Унижение или смерть? Что ты выберешь?

Хороший, прохладный ветер витает по комнате, освещённой лишь блеклым мерцанием звёзд и яркой практически полной луной. Окна глухо закрываются от нажатия одной кнопки на белом пульте, потому что по ногам уже веет ночным холодом, а кожа покрывается мурашками. Хочется забраться под одеяло, пару минут поёжиться от холода и расплыться в довольной улыбке от нагретого места, после мирно засыпая, но нельзя. Дазай ждёт Чую, находясь в одиночестве, после ухода туберкулёзника, уже как минут пять, хотя по ощущениям целых десять. Он поднимается на ноги с постели, протяжно и шумно выдыхая, всё ещё тая надежду лечь и нагреть себе местечко под белоснежным одеялом. Парень направился к выходу, открывая дверь и выходя в тёмный коридор, и вдруг замер у соседней двери, услышав приглушённый полустон. Усмехнулся, понимая, что Акутагава не медлит, а действует быстро, раз таковое требуется, потому Дазай уже увереннее направляется к кухне, задумываясь, а не решил ли Чуя остаться ночевать на том сером диване в гостиной, не имея желания спать третий раз в одной кровати с суицидником. Тихо приоткрывает дверь, оглядываясь и замечая рыжика, стоящего к нему спиной возле окна. Кажется, он курит, не иначе, раз в нос сразу ударяет слабый запах табака и терпкого дыма. Осаму жмурится от запаха, но всё равно проходит глубже, тихо обходя стол и замирая возле Чуи. — А я уже было подумал, что ты собрался ночевать на диване. — усмехнувшись, произносит суицидник, голос его чуть хрипит, потому он откашливается, продолжая наблюдать за бывшим напарником и густым дымом, что развивается на прохладном ветерке из окна. — Возьму на заметку, чтобы вышвырнуть тебя из комнаты, если достанешь меня. Будет тебе, где поспать, чтобы не валялся бедненький на полу возле двери. — язвительно шипит Чуя, не смотря на рядом стоящего парня. — Чего припёрся, уже уснуть без меня не можешь? — сделав затяжку, он сбрасывает пепел в открытое окно, чуть повернув голову в сторону Дазая, и, глянув на него одним голубым глазом, отворачивается обратно. Чуя стоит немного в наклоне, опираясь локтями на подоконник, в одной руке между указательным и средним пальцами держит сигарету, а второй зажимает в ладошке зажигалку, иногда перебирая её между пальц и сжимая снова. — Курил бы ты лучше в нашей комнате. — говорит Дазай, игнорируя вопрос. — Если Акутагава и привык к запаху табака, которым ты весь пропах изнутри, то Ацуши — со своим явно чувствительным носом — нет. — что-то вроде шутки или незамысловатого напоминания о способности превращаться в тигра у Ацуши. — Долго ты собираешься тут стоять? — Дазай делает лёгкие шаги, подступая ближе и опираясь обеими руками по обе стороны от Чуи, наклоняется к нему, продолжая уже шёпотом. — Пошли уже в комнату, хозяюшка. — Накахара то ли от неожиданности действий, то ли от грёбанного прозвища, начинает злиться, выкидывает почти истлевший окурок за окно, резко поворачиваясь и собираясь что-то сказать против или просто оскорбить, но не успевает и звук издать, замирая с приоткрытым ртом, когда слышит где-то со стороны холодильника достаточно чётко стон или полувскрик. Чуя замирает, чуть расширяя глаза и приподнимая брови в удивлении, смотрит в тёмно-карие глаза на против, в которых виднеются насмешливые искорки. — Акутагава справляется на отлично! — хихикая, восклицает парень, говоря всё также шёпотом, потому что их лица находятся достаточно близко друг от друга. — Что это значит? — недоверчиво шипит рыжик, ненадолго глянув в сторону звука, возвращает прищуренный взгляд обратно, надеясь, если не услышать ответ от Дазая, то хотя бы прочитать в его глазах. Но кажется, смысл последних слов от шатена уже сам доходит до Накахары, отчего он, как-то не веря, отклоняется, упираясь поясницей в край подоконника сильнее. — Неужели…? — договаривать не приходится, когда Дазай, переместив одну руку на бедро Чуе, наклоняется ближе, прикасается краем носа к шее, рядом с мочкой уха, и ведёт медленно вниз до чёрного чёкера, вдыхая терпкий запах сигарет и выдыхая горячим воздухом, отчего по коже мурашки бегут из-за контраста температур: от окна веет холодом, а от Дазая как будто пламя идёт, обжигая нежную кожу. Чуя не сразу, но реагирует, отталкивая ублюдка и злясь. — Ты мозги, блядь, обронил, пока плёлся сюда? Идиота кусок, ты немного обсчитался в днях. — сквозь зубы цедит Накахара, держа парня за ворот футболки и явно дожидаясь объяснений, а второй лишь быстрым движением руки закрывает окно. — Я не обсчитывался, слизняк. — начинает Дазай, смотря в голубые глаза, что искрят лишь злостью. — Я просто хочу как можно быстрее перестать видеть твоё смазливое личико под собой. — договорив, он подхватывает обеими руками за ноги, чуть приподнимая и усаживая на подоконник Чую, не ожидавшего такого действия и схватившегося второй своей рукой за плечо Дазая, побоявшись ненароком удариться об стекло затылком. — А для этого у нас не так много дней, чтобы найти отгадку для прекращения игры, так что придётся немного ускорить процесс, проверяя всё. — всё также шепчет, но уже почти в самые губы, а после собирается прикоснуться, но Чуя не позволяет, останавливая его в миллиметре за плечи и вновь чуть отталкивая. — Ты чего удумал? — голос серьёзный и немного грубый, парень хмурится, совершенно не довольный чужим упорством, готовый в любой момент врезать, лишь бы Дазай не лез. — С утра проверял, мало было? — руки в чёрных перчатках сжимаются на чужих плечах, но Осаму отцепляет их, не отодвигаясь ни на миллиметр, и заводит за спину Чуи, перехватывая одной левой рукой. Его действия до невозмутимости медленные, может чтобы не спугнуть, а может он проверяет, будет ли партнёр сопротивляться, но Чуя не дёргается, позволяет обездвижить себя, точно зная, что вырваться он сможет без труда и усилий, ведь руки не держат столь крепко; они не нарушают зрительного контакта ни на секунду — у Дазая в глазах искорки игривости, он просто развлекается и раздражает этим Чую, который совершенно не доволен осознанием того, что кувыркаться в постели с этим чёртом придётся каждый божий день. Лицо Дазая не выражает совершенно никакой эмоции, он совершенно серьёзен, ждёт, не спешит, молчит и наблюдает, пока шляпник хоть немного не поумерит свой пыл, очень медленно вновь придвигается, но снова замирает, когда Чуя упирается затылком в стекло, никак не позволяя прикоснуться к своим губам. — Потом не вини меня, если поцелуй окажется верным решением, учитывая, что символы могут изменяться и не сразу. — шепчет Дазай, кладя правую ладонь на острое колено партнёра, проводит плавно ею по ляжке вверх, останавливая возле паха. Медлит, но всё же проводит большим пальцем по паху, чуть надавливая, и следит за реакцией Чуи, который от неожиданности лишь сжимает кулаки, но руки всё равно не вырывает, и чуть задерживает дыхание, после шумно выдыхая через рот. Рыжеволосый пытается задуматься насчёт последних слов: а вдруг те поцелуи пьяной ночью и правда повлияли на изменение, что, если они являются тем ключиком, тогда получится, что Чуя сам откажется от быстрого нахождения решения. В висках начинает болеть от этой думы, желание покончить со всей этой чертовщиной на столько сильно засело в голове, что он уже готов сам плюнуть на всё и засосать Дазая, лишь бы избавиться от него же (желательно навсегда), но здравый смысл остаётся при парне, даже не смотря на сильное давление в штанах, которому поспособствовал суицидник. Осаму же тихо наслаждается мучениями партнёра, продолжая поглаживать бугорок на штанах, и наклоняется к шее, неспешно прикасаясь губами над чёкером и целуя. — Подожди. — на выдохе быстро произносит Чуя с прикрытыми глазами, а Дазай останавливается, вновь отстраняясь. У сидящего сбито дыхание, из-за чего продолжать говорить оказывается трудно, забинтованная рука переключается на поглаживание ноги, давая возможность перевести дух и успокоить мандраж в собственных руках, видимо Дазай обратил внимание на не открывающийся рот и быстро вздымающуюся грудь, вот и решил сделать для Чуи поблажку, забинтованный извращенец. — Ладно. — соглашается вдруг Накахара, открыв глаза и с прищуром смотря в тёмно-карие, шатен же приподнимает одну бровь в удивлении, не понимая, о чём тот. — Но, если это никак не будет связано с разгадкой, я убью тебя сразу после того, как ты обнулишь его способность. — А если я обнулю способность до того, как мы узнаем разгадку? — усмехнувшись, спрашивает Дазай. — Я сделаю всё, чтобы узнать у эспера решение, а после убью его и тебя! — цедит Чуя, придвинувшись к чужому лицу. Дазай улыбается пару секунд, смотря в небесного цвета глаза, в которых видна лишь злость и ненависть к нему, а после, хмыкнув, прикасается к губам своими, как бы соглашаясь на такой уговор. Детектив больше настроен на поиск одарённого, нежели на его игре и правилах. Ему уж больно интересно, что это за человек такой, что умудряется уже чуть больше недели скрываться. Хотя нет, он не скрывается, он спокойно себе расхаживает по городским улицам, находясь в тени, и его никто не подозревает, потому что никто попросту не знает, как он выглядит. Как же так вышло, что об одарённом никогда никто не слышал? То, что он не из Японии в принципе стало понятно ещё с первых секунд первой видеозаписи, иностранный акцент было отчётливо слышно даже через низкий немного механический голос, но эта информация не особо чем-то помогала, учитывая, что использование его способности нигде более не было зафиксировано. Поцелуй развязный, влажный и немного с болью, металлическим привкусом и запахом табака. Чуя злиться: на себя или на Дазая — не понятно, но от злость кусает чужие губы до крови, после зализывая, а Дазай терпит, не отстраняется, лишь наваливается сильнее и прижимает к себе, уже отпуская руки партнёра из своей хватки, хотя он и не пытался их удерживать. Одна из ладошек в чёрной ткани зарывается в каштановые локоны где-то на затылке и несильно оттягивает, Чуя не чувствует смущения или стыда сейчас, но уверен, что ощутит каждой клеточкой своего тела потом, вторая его рука сжимает футболку на плече партнёра, а собственные ноги уже обвивают чужое тело, требуя быть ближе, ближе, ближе. Дазай не тянет, поднимает на руки и, не разрывая поцелуя, решает донести до спальни, в последний момент прихватив с подоконника пачку сигарет и зажигалку. Идут по тёмному коридору, но не доходят до двери буквально шаг, когда Чуя вдруг резко отстраняется, услышав чужие громкие стоны за соседней дверью. — Всё ещё не привык? — со смешинкой в голосе спрашивает Осаму, пока мафиози озирается на дверь и чуть напрягается. Дазай чувствует чужое напряжение от сжимающихся рук, что теперь лежат на его плечах. Шатену становится тяжело удерживать парня, потому он всё же заходит в их общую комнату, закрывая дверь и доходя до кровати. — Не на том ты внимание заостряешь, Чуя. — откладывая сигареты с зажигалкой на тумбочку, Дазай кидает Чую поперёк на кровать, сразу нависая сверху и прикасаясь к чужим губам. Целует спешно, мокро, но рыжеволосый быстро отодвигает его. — Окна. — кратко шепчет парень, сведя брови к переносице и дожидаясь, когда Дазай отойдёт, дав хотя бы малую передышку ему, но шатен лишь тянется в сторону, тихо усмехнувшись, хватает пульт, что остался лежать на кровати, и быстро тыкает на кнопку с месяцем. Шторы под тихий шорох начинают задвигаться, а Чуя с удивлением смотрит наверх в сторону звука, пока Дазай стягивает галстук-боло, оставляя его в стороне на кровати, расстёгивает чёрные пуговицы серой жилетки и верх белоснежной рубашки, сначала легко прикасаясь губами к шее, переходя поцелуями на выступающие ключицы, оставляет яркие следы, зная, что позже Чуя явно будет злиться на него из-за этого. — Только…можешь не в меня… Не хочу сегодня в душ идти… — с придыханием говорит Накахара, лёжа с прикрытыми глазами и замечая, как шторы, по всей видимости замерли, раз звук прервался. Дазай вновь нажал на белую кнопку с чёрным чётким рисунком, явно ещё не начинающим стираться — значит новый; он оставляет примерно пару метров для лунного света. — Ты же прошлые пару ночей не ходил, только на утро. — напоминает Осаму, как бы подшучивая над парнем, а Чуя понимает, что тот не послушает, сделает по-своему, проигнорирует, потому что ему в радость разозлить, поиздеваться. — Почему ты так и не переоделся и сумку не разобрал? — тихо спрашивает Дазай на ушко, проводя одной рукой по руке рыжика, что лежит согнутая возле головы. Доводит до чёрной ткани и останавливает, проводит носом за ушком, слыша томный вдох, а после целует, так аккуратно, как будто Накахара — это не какой-то бесячий пёс, которого он не может терпеть даже пары секунд; а Накахара — это ценная вещь, кропотливая работа скульптора, что долгие годы безвылазно сидел в мастерской и работал над каждой мизерной деталькой. — Собирался перед сном… — тяжело ответил Чуя на выдохе, чувствуя новый поцелуй за ухом, а под перчатку залазит большой палец, оглаживая ладонь и надавливая на середину. Знает, чёрт, слабые места, вот и пользуется, пока позволяют, нет бы перейти к делу уже, а то задрал со своей бессмысленной нежностью. — В тебе неженка проснулась? — не выдерживая прикосновение чужих губ к мочке уха, спрашивает шляпник, решая взглянуть в карие глаза, искрящиеся насмешкой, а тот даже не скрывает смешинку, легко улыбаясь, отчего Чуя только больше начинает злиться, но сказать более ничего не успевает, его затыкают поцелуем, продолжая расстёгивать оставшиеся пуговки на рубашке и выправляя её из чёрных брюк. Дазай отстраняется и приподнимает Накахару за руки, заставляя сесть, снимает с него сразу обе вещи, убирая в сторону, а чужие пальцы подцепляют края его футболки и тянут вверх, Чуя откидывает бежевую ткань куда-то себе за спину, когда снова откидывается на спину. Ему расстёгивают ремень и ширинку, стягивают брюки вместе с нижним бельём; Дазай на несколько секунд отвлекается, отворачиваясь к тумбочке и доставая тюбик смазки, сразу открывает, выдавливая субстанцию на два пальца, и поворачивается к партнёру. Чуя лежит с согнутыми коленями, тыльной стороной левой руки, что всё ещё осталась в перчатке, как и вторая, прикрывает глаза, вторая рука лежит чуть выше головы на постели. Его грудь мирно вздымается, а на шее, под ещё одной оставленной вещицей — чёкером, дёргается кадык, когда парень сглатывает. Дазай пододвигается к нему, пристраиваясь между ног, раздвигает острые коленки и чуть нависает, опираясь на свободную руку, второй же пальцами растирает чуть прохладную смазку на колечке мышц, замечая, как Чуя ощутимо вздрагивает от холода и глубоко вздыхает, морально готовясь к своему кошмару. Два пальца неторопливо входят с противным звуком, что распространяется по всей комнате и кажется до невозмутимости громким. Чуя поджимает губы в тонкую линию, боясь издать лишний звук, который могут услышать соседи по квартире, кулаки тоже сжимаются до побеления костяшек, но этого не видно из-под ткани. Колени его подрагивают от всё той же неприятной прохлады внизу, а чувство заполненности внутри отдаётся лишь неприятным ощущением по всему телу, от чего хочется прекратить позволять мучать себя. Рука, что лежит возле головы, прихватывает ткань пододеяльника и сжимает, когда пальцы внутри немного раздвигаются, отдавая странное ощущение по всем позвонкам. Всё ещё не единого звука, кроме хлюпанья, по комнате не раздаётся, а Дазай вновь начинает игру со своими безмолвными правилами, наклоняясь к лицу партнёра. Свою свободную руку пододвигает к чужой, что сейчас сильно сжимает постель, оглаживает по всей длине, заставляя расслабить ладонь, и сплетает свои пальцы с другими, позволяя сдавить, но сам не прилагает никаких усилий. Шатен упирается больше на свой локоть, из-за чего, скорее всего, он потом будет побаливать, но сейчас на это плевать; Дазай наклоняется ещё ближе, сначала проводя носом поперёк кисти, возле самого края перчатки, надеясь, что Чуя просто уберёт руку, но тот никак ею не шевелит. Пальцы внутри всё больше растягивают колечко мышц, хорошо бы уже вставить третий, но Дазай медлит специально, решая лизнуть кисть там же, где секунду назад провёл кончиком носа. Кажется, на этот жест Чуя реагирует, отодвигая руку за голову, приоткрывая глаза и глядя на бесящие его лицо прямо над своим, смотрит не довольно, мол нахрена его тревожат, а после только сильнее сжимает своей руку Дазая, когда чувствует, как внутрь входит третий палец. Осаму же касается губ, что так сильно сжимаются, боясь раскрыться и издать неподобающий звук, но под лёгким напором проходящего по ним влажного, горячего языка всё же раскрываются, впуская юркий, длинный язык внутрь. Целует развязно, похотливо, часто отстраняясь на малые доли секунды, заставляя этими действия тихо мычать; пальцы не произвольно ищут простату, параллельно раздвигаясь и растягивая податливое тело, но так и не находят. Дазай вынимает пальцы с громким причмокивающим звуком, одновременно отстраняясь от губ партнёра, дожидаясь протянутого и изнывающего полустона, который стараются быстро приглушить, зажмуриваясь и напрягаясь всем телом (шатен опять в выигрыше). Руку стискивают сильнее, после быстро расслабляя и выпуская из хватки, и Дазай приподнимается, совсем вставая с кровати и резкими движениями стягивая оставшиеся на себе вещи, залазит обратно и хватает оставленный неподалёку тюбик, размазывает прохладную жидкость по всей длине члена, тихо и томно выдыхая и не на долго прикрывая глаза. Одна нога Чуи под коленом сгибается на обмотанном бинтами предплечье, глаза у рыжеволосого прикрыты, рот тоже закрыт, но уже ладошкой, чтобы наверняка, вторая рука снова хватает ткань пододеяльника, чуть натягивая. Он знает, представляет, как сейчас выглядит в глаза бывшего напарника, и это отвращает и смущает одновременно. Чуя не знает, видно ли Дазаю его покрасневшие щёки, но мысленно старается убедить себя, что не видно, ведь иначе Дазай бы точно что-то сказал, подколол, посмеялся, но тот молчит и смотрит только на символ, который пока никакого света не излучает. Шатен знает, что сейчас рисунок точно засветится, потому неспеша входит даже не на половину, убеждаясь в своих мыслях, когда символ загорается ярким голубым, но сразу полностью выходит, решая проверить свою догадку. Символ тут же тухнет, а Чуя тихо мычит, явно желая спросить: «Какого чёрта, блять?», но не спрашивает, а Дазай снова входит, резче и полностью, от чего партнёр сильно сжимается от боли и неожиданности, приглушённо вскрикивая. — Сам же не хотел, чтобы я был неженкой. — язвит Дазай шёпотом, наклоняясь к покрасневшему лицу, убирает сжимающую ладошку от рта Чуи, переплетая пальцы и прижимая к постели. Его губы в миллиметрах от чужих, но они не касаются, лишь манят. Дазай ждёт, когда партнёр немного расслабиться, чтобы продолжить движение, улыбается хмурости лица снизу и рассматривает каждую частичку. У Чуи брови сведены, а на лбу морщинки появились, голубые глаза смотрят зло, но через время прикрываются, ресницы еле заметно подрагивают от напряжения, а нос малость жмурится, кажется, от слабой боли, что причинил ему сейчас Дазай; рот закрыт и выглядит как одна тонкая линия, а на щеках малозаметный румянец. Осаму, недолго думая, кладёт свободную руку на бок Чуи поглаживает, проводя большим пальцем по всем рёбрам, переходит на впалый живот и ниже, оглаживая на бедре маленькую косточку, что так хорошо выпирает на худощавом теле, а сам продолжает разглядывать черты лица. Морщинки на лбу заметно разглаживаются, Чуя явно расслабляется, хотя ресницы всё ещё чуть подрагивают, а линия рта сейчас заметно показывает очертания припухши от поцелуев губ; выражение лица спокойное и расслабленное, потому Дазай позволяет себе начать движение, делая толчки пока малыми, но постепенно наращивая темп. Накахара резко отворачивается в сторону свободной ладони, прикрывая ею рот и протяжно мыча, вторая с силой сжимает длинные пальцы, когда пальцы на собственных ногах сжимаются от приятного разряда, что расползся по всему телу. Член проходится по простате ещё раз, но более активнее, от чего буквально передёргивает, а стон становится громче, не смотря на сжавшуюся на своей челюсти ладошку. Боли больше нет от слова совсем, но отблески мыслей в ещё не полностью затуманившем от возбуждения сознании продолжают яро напоминать, как же потом будет болеть поясница, особенно на утро. Чуя более чем уверен, что почувствует себя стариком, который, кряхтя, будет пытаться разогнуться, но так и не сумев, обматерит всё существующее и несуществующее, поплетётся на кухню заваривать себе крепкий кофе, чтобы хотя бы проснуться, и где-то в глубине души надеясь, что оно подействует как лекарство, освобождая хотя бы от боли. С ещё одним резким, но точным толчком по ёбанному чувствительному месту (будь проклята эта простата, хули она вообще существует), от рта в тот же миг убирают руку, заводя её за голову, и заставляют непроизвольно простонать в голос, только под конец затыкая поцелуем. Какого. Блять. Чёрта. Спрашивается? На чужих губах отчётливо чувствуется похотливая ухмылка, которая посредством мычания-стона тает в собственно-вынужденном углублении поцелуя, лишь бы хоть как-то заглушить эти звуки, раз не позволяют этого сделать руками, которые удерживают уже одной, сжимая на запястьях. Интересно, а останутся ли гематомы, учитывая с какой силой их сжимают? Это Чуя узнает только завтра, и если хоть слабый след будет, то он не пожалеет скинуть Дазая с окна в столовой, даже закроет после в знак некого уважения, когда убедится, что тот чётко размазался об асфальт в красивой красной кляксе. Шлепки грубые и быстрые звонко разносятся по комнате вперемешку с приглушёнными стонами в мокрые, чуть припухлые, с еле заметными ранками от прошлых укусов, но, к удивлению, такие необходимые сейчас губы. Чуя приближается к разрядке, и Дазай это прекрасно чувствует: то, как партнёр постепенно напрягается, как его руки чуть подрагивают от сжатых кулаков, как ноги явно сцепляются где-то на спине Осаму и пятками давят — это всё наталкивает на мысль, чуть замедлить темп или остановиться, не давая Чуе закончить раньше времени. Но Дазай поступает немного иначе, не разрывая поцелуя, свободной рукой обхватывает член партнёра, медленно проводит вверх-вниз, а после большим пальцем надавливает на уретру, заставляя партнёра болезненно промычать в губы и чуть выгнуться в спине. «Не надейся, слишком рано кончить я тебе не позволю.» — думает шатен, улыбаясь в поцелуй и отстраняясь лишь на долю секунды, чтобы сделать малость вдох, снова задевает простату, не давая Чуе сказать и слово против, опять затыкает его хриплый от нехватки кислорода, но протяжный от наслаждения стон. И да, Дазай более чем уверен, что этот слизняк наслаждается, ведь от детектива не скрываются вскинутые домиком брови, которые он успел заметить секундным взглядом, когда отстранился, не ушло от внимания как вскинутая, изогнутая дугою грудь, так и давление на спине, что усиливается как раз под стать толчкам, и ускоряется, будто моля двигаться быстрее. Чуя мысленно страдает и изнывает от желания закончит это всё, лёгкие внутри горят, пугая тем, что от них вот сейчас, вот через пару секунд ничего не останется, но нет, они на месте, но всё равно продолжают гореть от недостатка такого необходимого кислорода. Желание разорвать чёртов поцелуй, который так хорошо спасает от громкости его извращённого голоса, только усиливается, но страх быть услышанным Накаджимой или своим подчинённым Акутагавой на столько велик, что не позволяет сделать глубокий вдох до одури душного воздуха. Как же не хватает сейчас свежести ночного воздуха. В губы протяжно и громко мычат, Дазай более чем уверен, что Чуя умоляет отпустить, просит уже закончить, потому что терпеть не в силах больше, кажется, тот сейчас просто отключится. Осаму ускоряет темп, подводя себя к разрядке, но не доводит до конца, убирает палец с уретры и недолго надрачивает, доводя рыжеволосого до оргазма, быстро отстраняется от чужих губ. Чуя протяжно вскрикивает, напрягаясь всем телом, а Дазай с трудом сдерживается и не кончает, выходит из уже расслабленного тела, помогая себе рукой и делая пару резких движений, кончает на живот другому, тихо промычав. Руки уже не держат, но сил сдвинуть их нет совершенно, потому Накахара, изредка чуть подрагивая, лежит неподвижно с прикрытыми глазами и шумно дышит, всё ещё восстанавливая дыхание, запястья малость начинают ныть, отчего парень вспоминает о своём обещании. Дазай уже пару минут также неподвижно лежит рядом, появляется мысль, что он уже уснул, потому что дыхание у него приглушённое и спокойное, как будто сопит. Но ещё через минуту, Чуя опровергает эту мысль, когда слышит шорох рядом, а потом чувствует копошение — Дазай присел на край кровати и достал из тумбочки заранее убранные туда салфетки, раскрывая упаковку с шуршание, достаёт пару штук и поворачивается к рыжику, вытирая ему живот. — Я сам. — хрипло отзывается Чуя, заставляя руки подняться и забирая из чужих рук салфетки. — Принеси лучше сигареты с кухни. — всё таже хрипя и не удосуживаясь прочистить горло, парень чуть приподнимается на локтях, не находя в себе силы глянуть на рядом сидящего. Осаму же встаёт на ноги и поднимает свои и партнёра вещи, что остались на полу, чужие откидывает на кровать, а своё нижнее бельё со штанами наскоро натягивает на себя, делая шаг к тумбочке, хватает пачку сигарет и зажигалку, кидая их к Чуе. — Так и думал, что покурить захочешь, вот и прихватил с собой. — поясняет шатен на удивлённый взгляд голубых глаз, что всё же изволили на него поднять. Находит взглядом белый пульт на кровати и тянется за ним, после откидываясь на спину на кровать. Быстро тыкает на кнопку с солнцем, заставляя шторы медленно раскрываться. Игнорирует презрительный взгляд на себя, останавливая механизм новым нажатием где-то на середине, а после тыкает на третью кнопку, что с квадратиком, чтобы впустить свежесть в этот ебучий ад, как бы точно выразился Накахара, после просто прикрывая глаза и расслабляясь, главное не заснуть случайно. А рыжеволосый лишь натягивает на себя нижнее бельё, поднимаясь на ноги с тяжёлым вздохом боли. Хочется сдохнуть, ей-богу! Он хватает пачку спасительных сигарет и отходит к ближайшему слева окну, что сейчас открыто. Удобно, можно Дазая скинуть и отсюда, чтобы не тащить его до столовой. Чуя закуривает, делая большую затяжку и блаженно выдыхая, наконец расслабляется, этот вечер выглядит совершенно иначе, как и чувствуется, ведь в какой-то степени не было никакой необходимости заниматься этим сегодня, как будто Дазай просто сам от некой скуки решил развлечься. Да, Накахара безусловно понимает, что это всё ради поиска злополучной отгадки, понимает, что Дазай также как он, как все остальные, хочет закончить эту игру. Детектив придумал план, наверняка продумал его до конечного исхода, хорошо было бы узнать его подробности, но Чуя абсолютно уверен, что тот ему ничего не расскажет, может лишь отшутиться, сказать что-нибудь отдалённое по типу: не переживай, всё под контролем; или вообще отмолчится, притворившись, что спит. Потому шляпник и не спросит, не видит в этом смысла, раз ответа не последует. Рассматривает ночной город, прохладный воздух так приятно обдувает горящее тело, что невольно самому хочется шагнуть из окна, чтобы пролететь с ветерком вниз. Сигарета истлела на половину, когда со стороны кровати слышится шорох, кажется, Дазай решил нормально лечь и уснуть уже, но нет, после следуют шаги. Может в туалет собрался? Или на кухню воды попить? Но опять же мимо. Шаги приближаются со спины, а через мгновение на плечи падает что-то прохладное. — Простудишься, а меня потом винить будешь и лечить заставишь. — шепчет сонно Дазай на ухо, укладывая подбородок на чужое плечо, покрытое бежевой футболкой, обхватывает руками на животе и слабо прижимает к себе, прикрывая глаза и вдыхая свежий воздух. — Одел бы пижаму какую-нибудь хоть, или рубашку накинул. — Многое себе позволяешь, скумбрия. — хрипло шипит Чуя, после всё же прочищая горло. Не отталкивает и не шевелится, наверное, потому что и правда становится чуть прохладно от ветра, а горячее тело позади немного согревает, не давая совсем охладиться. Это малость приятно, но с такими мыслями только быстрее вперёд с обрыва хочется спрыгнуть, или этого поганца перекинуть через плечо, чтоб отъебался поскорее. — Мне и так нормально. — говорит просто так, ради приличия что-ли, не опускаться же в чужих глазах. Вскоре докуривает и выкидывает окурок лёгким броском. — Дазай… — голос тихий почти сходит на шёпот, как будто не очень-то и хочет, чтобы Дазай откликнулся, но тот мычит возле уха, всё же отзываясь. — …Спасибо. — совсем тихо говорит Чуя, укладывая свои руки поверх чужих, что обнимаю, потому что просто не знает куда их деть. В груди щекочет лёгкая нервозность, но парень успокаивает себя. Он благодарит не просто так и не совсем за эту малость заботу — нет, Дазай ведь выполнил его просьбу, которую Чуя говорил ещё в начале. В душ и правда идти нет никаких сил, хочется уже просто завалиться спать; он не знает понял ли детектив, за что сказано это тихое спасибо, а услышал ли он вообще, может Чуя не заметил даже, как сказал это про себя? Наверное, так было бы даже лучше, не хочется выслушивать какие-нибудь подколы или шутки, что Накахара такой любезный, даже слова благодарности знает, кроме своих единоличных матов и оскорблений в адрес Дазая. Но этого не звучит, тот молчит и никак не реагирует, и, наверное, уже мысленно на сонную, уставшую голову Чуя благодарит его и за это, прикрывая глаза, и предоставляя остывшее и расслабленное лицо со слабой улыбкой прохладному ветерку.

***

На утро просыпается раньше всех Накахара, с трудом выбираясь из цепких рук Дазая, который видимо ночью, по случайности или же специально, обнял рыжика. Что у него в голове твориться вообще? Тараканы разных подвидов видимо, больше нечему там быть. Пока Чуя в душе, просыпается и Ацуши, с которым после первый видится уже на кухне. Тот заваривал себе кружку чая и на вид был то ли смущён, то ли просто сильно озадачен, в общем полностью погружён в свои мысли, смотря в одну точку и помешивая ложку уже минуты три, даже не обратил внимание, что он уже не один и кто-то с ним разговаривает. Вышел из своего транса только после лёгкого касания за плечо, правда напугался до жути и испугал Накахару. — У тебя всё нормально? — напряжённым голосом спрашивает Чуя, смотря в двухцветные глазки, которые сразу прячут, отводя их в сторону. — Д-да, простите, не хотел Вас напугать, просто задумался. — глубоко вздохнув, ответил Ацуши, всё же взглянув на шляпника, обращая внимание на его совершенно другую одёжку. Рыжеволосый был одет в красную, больше бордовую или вишнёвую свободно висящую футболку с коротким рукавом, она заметно сливалась с багровыми засосами, которыми была разукрашена шея. Спасибо Дазаю, мать его за ногу. Не слушает ведь, пидорас, когда просят, всё делает по-своему, лишь бы насолить. На ногах достаточно короткие шорты того же оттенка, кажется, если бы парень стоял без футболки, одни шорты можно было бы спутать с нижним бельём — на столько они были коротки. — А господин Дазай проснулся? Мне надо с ним поговорить. — стушевавшись, проговорил Ацуши и отвернулся к кружке, поймав себя на мысле, что невольно разглядывает мафиози. Не красиво же так, да и опасно, вдруг разозлится. Ох, Накаджима совсем голову терять стал, добром это не кончится. — Без понятия. Когда я проснулся, он ещё спал. — Чуя, естественно, заметил на себе изучающий взгляд тигрёнка, но не обратил внимания, кажется, до сознания само дошло, что тот на метки грёбанного Дазая смотрел, их за футболкой не скрыть. У Накаджимы они тоже есть, вся шея не меньше усыпана укусами, к тому же заметнее они на достаточно светлой коже, что уж скрывать. Да и смысла в этом никакого нет, и так ясно, что твориться. К тому же эту мумию Чуя уже проклял и не один раз за всю жизнь, всё только дождаться не может, когда его сатана заберёт. Хотя…а чего Чуя ждёт? Может дело в том, что Дазай сам по себе воплощение сатаны, это уже более на правду похоже. Тогда что? На ангела хранителя надеяться, который от Чуи отказался ещё в детстве? Не-е, это безнадёжное дело, сам Осаму воплощение безнадёжности, тут никакие ангелы или демоны не помогут, проще самому бежать, или смериться с участью. — А о чём? Может я помогу, если проблема какая-то? — парень тянется к полкам, доставая кружку и себе, чтобы заварить кофе, может оно хоть на время заглушит эти бесящие мысли. С кончиков волос всё ещё капают капельки воды. На плечах весит синие полотенце, но даже оно не спасает от неприятного холода капель, что противно медленно стекают по телу под футболкой. Утренний душ всегда приятен, но не когда ты, стоя под прохладной водой, вспоминаешь вчерашний вечер и с таким позором и чувством стыда ощущаешь тепло где-то в груди, что так приятно разливается по всему телу. Неужели у Дазая есть ещё капля уважения и доброты…? Нет! Что за бред?! Он, с подобными описаниями чувств, является антонимами и только. Это на столько противоположные слова, что их ставить в одно предложении с Дазаем Осаму чуждо, порочно, грешно. Но почему же такие, вроде бы, мелкие и незаметные действия так сильно поражают. Забота? Уступчивость? К чему это? Чего он этим довивается? — Да нет, проблем никаких нет. Просто… — Ацуши вдруг задумывается, а стоит ли вообще говорить? Ничего же такого не будет, ведь так? Ну, скажет он про теперь ежедневные доклады по утрам, о которых попросил его коллега, и, собственно, о новом изменении первый узнает Накахара. Что в этом такого? — У меня символ изменился… Дазай просил проверять каждое утро и докладывать ему, если вдруг что поменяется. — присаживаясь за стол, рассказывает парень и смотрит в кружку чая, слушая как Чуя садится рядом с ним, ставя на стол уже чуть отпитую кружку с горячим и крепким кофе. — Да? Меня Дазай об этом не просил. — удивлённо проговорил Чуя, делая ещё один глоток. — Можешь пойти распинать его, если спит, а то явно спать до обеда будет. Он бы вид хоть делал, что делает что-нибудь для поиска одарённого, а не хуйнёй страдает. — шипит парень отставляя кружку и не надолго задумываясь о завтраке, а то одним кофе он и так питается чаще всего по утрам, если так не хочется вставать под первый будильник на работу, Чуя обычно переставляет его на попозже, а после в спешке успевает выпить только стакан прекрасного напитка. Ацуши немного посидел, как будто обдумывая слова, а после поднялся, направляясь к выходу из столовой. — Если Акутагава проснулся, можешь позвать его. — беловолосый парень лишь кивнул в ответ. Накаджима тихонько стучит в дверь Дазая, после отворяя её и заглядывая с тихим вопросом: «Можно?», но не слыша ответа, всё же проходит в комнату, предполагая, что шатен всё же ещё спит. Он уже успел заглянуть в свою комнату перед этим, замечая сидящего на краю Акутагаву и смотрящего на пробуждённый город в окне. Не сразу решился его позвать, но всё же окликнув, сообщил, что Накахара его ждёт на кухне, и тот молча встал, отправляясь к наставнику. Как оказалось, Дазай всё-таки не спал, лежал, что-то рассматривая в телефоне, и видимо просто не услышал шёпот тигра, или же вовсе был погружён в свои мысли, потому ничего не слышал и не видел в округе. Он даже не сразу заметил подошедшего Ацуши, после удивлённо улыбнулся и отложил телефон на тумбочку, поднимаясь и спрашивая, как тому спалось. Ацуши же отвечает отстранённо, стараясь не вспоминать, как долго не мог уснуть, прожигая в потолке дыру. Она явно осталась там, но надо бы проверить, так просто, для некого спокойствия. — Я вообще пришёл сказать по поводу символа. — протягивая свой телефон с фотографией, сказал парень, убирая руки за спину, когда устройство забрали. Смотрит в сторону тумбочки, замечая проклятый тюбик, и чуть морщится, вспоминая, как случайно услышал вчера стоны, доносящиеся из этой комнаты, когда пошёл в душ. К слову, в этой квартире оказалось две душевые комнаты, абсолютно одинаковые по строению и размеру, как раз за теми двумя дверьми, что расположены на противоположной стене от их спален и что не успел осмотреть сразу Дазай, он лишь заглянул в них после, когда Чуя с Акутагавой уехали за вещами. — Интересненько! — восклицает воодушевлённый Осаму, у него настроение в миг поднялось. — А в этот раз строение совсем другое. Значит мы точно делаем всё правильно! — отдавая телефон его владельцу, шатен аж подскакивает, бодро потягиваясь и разминая затёкшую шею, не очень удобно он спал. Дазай хватает свою футболку, что Чуя оставил на краю кровати перед сном и натягивает на голову, продевая руки в рукава. — Ацуши, это надо отметить. Мы скоро разгадаем его игру. — уверенность в его голосе почему-то убеждает Ацуши в правдивости этих слов, от чего тигр сразу мысленно ликует, улыбаясь. — Значит скоро всё закончится? — с лёгкой неуверенностью в голосе, Накаджима смотрит в карие глаза, желая услышать положительный ответ, а Дазай радостно улыбается и кивает. — Конечно, у Чуи ведь тоже поменялся символ.