Хищник. Книга 0. "Прах и Кости"

      Их было пятеро. Ка’тахур помнил каждого — по походке, запаху, звуку дыхания.       Они не пришли вместе, как на ритуальную схватку. Нет. Они стеклись, будто случайно, по узким тропкам между тренировочными площадками, где сумерки уже стелились по земле, а факелы над лагерем гасли один за другим. Взрослые были далеко. — Он не носит клеймо крови… — сказал один, хмурясь, словно оправдываясь перед другими. — Он не смеётся, даже когда смеются все. — Ты слышал, как он с матерью говорит? Будто знает всё на свете…       Пауза.       И уже не как оправдание, а как приговор: — Он не один из нас.       Они сомкнулись полукругом.       Ка’тахур стоял неподвижно, руки опущены. Не дрожал. Не отступал. Лишь смотрел — тем пристальным, холодным взглядом, от которого даже взрослые непроизвольно отводили глаза.       И это… их взбесило.       Первый удар — по лицу. Короткий, резкий, с хрустом в щеке. Второй — под дых, вырывая воздух из лёгких. Он упал на одно колено, но не закричал. Не зарычал. Только глухо выдохнул, втягивая ртом сухой запах пыли и металла.       Ла’Тир, сын уважаемого следопыта, вытащил небольшой нож, сжал его острием вниз. Остальные затаили дыхание.       Ка’тахур поднял голову. Не в мольбе. Не в ярости. В его глазах была тишина. Страшная, глубокая тишина, как бездонная шахта, в которую не хочется заглядывать.       Ла’Тир дёрнулся, будто холодный ветер коснулся его изнутри. Он замер ещё на мгновение и… отпрянул, почти бегом уносясь прочь.       Двое из оставшейся четвёрки тоже дрогнули, отступая в тени. Остались лишь двое — самые упёртые. Они били, пока плечи не затекли от усталости, пока удары не потеряли силу. Потом ушли, не сказав ни слова.       Ка’тахур остался лежать на камнях. Тонкая струйка крови тянулась из уголка пасти. Грудь поднималась медленно и ровно. Он смотрел в тёмное небо, где между дымом и тучами мерцали редкие звёзды. И думал: «Это началось».       С того вечера он узнал запах страха. Научился слышать в голосах дрожь, которую те пытались скрыть. Он запоминал. Учился. И больше — никогда не отворачивался.