводить все до такого театрального абсурда? Нельзя просто арестовать, как все нормальные люди? — Заткнись, Брайан, — рявкнула Беверли, бросая на Уилла взгляд, полный не столько осуждения, сколько тревоги. Она подошла к нему и молча сжала его локоть. — Все в порядке? Нигде не ранен? Уилл молча покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Джимми Прайс уже фотографировал сцену, стараясь не смотреть на жуткий «гроб» лошади. — Питера заберет скорая, — отдал распоряжение Джек, указывая на санитаров, которые уже осторожно вели сломленного парня к машине. — Психиатрическое отделение для полного обследования. Он главный свидетель. Уилл кивнул, наблюдая, как Питера усаживают в машину. Он поймал его взгляд — в нем уже не было безумия, лишь бесконечная усталость и пустота.

***

После бесконечных часов допросов и оформления бумаг Ганнибал мягко, но настойчиво предложил отвезти Уилла домой. Тот лишь кивнул, слишком опустошенный, чтобы спорить. Машина тихо скользила по темным дорогам. Вулф Трап встретил их глухой тишиной и криками ночных птиц. Они вышли и остановились на крыльце, залитом лунным светом. Над головой простирался черный бархат неба, усыпанный миллиардами бриллиантовых звезд, невидимых в засвеченном городе. — Здесь они гораздо ярче, — тихо произнес Уилл, запрокидывая голову. Его руки все еще слегка дрожали. — Первозданнее, — согласился Ганнибал, стоя рядом. Его плечо почти касалось плеча Уилла. — Как будто можно дотянуться рукой и сорвать горсть. Они напоминают нам о нашем месте во вселенной. О том, насколько малы наши трагедии в космическом масштабе. — Моя трагедия сегодня пахла кровью и навозом, — горько усмехнулся Уилл. — Она была очень даже ощутимой. — И тем не менее, ты ее преодолел, — голос Ганнибала звучал низко и проникновенно. — Ты сделал то, что было необходимо. Не каждый способен на такой поступок. Даже во имя справедливости. Уилл посмотрел на него. В темноте глаза Ганнибала казались бездонными. — Ты говоришь так, будто восхищаешься этим. — Я восхищаюсь силой, — поправил его Ганнибал. — Силой духа. Способностью принимать трудные решения и нести за них ответственность. Это редкое качество. Он повернулся к Уиллу, и их взгляды встретились. Напряжение между ними витало в воздухе, густое и сладкое, как мед. Ганнибал поднял руку и кончиками пальцев убрал со лба Уилла прядь волос, запачканную кровью Ингрэма. Его прикосновение было обжигающе нежным. Уилл не отстранился. Он чувствовал странное умиротворение, почти благодарность. — Зайдешь на ужин как-нибудь? — неожиданно для себя спросил Уилл, его голос прозвучал хрипло. — Без трупов и криминалистов. Просто… ужин. Ганнибал замер на мгновение, и на его идеальных чертах появилась редкая, искренняя улыбка, доходящая до глаз. — Я был бы чрезвычайно польщен, Уилл. Я с нетерпением буду ждать этого дня. Они еще мгновение постояли в тишине, а затем Уилл кивнул и скрылся в доме. Ганнибал остался смотреть на закрытую дверь, а потом поднял глаза на звезды, словно делясь с ними своей радостью.

***

Следующая встреча Питера и Уилла произошла в стерильной, пахнущей антисептиком комнате психиатрической лечебницы. Питер сидел за столом, его пальцы перебирали фотографии диких животных. Он выглядел спокойнее, но отрешенность в его глазах не исчезла. Уилл сидел напротив, наблюдая за ним. Вдруг он заметил движение под грубым рукавом больничного халата Питера. Что-то маленькое и серое поползло вниз по его руке и уселось на тыльную сторону ладони. Дикая крыса. Она сидела смирно, словно ручная. — Медведь или волк? — спросил Уилл, делая вид, что не заметил грызуна, и указывая на одну из фотографий. Питер взглянул на нее, потом на свою руку. — Это Кевин. Не смотри на него пристально. Они заберут его. Он осторожно, почти нежно, засунул крысу обратно в рукав и снова обратился к фотографиям. — Медведь, — ткнул пальцем в одну. Потом в другую. — Волк. — Медведи охотятся вместе с волками? — поинтересовался Уилл. — Медведь, смотрясь в зеркало, не видит медведя. Видит лишь себя, — сказал Питер, глядя в пространство. — Можно научить медведя стать волком, волка — медведем. Настолько долго дрессируешь, что охотятся они вместе, едят вместе. Хватило бы времени и обстоятельств, я бы многих мог натренировать. Даже тебя. Уилл задумался. — Забывает ли медведь, что он медведь? — Неважно, — покачал головой Питер. — Волк не забудет, кем является медведь. Никогда не забудет, что медведь больше, сильнее и убьет его, если понадобится. Инстинкты заставляют помнить это. — Такой вид дружбы заставляет держать ухо востро, — заметил Уилл. — Животные дружат точно так же, как мы, — Питер улыбнулся своей грустной улыбкой. — Самые древние произведения искусства — наполовину человеческие, наполовину животные рисунки на стенах пещер. Они поняли это тридцать тысяч лет назад. Мы ничем не отличаемся. — Медведь может не узнавать свое отражение, Питер, но нам-то приходится, — мягко сказал Уилл. — Обязательно? — Питер посмотрел на него прямо. — Чем больше человек забывает о себе, заботясь о другом существе, тем яснее осознает свою человечность. Уилл молча обдумывал эти слова. — Постараюсь запомнить это. — Не обвиняйте животных, — вдруг добавил Питер. — Только человек убивает ради убийства. Уилл встал и протянул ему руку. — Будем на связи? Питер пожал ее — его рука была твердой и уверенной. — Да. Увидимся.

***

На следующий день, во время лекции Уилла о профилировании насильников, дверь в аудиторию с грохотом распахнулась. На пороге стоял Джек Кроуфорд, лицо его было темным от гнева. — Все свободны, лекция окончена! — бросил он, не глядя на студентов. В аудитории поднялось недовольное гудение, но под тяжелым взглядом Джека все быстро собрали вещи и вышли. — Джек, ты не можешь врываться сюда каждый раз, как к себе домой… — начал Уилл, но Джек швырнул на кафедру свернутую распечатку. — Это что?! Развернув ее, Уилл увидел свою фотографию — он выходил из кабинета Ганнибала. Крупный заголовок гласил: «Рыбак рыбака видит издалека?». Подпись — Фредди Лаундс, Tattlecrime.com. «ФБР не просто выслеживает психопатов, а объявило охоту на них, предлагая за это зарплату, в надежде использовать один ненормальный разум для поимки подобных. Конечно же, мы знакомы со стереотипным профайлером ФБР, который ходит с важным видом по месту преступления, составляя воедино кусочки мозаики. В реальности же профайлеры скорее похожи на колдунов, которые предсказывают будущее по выпитому чаю. Выдавая свое воображение за очевидные факты…» Уилл не стал читать дальше. Он снял очки и устало потер переносицу. — Фредди пишет бред, как всегда. И что ты хочешь от меня? Она вездесуща, как таракан. — Она следила за тобой, — прошипел Джек. — Может, тебе стоит меньше орать на меня и больше — на свою службу безопасности, которая пропускает всех подряд? — огрызнулся Уилл. Джек с силой выдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Ладно. Хорошо. Я разберусь с этой стервой. Но ты будь осторожен. Она не успокоится. Когда Джек ушел, Уилл опустился на стул. Он чувствовал, как стены начинают смыкаться. Все только начиналось. Ганнибал же, сидя в своем кабинете улыбался, дочитывая статью. — А вы грубы, мисс Лаундс.

***

Вечером, когда Уилл собирал вещи после лекций, выключая проектор, дверь в аудиторию снова открылась. На пороге стояла Алана Блум. И не одна. За руку с ней была девушка. Они выглядели счастливыми и вместе с тем напряженными. — Привет, Уилл, собираешься домой? — спросила Алана, ее голос звучал немного неестественно бодро. — Здравствуй, Алана, да, — кивнул Уилл, его взгляд перешел на ее спутницу. — Это?.. — О, прошу прощения, — Алана сжала руку девушки. — Это Марго, моя… девушка. Марго, это Уилл Грэм. Марго оценивающе посмотрела на Уилла. — Прошу прощения, кажется, я видела вас в кабинете доктора Лектера. Вы тоже его пациент? — Нет, — покачал головой Уилл. — Я не пациент. Мы коллеги, — он сделал паузу, вглядываясь в нее. — А что наследница мясоперерабатывающего завода делает за дверями его кабинета? На лице Марго промелькнула тень. — Наследником является мой брат, а не я. У меня неправильные части тела и неправильное предпочтение к определенным частям тела. Алана хмыкнула и сжала ее руку крепче. — Это не ответ на мой вопрос, — мягко, но настойчиво парировал Уилл. — А что вы думаете о терапии доктора Лектера? — спросила Марго, игнорируя его реплику. — Зависит от того, зачем вам терапия, — уклончиво ответил Уилл. — Мне нужна терапия по множеству причин, — ее голос стал жестче. — Семья Верджеров ежедневно забивает восемьдесят шесть тысяч голов крупного рогатого скота и тридцать шесть тысяч свиней, в зависимости от сезона. Это всего лишь публичная бойня. У нас все поставлено на поток. — А какова ваша личная битва? — прямо спросил Уилл. Марго посмотрела ему прямо в глаза. — Я пыталась убить своего брата. Уилл и глазом не моргнул. — Что ж, он, наверняка, это заслужил.

***

Час спустя Уилл сидел в знакомом кресле в кабинете Ганнибала. В руке он держал бокал с темно-рубиновым вином. Ганнибал сидел напротив, наблюдая за ним. — Любопытно, — начал Уилл, вращая бокал. — Что твои пациенты находят меня сплошь и рядом. Ганнибал поднял бровь. — О ком ты? — Марго Верджер. Ты знал, что она встречается с Аланой? — Я не могу обсуждать своих пациентов с тобой, Уилл, — мягко, но непреклонно ответил Ганнибал. — Врачебная этика. — Хорошо, — Уилл отхлебнул вина. — В любом случае мы мило побеседовали, хотя Марго была несколько напряжена. Он посмотрел на Ганнибала, на его губах играла легкая улыбка. — О чем ты думаешь, — спросил Уилл, — когда думаешь об убийстве? Ганнибал задумался на мгновение, его взгляд стал отстраненным. — Я думаю о боге. — Добро и зло, — заключил Уилл. — Добро и зло никак не связаны с богом, — поправил его Ганнибал. — Я коллекционирую крушения церквей. Ты видел недавнее происшествие на Сицилии? Фасад обрушился прямо на шестьдесят пять монахинь во время специальной мессы. Было ли это злом? Был ли это бог? Если Он там, наверху, Он просто наслаждается этим. Тиф и лебеди, все приходит оттуда же. Уилл помолчал, впитывая его слова. — Верит ли Мейсон Верджер в бога? Ганнибал сделал небольшой глоток вина. — Возможно, тебе следовало бы провести более личный разговор с мистером Верджером и спросить его самого, во что он верит.