Когда ангелы плакали

      Утром следующего дня, Дмитрия разбудило звонкое пение зяблика, доносившееся из едва отворённого с вечера окна. Сладко потянувшись, он открыл глаза и тотчас зажмурился от чистых солнечных лучей, заполнивших пространство небольшой комнаты. Расплываясь в улыбке, Митя подумал о приятных волнениях, кои сулил ему наступающий день...Как, впрочем, и прошедший вечер, который был обычным для всех обитателей этого дома, кроме него... За ужином велись неспешные светские беседы о скорой свадьбе брата и предстоящей поездке будущих молодожёнов в Павловский Гостиный двор за покупками. Однако Мите это было неинтересно, главное, ему посчастливилось сесть за столом рядом с Апраксиным. Слушая его упоительный, немного хрипловатый голос, юный гость тайком поглядывал на родинку над его губой, не спеша изучая профиль самого прекрасного лица в мире, которое в сгущающихся сумерках казалось ещё более смуглым на фоне белоснежного льняного пиджака, что обтягивал широкие мужские плечи. Молча наслаждаясь ароматом его парфюма, юноша размышлял о том, что теперь, и завтра, будет также, та же мука и то же счастье... Вспоминая минувший вечер, он потянулся, разглядывая сводчатый романский потолок, и высохшие разводы на венецианской штукатурке, которые явно говорили о худой крыше графского дома. Митя пытался припомнить, а был ли прежде счастлив, как теперь? Пожалуй что нет, и не было ничего прекрасней этой маленькой комнатки с сереющими потеками на потолке, и старой кровати из карельской берёзы с бугристой и жёсткой периной. Даже старый столетний комод и смешной плетёный сундук, громоздившийся в углу ему чрезвычайно нравились. Однако самым ценным во всём этом великолепии без сомнений была стена, обычная стена которая разделяла его с Апраксиным. «Всего лишь тонкая стеночка...» С этой мыслью Наврусов откинул стёганое одеяло и, вскочив с кровати, направился к окну, на ходу крестясь в сторону старинной иконы Божьей матери «Знамение», что занимала один из углов убогой комнатушки. Распахнув настежь створки, он оперся руками о подоконник, наслаждаясь утренней свежестью, и любуясь с высоты второго этажа белизной облаков, отражающихся в зеркальной глади пруда, которая проглядывалась за кронами тополей и лип. Вдохнув пропитанный утренней прохладой воздух, юноша прикрыл глаза, подставляя лицо и обнажённое тело ласковым лучам, мечтая о необыкновенных проявлениях страсти и счастья, только ему одному понятных... И уж совсем было расслабился, погрузившись в упоительные грёзы, как вдруг с улицы послышалось фривольно-весёлое насвистывание знакомой мелодии алябьевского «Соловья». Со стороны пруда по садовой дорожке, вальяжной походкой, вышагивал Апраксин. Атлетичный, подтянутый, с рельефными мускулами обнажённого торса, в белоснежных парусиновых штанах, офицер выглядел как Аполлон. Беззаботно посвистывая, он размахивал белым тканым полотенцем, которое то и дело цеплялось за кусты растущего по обочине шиповника. От столь откровенной и внезапной картины обнажённого по пояс мужчины, Наврусов совершенно растерялся. Словно его застали за каким то неблаговидным занятием, и теперь офицер мог распознать его греховные помыслы. Он хотел было спрятаться вглубь комнаты, однако не успел... – Доброе утро, Ваше сиятельство. А Вы однако соня! – накручивая полотенце на руку, весело крикнул Георгий. – Доброе, – краснея, отозвался Митя. – А что же никто меня не разбудил? – Так нет никого, – задрав голову и щурясь от солнечного света, ответил Апраксин, вешая полотенце на плечо. – Всеволод с Катей уехали в местный Гостиный двор. А тётка с горничной спозаранку отправились в лес землянику собирать, вечером варенье варить станут. Так что спускайтесь, Дмитрий Сергеевич, умывайтесь и станем с вами завтракать в одиночестве. – Есть спускаться! – пытаясь перебороть жгучее смущение, по-военному, бойко откликнулся Митя. Более не мешкая, наспех натянув брюки, он схватил висевшее на спинке стула полотенце и стремглав кинулся к лестнице. Умываясь с рукомойника, в саду, юноша с интересом поглядывал на старинный дом. В ослепительных солнечных лучах, средь серебристых клёнов, вековых дубов и вязов, он выделялся старинным фасадом, угловым мезонином с особенным декором, и сейчас казался главной частью какой-то живописной картины на холсте неизвестного художника, хранившей тайны не одного поколения графского рода Апраксиных. Воодушевлённый тем, что на даче они остались совершенно одни, теперь был уверен, что всё внимание Георгия этим утром будет принадлежать только ему. Поэтому, пообещал себе, что теперь ни за что не станет терять время даром, конфузиться и краснеть.             Обогнув огромную клумбу с алыми французскими розами, что была разбита перед парадным входом по центру подъездной площадки, Наврусов направился в сторону веранды. Через распахнутое окно он увидел офицера, сидящего за столом в уединении, рядом с большим медным самоваром. Что-то увлеченно читая, он подливал из серебряного кофейника в свою чашку горячий кофе, не обращая никакого внимания на появившего у окна гостя. – Приятного аппетита, – беспечно бросил Митя. – Благодарю, заходи, присаживайся, и позволь на правах хозяина поухаживать за тобой, – обыденно отозвался Георгий, удостоив его лишь мимолетным взглядом. Расположившись напротив, Дмитрий аккуратно развернул на коленях льняную салфетку. – Чай, кофе? Хотя, доложу я тебе, кофе арабский, чрезмерно крепкий, – известил хозяин дома, двигая к юноше тарелку с варшавским пирогом. – Пожалуй, лучше чай, – кивнул Наврусов, снова чувствуя неуместно нахлынувшее волнение. – Благодарю, – скованно принял он из рук Георгия хрупкий фарфор с горячим напитком, в очередной раз ругая себя за нелепую неловкость. Было досадно от собственной неуверенности. – Прекрасные цветы, – ляпнул он первое, что пришло в голову, глядя на стоявшую посередине стола китайскую вазу с большим алым букетом роз. – О, да! Признаться, розы моя слабость, обожаю этот старинный Прове́нской сорт, право, когда-то матушка покойная любила, – вздохнул офицер. – Впрочем, не стоит об этом. Скажи мне лучше, как тебе у нас, хорошо ли спал? – листая сатирический журнал и, зачерпывая серебряной ложечкой из гранёной розетки клубничное варенье, с будничной обыденностью спросил он. – Я всем доволен, и спал замечательно, – улыбнулся Митя, откусывая клубничный пирог. – Что ж, я рад, если наша скромная обитель пришлась тебе по душе. К слову, в доме местами крыша протекает, поэтому, как только в гостевой закончат ремонт, ты сможешь тотчас переселиться, а пока, извини, придется поютиться. – В комнату для гостей? – поперхнулся юноша. – Угу, – не отрываясь от статьи в журнале, кивнул Георгий, – Довольно просторня, и кровать там большая, правда на другой стороне дома. – Даже беспокоиться не стоит, – отмахнулся юноша. – Это совсем не обязательно, я весьма доволен той, где нынче ночевал. – Помилуй, но крыша же протекает, – усмехнулся Апраксин. – Коль дождь начнется, настоящий потоп случится, это я тебе, братец, точно говорю. Да и неловко, право, ты же гость. – И всё же я предпочту остаться в этой комнате, с твоего позволения. – Ну, как знаешь, – пожал плечами офицер, допивая свой кофе. – Однако чем же мы сегодня займёмся? – закрыв журнал и отставляя в сторону пустую чашку, спросил он. – Ты прежде про рыбалку говорил, – вспомнил вчерашний разговор Митя. – Я бы с радостью порыбачил. – Э-э-э, друг мой, – криво усмехнулся Георгий, – на рыбалку нужно по первой зорьке идти, а теперь уж поздно. – Быть может, тогда просто прогуляемся? – не теряя надежды провести время наедине, предложил Наврусов. – Прекрасное предложение, в такую жару можно пойти на речку, пожалуй, отправимся к Горбатому мосту, – хлопнул в ладоши Апраксин. – Заодно с местными красотами ознакомишься, насколько мне известно, ты впервые в Павловске? Не скрывая радости, Дмитрий кивнул, и расплылся в довольной улыбке. День опредёленно складывался удачно, даже много лучше, чем можно было мечтать. Ко всему прочему, он остался весьма доволен тем, что сумел отстоять комнату, потому как лишиться соседства с Апраксиным в его планы вовсе не входило... Закончив трапезу, молодые люди отправились на прогулку. Минуя металлическую калитку в высокой ограде на каменном цоколе, которая охватывала весь сад, по тропинке они вышли к парку Мариенталь. Близился полдень, воздух становился тягучим и жарким, тянуло ароматом горячей хвои, ощущалось приближение полуденного зноя. Со стороны Никольской церкви раздавался певучий перезвон колоколов, возвещавший об окончании обедни. Следуя по пятам за офицером, Митя не отрывал глаз от его статной фигуры, любуясь широкой спиной и твёрдой поступью. Он размышлял о предстоящем совместном купании в реке и не мог сдержать нарастающего волнения... – Видишь, поодаль границы нашего сада дом? – на ходу снимая с себя рубашку, махнул Георгий в сторону большого особняка, когда они оказались на берегу пруда. – Дача генерал-лейтенанта Трута. Сам он, правда, царствие ему небесное, преставился прошлым годом, сейчас в его доме дочь с семейством проживает. Пялясь на обнажённый торс офицера, юноша оторопев, на мгновение замер, но, тотчас взяв себя в руки, нехотя поглядел в сторону двухэтажного дома со светлыми занавесками на террасах, куда прежде указывал Георгий. – Кстати, генеральская внучка – твоя ровесница, поэтому, если изволишь, могу тебя ей представить, быть может, и подружитесь, – толи в шутку, толи всерьез участливо предложил Георг, лёгким жестом руки взъерошив на голове юноши волосы. – Вот ещё, не нужны мне никакие знакомства, – угюмо буркнул Наврусов, недовольно отмахнулся мотнув головой, и удрученно засунув руки в карманы брюк, побрел вдоль берега. Забавляясь отчасти странным поведением юноши, офицер пошел следом. – Вы, Дмитрий, стали весьма угрюмы. Помнится, прежде я за вами такого не замечал, – весело обронил офицер, не отставая ни на шаг. Какое-то время Митя шел молча, однако, замедлив шаг, вскоре остановился и, обернувшись, пристально поглядел на мужчину: – Я, Георгий Данилович, не для того приехал, чтобы заводить знакомства и тратить своё время на барышень, от которых одна бессмысленная болтовня и несусветная глупость. И хотел бы просить Вас, впредь подобного не предлагать. Казалось, офицер глядел с хмурым недоумением, но через секунду от души расхохотался, демонстративно подняв руки вверх: – Прости, сдаюсь! И слово даю, никаких знакомств, и речей о барышнях более не будет. – еле сдержал смех Апраксин. – Однако, всё же, позволь спросить, ты со слабым полом принципиально знаться не желаешь? – задал он вопрос, стараясь придать своему лицу действительно серьёзное выражение. – Отчего же, – пожал плечами Дмитрий. – У нас в гимназии довольно часто устраивают балы, и барышни приглашаются из женской гимназии, я, как принято, вальсирую и общаюсь, но их ужимки, пустые речи, вызывают лишь раздражение и ничего более, – отчасти с некоторым отвращением высказался он.       Больше Георгий ни о чем не спрашивал, и часть пути они шли молча. Миновав обелиск в честь основания города, молодые люди вскоре оказались рядом с деревянным береговым зданием. Митя вдруг искренне улыбнулся, словно прежде вовсе не гневался. – А это что за смешной сарай? – кивнул он в сторону неказистой, старинной постройки. – Это, друг мой, «Голландия» – пристанище императорских шлюпок, – охотно ответил офицер. Рядом с древним строением у маленькой пристани в прозрачной воде были видны кили дремавших возле берега лодок. Георгий скинул свои замшевые туфли-оксфорды, закатал белоснежные штаны и, сделав шаг, нарушил водную гладь Мариентальского пруда. – Прежде здесь находилась копия одномачтового трешкота императора Павла, венецианские гондолы, и даже турецкий каик – подарок султана Абдул-Меджида Великому князю Константину Николаевичу. – Где же всё это теперь? – без особого интереса спросил Наврусов, едва касаясь босой ногой кромки воды. – Да Бог его знает. Быть может, тут в «Голландии» и заперты, – задумчиво ответил офицер и, щурясь от яркого солнца, посмотрел на гранитную пристань у подножия Трельяжной лестницы на противоположном берегу. В воздухе юркие чижи плавно скользили над поверхностью пруда, и стремительно уносились к зарослям прибрежных кустарников. – К вечеру, должно быть, дождь будет, птицы низко летают? – Непременно будет, оттого и парит, – согласился Митя, заслоняя глаза рукой от ослепительных лучей. Берег Славянки был пуст, кругом не было ни души, звенящую тишину нарушал лишь неугомонный стрёкот цикад да снующие повсюду стрекозы. Не доходя до Горбатого моста, возле большой плакучей ивы, Апраксин остановился, бросив на траву полотенце и рубашку. – Пожалуй, в этом неприметном месте и искупаемся, – искательно оглянувшись по сторонам, сказал он, расстегивая на брюках пуговицы. Юноша, сжимая в руках свои штиблеты, никак не мог справиться с волнением, он старался не смотреть на офицера, делая вид, что разглядывает торчащий над кронами деревьев шпиль и крышу бастиона Императора Павла. В горле пересохло, спина покрылась испариной, и вся надуманная самоуверенность опять летела ко всем чертям. – Дмитрий, что же ты? Раздевайся, барышень тут, как видишь, нет, поэтому можно и без купальных костюмов, – смешливо произнёс Георгий, снимая вслед за брюками короткие кальсоны. Поглядев на зеркальную поверхность реки, Митя отвернулся и стянул с себя рубашку. Услышав плеск воды, он обернулся... Это было неописуемо красивое зрелище. В чем мать родила, раскрепощенный и прекрасный во всех смыслах Апраксин, медленно входил в реку, демонстрируя рельеф широкой, бронзовой от загара спины, подрагивая от прохлады воды мышцами аккуратных подтянутых ягодиц, которые, как и стройные крепкие ноги, в отличии от загорелого торса, были совершенно белыми. «Без сомнений Георг является воплощением идеала мужской красоты», – думал Митя, чувствуя першение в горле и одновременно ощущая приятную тяжесть возбуждения в паху... Отбросив рубашку, он опустился на траву под развесистой ивой. Офицер остановился, постоял, щурясь от ослепительности серебряного блеска воды, и, разбив зеркальную гладь, нырнул, исчезнув в тёмной глубине. Наврусов, поджал ноги и обхватив колени, неотрываясь, смотрел на поверхность реки, тщетно пытаясь обуздать свое разбушевавшееся сердце и желание плоти. С шумным всплеском, в окружении сотни алмазных водяных брызг, на поверхности реки вновь появился Апраксин во всей своей красе и с довольной улыбкой на губах: – Как, Дмитрий Сергеевич, Вы ещё не разделись? – весело выкрикнул он, плеснув в него водяными брызгами. – Непременно, но позже, – краснея, попытался оправдаться Митя, старательно пряча мучительное возбуждение, и ещё крепче обхватив руками поджатые колени. – Ну, как знаешь, – бросил равнодушно офицер, снова нырнул, и поплыл в сторону моста. Дмитрий ловил каждое его движение... С замиранием сердца наблюдая, как вода мерцает на загорелой спине и упругих ягодицах мелкой стеклянной зыбью. «Какая странная любовь... А может, это и не любовь вовсе? Тогда что же это за чувство?» – терзался он вопросом, впиваясь глазами в обнажённого мужчину. Его охватила странная дрожь когда он понял, что выйдя на берег, Георгий покажется перед ним во всем своем великолепии. Осознав, какую муку предстоит вынести, Митя, стараясь отвлечься растянулся на траве, перевернулся на живот и, стал разглядывать бледно-зелёных мотыльков, что низко вились над прибрежной травой. Вскоре у самого берега вновь шумно плеснула и затихла вода, он услышал учащённое дыхание Апраксина, а через мгновение почувствовал на своей разгоряченной спине холодные брызги. – Водичка нынче – сплошное наслаждение. Что ж ты жаришься, Дмитрий? Пойди охладись, – орошая редкими каплями, тронул его за плечо офицер. – Угу, непременно, – пробормотал юноша и, прищурив один глаз, покосился на предмет своей страсти, ещё больше тревожась видом его великолепной наготы. Подняв руки, Георгий вытирал голову белоснежным полотенцем, демонстрируя тёмные подмышки и вздымавшуюся от частого дыхания могучую грудь, совершенно не стыдясь темной дорожки волос, опускающейся к мыску под животом, и мужскому началу... Растерявшись от столь зримого откровения и своего весьма форсированного положения, юноша отвернулся и, тяжело вздохнув, уткнулся лицом в траву. – Что с тобой? Ты сам не свой сегодня. – озабочено спросил Апраксин, устраиваясь рядом. Взяв себя в руки, Дмитрий повернул голову и тут же встретился с изучающим взглядом самых прекрасных на свете глаз. Георгий лежал рядом и буквально сверлил его взглядом. – Душно очень, – вытирая со лба рукой капли пота, сбивчиво ответил Митя. – А впрочем, ты прав, надо охладиться – внезапно согласился он и, вскочив с травы, тотчас устремился к берегу реки, на ходу, неуклюже стягивая брюки. Глядя на эту определенно комичную картину, Георгий расхохотался: – Вот что мне в тебе всегда нравилось, так это твоя добрая странность и привычка обескураживать. Однако юноша его уже не слышал. Не медля ни секунды, он нырнул в спасительную прохладу. Проплыв с десяток саженей в сторону бастиона и обратно, остудив голову, он наконец испытал облегчение. Возбуждение отпускало, однако непонятно откуда взявшееся чувство стыда было неимоверно остро. Выйдя на берег, он схватил брюки и принялся натягивать их поверх мокрых кальсон. Митя так забавно прыгал на одной ноге, пытаясь угодить в штанину, что вновь вызвал у офицера заразительный смех: – Ты бы хоть кальсоны снял и полотенцем обтёрся, неужто в сырых так после и пойдёшь? – Ничего, просохнут, – выпалил юноша, продолжая с трудом напяливать брюки. Попытка застегнуть ширинку с первого раза оказалась тщетной, пальцы не слушались, соскальзывая с мокрых пуговиц, и это невероятно выводило его из себя... Он злился на нелепость своего положения и собственное бессилие в совладани с постыдным плотским желанием... Однако еще он был зол на Апраксина за то, что тот в очередной раз потешался над ним. – Вы, молодой человек, как мне видится, нынче все-же весьма странно себя ведете, – смешливо, с нотками иронии в голосе заметил Георгий, продолжая лежать на траве. Наврусов поднял на него глаза и с облегчением выдохнул, увидев на его бёдрах полотенце. – Отчего Вам так кажется? – поправляя рукой сырые волосы, с серьезным видом спросил он. – Не знаю, – прикусив губами сорванную травинку и щурясь от ярких солнечных лучей, ответил офицер. – Ты словно чем-то озабочен, рассеян, да и держишься отчужденно... – Это вовсе не так, – стараясь придать себе беззаботный вид, натянуто улыбнулся Дмитрий, присаживаясь рядом с мужчиной. – Право слово, Вам показалось, Ваше благородие. Хотя, надо признаться, жара на меня порой плохо действует, так уже случалось прошлым летом, когда мы с матушкой в Ницце отдыхали, – зачем-то соврал он про пагубное влияние жары, и тотчас пожалел о сказанном. – Значит, молодой человек, Вам нужно оставаться на даче и отменить полуденные прогулки, – с твердостью изрек Георгий и, перевернувшись набок, прикурил папиросу. Митя вновь почувствовал некую растерянность: – Но мне уже лучше, честное слово, я охладился и полегчало. Он покосился на молчаливого офицера. Тот подперев голову рукой, и смежив веки, расслабленно курил, с блаженством выдыхая папиросный дым. Желая сменить тему разговора, увидев на левом плече мужчины несколько маленьких тёмных родинок, которые казались весьма прелестными. Митя улыбнулся, отмахнувшись от витавшего вокруг папиросного дыма, – А у меня веснушки, – вдруг сказал он и забавно поморщился. – Веснушки? – открыв один глаз, лениво переспросил Георгий. – Ну да, веснушки, – радостно кивнул юноша, тыкая пальцем себе в переносицу. – Прям беда с ними сызмальства, и никакого спасу от них нет. Хотя няня в детстве уверяла, что это оттого, что в меня солнышко влюблено, оттого и веснушки. Но это же сущая нелепость, – продолжая пялиться на мужское плечо, рассуждал он. Офицер, лениво потянулся, скользнул глазами по его лицу, шее, угловатым подростковым плечам, остановив взгляд на юношеской груди, на которой в солнечных бликах переливался золотом образок Святого Георгия Победоносца. – Он всегда при мне, – тихо сказал Дмитрий, поймав молчаливый взгляд мужчины. – Дай Бог, – держа в зубах папиросу, бросил Апраксин и, с легкостью отбросив полотенце, неторопливо стал надевать свои кальсоны. Не в силах оторвать взгляда, Митя тотчас ощутил, как ему снова стало тесно в сырых брюках, а сердце в досаде сжалось от мысли, что их уединенная прогулка подошла к концу. – Ну, что расселся? – игриво ударил его полотенцем Георгий. – Пора, иначе к обеду опоздаем. Он застегнул последнюю пуговицу на своих парусиновых штанах и, перекинув через плечо рубашку, не спеша направился в сторону Обводной дороги.       Наврусов поднялся, подобрал с земли свои штиблеты и побрёл следом. – Что же, Дмитрий, твое намерение поступить в военную академию не переменилось? – нарушил молчание офицер, когда они вышли на дорогу. – Ты же знаешь, это моя заветная мечта, и кроме того, матушка меня уже благословила, – радостно ответил Митя, примечая, что Георгию небезразлично его будущее. – А ведь я не забыл твою философию о раздаваемых Богом талантах, – с усмешкой припомнил Георгий, вальяжно положив руку ему на плечо. – К слову, у меня имеется к тебе предложение. Как ты посмотришь на то, если я обучу тебя, владению боевым оружием и навыкам стрельбы? – Смею ли я надеяться, что ты не шутишь, и оружие будет настоящим? – воодушевился юноша, не веря своему счастью. – Какие могут быть шутки? Я доверю тебе свой личный револьвер, – иронично ответил офицер. – Это потрясающая идея, Георг, – обрадовлся юноша, и с мальчишеской ловкостью крутанулся на одной ноге. – Когда же, сегодня? – Экий ты шустрый, – хохотнул Апраксин. – Во-первых, не сегодня, а во-вторых, ей Богу, не в городе же ты станешь стрелять. – Предлагаю, завтра пораньше проснуться и отправиться в Фёдоровское. – И что же в Фёдоровском? – Видишь ли, имеется там у меня небольшое стрельбище, вот поедем, всё сам увидишь, заодно медком полакомимся. – Медком, на стрельбище? – удивился Дмитрий. – Угу, им самым, – снова загадочно улыбнулся офицер.       После полудня на улице стало ннвыносимо жарко, казалось, что даже воздух вокруг начинал плавиться. Всеволод с Катериной ещё не вернулись. Поэтому, отобедав в компании Апраксина и Софьи Романовны, сразу после трапезы, по их рекомендации, Дмитрий отправился к себе. Так уж было заведено в этом доме – после обеда в жаркие летние дни, нагонявшие сон и негу, все расходились по своим комнатам для послеобеденного отдыха. Оставшись наедине с самим собой, Митя какое-то время лежал на кровати, закинув руки за голову и глазея в полок, вспоминал живописные и откровенные моменты на берегу реки, о которых втайне часто мечтал... В голове возникали вопросы, на которые он никак не мог найти ответ, и сам до конца не понимал, чего ждет от Апраксина и за что любит, если действительно любит? И вообще, имеет ли точное определение это слово и что значит такая любовь? То, что он читал в книгах, не совсем соответствовало тому, о чём доводилось слышать в вольных разговорах приятелей по гимназии. И потом, в романах было прописано о чистой бесплотной любви, тогда как он испытывал к Георгию нечто иное – настоящую плотскую страсть, которая сжигала изнутри, мучила, и отнимала надежду на будущее. Потому как открыться ему, по понятным причинам было невозможно, оттого, что грешно и стыдно. Повернувшись на бок, Дмитрий устремил взгляд в распахнутое окно на высокие облака, что тонким белым дымом, сливались с нежно-голубым небом. Он подумал о том, что теперь, когда не придется постоянно проживать в пансионе, определенно появится возможность видеться с Георгием чаще. Можно было бы навещать его в Павловском полку, по воскресным и праздничным дням. Однако, тут же находились противоречивые доводы в придуманном им плане. Терзаясь в сомнениях, Митя задался вопросом: «Уместно ли будет это и хорошо ли? А если нехорошо, то отчего нехорошо?» Вконец запутавшись в предположениях и неопределённостях, юноша не заметил, как уснул.        Пробудился он в полной тишине дома, которую нарушали лишь тиканье висящих на стене ходиков и шелест деревьев в саду тревожемых порывами ветра. Взглянув на часы, Дмитрий удивился, что проспал добрых три часа. Сонно потянувшись, он поднялся с постели и подошел распахнутому окну. Зыбкий солнечный свет местами едва просачивался сквозь бесконечные тучи, затянувшие небо. А ветер приятно обдувал после дневной жары. Поглядев на стену, что разделяла его с Апраксиным, молодой человек остановил маятник ходиков и прислонился ухом к прохладной штукатурке. В комнате Георгия было тихо, впрочем, как и во всём доме.       Пребывая в прекрасном расположении духа, Митя наскоро умылся, причесал влажные волосы, надел светлые брюки и новую рубашку ручной работы «D'Avino Napoli», что матушка привезла по весне в подарок из Италии. В завершение обул начищенные до блеска туфли-броги и, взглянув в большое старинное зеркало, что стояло рядом с комодом, спешно вышел в коридор. В доме по-прежнему царила абсолютная тишина. Постояв с минуту у дверей спальни офицера, он довольно громко постучал, однако ответа не последовало. Но кто бы знал, как велико было желание, с того самого момента, как он оказался в этом старинном доме, отворить эту заветную дверь... Затаив дыхание, Дмитрий прислушался, едва косаясь пальцами дверной ручки, однако, так и не решившись открыть ее, направился к лестнице...       К своему удивлению, юный гость застал всех обитателей дачи на веранде. Со стороны сада на приступках Георгий раскалывал ножом сосновые щепки для самовара. Горничная Пелагея суетилась, накрывая стол к ужину. Всеволод с Катей о чём-то увлечённо беседовали у распахнутого настежь окна, а тётушка, покачиваясь в плетёном кресле-качалке в дальнем углу веранды, уединенно читала газету. – Ах, Дмитрий, голубчик, – увидев его на пороге, радостно вскинулась она. – Выспались? А мы, право, уж хотели посылать Пелагею будить Вас. – Братец, да ты, как я погляжу, прифрантился. Уж не на свидание ли часом собрался? – вместо приветствия, Всеволод встретил его ироничной шуткой. Отчасти ощутив неловкость, Митя учтиво поздоровался и, присев на плетёный стул, одарил брата укоризненным взглядом. – Ну это, я думаю, вряд ли, – раздался насмешливый голос Апраксина с крыльца, где он помогал горничной разжигать самовар. – К твоему сведению, Сева, твой младший брат категорически отвергает знакомства с барышнями. И меня, можешь себе представить, отчитал нынче по этому поводу как мальчишку, – рассмеялся он. Все присутствующие, с интересом поглядели на младшего Наврусова. Чувствуя, как краснеют щеки от столь пристального внимания, юноша недовольно хмыкнул: – И что же в этом предосудительного? Допустим, устал я от внимания барышень и теперь хотел бы просто отдохнуть, – уверенно выпалил он. Апраксин с Всеволодом тотчас прыснули от смеха, Катерина мило улыбнулась, а Софья Романовна, с удивлением поглядев на юношу, поправил на носу пенсне. Митя, пересиливая тайное довольство и в то же время лёгкую обиду, вновь с вызовом поглядел на брата. – Да, именно так, и нет в том ничего смешного. – D'une manière frappante!Позвольте, голубчик, когда же Вы успели устать от внимания слабого пола? – иронично изогнув бровь, спросила тетушка, пристально глядя на Дмитрия поверх блестящих стекол пенсне. – Допустим на балах, да мало ли где... – стараясь выглядеть беззаботно, ответил младший Наврусов, словно говорил о чём-то обыденном. – Ах, ну если на балах, тогда несомненно, – с многозначительной улыбкой одобрительно покачала головой Софья Романовна. Присаживаясь за накрытый к ужину стол, Георгий перекрестился и, не скрывая самодовольной ухмылки, поглядел на юного женоненавистника. Поймав на себе смешливый взгляд, Митя опустил глаза. Было весьма неприятно от подобных разговоров, но более досадно оттого, что Апраксин в очередной раз подтрунивал над ним, тем самым выказывая своё превосходство... Оттого и воспринимал Митя его взгляды с обидой, как указание на признак его подростковой неопытности. Когда Пелагея подала жареных налимов, отварного лосося, Дмитрий, тоже перекрестился, и молча приступил к трапезе, пообещав себе более не глядеть на сидящего напротив офицера. Разделывая на своей тарелке кусок зажаренной рыбы, старший Наврусов по-доброму покосился на брата, однако обратился к своему другу: – Ты знаешь, Георгий, думается мне, только ты можешь повлиять на Дмитрия. Потому как он всегда к тебе прислушивается, более того, именно ты являешься для него куда большим примером и авторитетом, чем я. Апраксин вопросительно посмотрел на Севу, наполняя свою и его рюмку ратафией. – Видишь ли, – продолжил Всеволод, пригубив ликёр, – вчера по дороге в Павловск, брат изволил заявить, что в будущем ни за что не пожелает жениться, и жизнь свою намерен полностью посвятить военному делу, то бишь, в прямом смысле, как ты понимаешь, пожертвовать собой ради служения Отечеству. С одной стороны, это несомненно похвально, и порыв такой отчасти благороден, но с другой стороны, это жертва и не иначе. Должна же быть какая-то золотая середина, – пробуя налима, спокойно рассуждал он, не скрывая недовольства по этому поводу. – Ну, это и вправду еxtrême, – согласился Апраксин, выпил рюмку ратафии и вновь неоднозначно поглядел на Митю. – Право, братец, ты же не скопец какой и не монах... Хотя, – недоговорив он вдруг расплылся в улыбке, – все это сущий вздор. Придет время и желания твои в корне изменятся. – Действительно, господа, довольно осуждений, – решительно вступила в разговор Катерина. – Дмитрий Сергеевич молод, ему всего чернадцать, а в этом возрасте о женитьбе, как правило, думать не свойственно. И потом, как известно, в юности всякая мечта в правило возводится, но всё это так переменчиво, – вздохнула она, и с одобрением поглядев юношу, продолжила трапезу. – Воистину, не будьте так категоричны к брату, Всеволод Сергеевич, – присоединилась к беседе Софья Романовна. – Нашему Георгию двадцать четыре, а он о свадьбе и не помышляет, – с укором произнесла она, воззрившись на племянника. – Моё время ещё не настало, тётушка, – поморщившись, весело отозвался офицер, вновь наполняя рюмки ликером. Слушая поучения и советы присутствующих, Митя думал о том, что всё это неверно и не может быть верным, потому как никто не знает его душу... «И юный возраст тут вовсе ни при чём, я вполне взрослый, чтобы мне сейчас они ни говорили», – думал он, медленно размешивая кусочки рафинада в горячем чае. В книгах прописано, что первые чувства, бывают зачастую поэтическими и весьма легкомысленными. Однако его чувства есть настоящая драма, даже, быть может, отчасти трагедия, и никому неведомо, какое он переживает мучительное и сложное раскрытие себя. В отличие от сверстников, увлечённых барышнями, он несомненно, чувствует совсем иное, определенно более глубокое, чем просто некие волнения в процессе отроческого взросления... С досады Митя вновь задался вопросом: «Что же есть любовь, а что страсть?», и забывшись, коснулся пальцами горячей чашки, резко отдёрнув руку, он вновь невольно поглядел на Апраксина. Поймав на себе взгляд гостя, мужчина посмотрел с прежней усмешкой и, медленно вынув из кармана серебряный портсигар, с позволения дам, закурил. В свою очередь, не выдержав его пронзительного-глубинного взгляда, Дмитрий, смутившись, отвернулся к открытому окну. Тонувший в темноте туч сад шумел от порывов ветра. Среди вишнёвых деревьев, за аллеей, проглядывал купол старинной готической ротонды с тёмными деревянными колоннами, которая в наступавшем вечернем сумраке казалась таинственной и загадочной, отчего притягивала взгляд, хотя при дневном свете выглядела совершенно неприглядной. Митя придался размышлениям о вечной несовместимости его мечты с будущей жизнью и безнадёжной неосуществимости его любви, странной и полной греховной страсти, которую он испытывал к мужчине...       После ужина Всеволод с Катей ушли в дом читать книгу. Горничная, затворив на веранде все окна, принялась зажигать керосиновые лампы. Тётушка, допивая свой чай, стала вслух зачитывать из «Петербургского листка» новости о летних театральных премьерах и фарсах, загодя восхищаясь дивертисментом под названием «Монстр», с участием известных московских артистов, и умиляясь вариацией на тему сюжетов о Шерлоке Холмсе. Дмитрию было неинтересно, но подняться и уйти он, конечно, не мог, потому как Апраксин всё ещё находился здесь... Со скучающим видом юноша наблюдал за начавшейся за окном непогодой, думая о своём, покуда его не вырвал из этого думного оцепенения Георгий: – Дмитрий Сергеевич, я гляжу, Вы совсем заскучали. Не желаете ли партейку в шахматы? – улыбнулся он и, сняв пиджак, повесил его на спинку стула. – Что ж, охотно, – радостно согласился Митя. Софья Романовна, оставив газету, ушла в дом, а Георгий, взяв с буфета шахматную доску, подсел ближе. Умело расставив фигуры, офицер поднялся и, молча отворив одно из окон, закурил. В это время в небе мелькнула фиолетовым всполохом молния, следом прокатился гулкий раскат грома и с улицы повеяло преддождевой свежестью. Присев обратно на стул, Апраксин закинул ногу на ногу и затянулся папиросой. – Ну что ж, Дмитрий, твой ход, – выдохнув дым, весело сказал он, показывая взглядом на шахматные фигуры. Юноша улыбнулся и сделал первый ход, белыми... Играли они стремительно, партия для Мити была рискованной и по понятным причинам волнительной. Начав атаку, он полагался на одно только вдохновение, потому как его чувства к сидящему напротив человеку не давали сосредоточиться на игре в полной мере. В то время как Апраксин, по обыкновению, долго размышлял, прежде, чем сделать ответный ход, Наврусов пристально разглядывал мужчину. А в голову снова лезли абсурдные мысли: «Вот остаться бы здесь навсегда вдвоем, добиться расположения и его любви... И будь что будет, и пусть матушка и брат будут в изумлении, когда узнают о нас». Потом он представил негодование родных, слёзы, уговоры, крики, проклятия, лишение наследства и всю ту драму, которая могла бы разыграться, будь это правдой. «Господи, какой однако вздор порой лезет мне в голову», – подумал он, рассеяно наблюдая за тем, как партнёр по игре методично делает ход ферзём. В конечном итоге первую партию офицер довёл до глубокого эндшпиля, а во второй Митин король по рассеянности и невниманию, очень быстро оказался на краю доски... – Шах и мат Вам, Дмитрий Сергеевич, – ухмыльнулся офицер, расслабленно откидываясь на спинку плетёного стула. Юноша глупо улыбнувшись вздохнул, всем своим видом показывая, что вовсе не расстроился. – Ты, право слово, невозможно рассеян, – подытожил финал игры Апраксин, прикуривая очередную папиросу. – К слову, ты мне сейчас напомнил сына халифа Шарр-Кане из арабской сказки «Тысяча и одна ночь». Ему любовь мешала сосредоточиться на игре в шахматы. Всякий раз, когда он хотел посмотреть, как красавица, в которую он был влюблён, делает ход, глядел на её лицо. Оттого ставил коня на место слона, а слона на место коня, – рассмеялся Георгий, стряхивая пепел в пепельницу. – Но ты ведь у нас не влюблён, не так ли? Митя отрицательно мотнул головой, радуясь тому, что на веранде царит полумрак, и в блёклом свете керосиновой лампы не видно его залитого краской лица. – Как там писал Кохановский: «Фортуна лишь тому даётся в руки, кто твёрд душой и в радости, и в муке», – смеясь, бравировал цитатой офицер. – Впрочем, засиделись мы, спать пора, – лениво поднимаясь из-за стола, сказал он, снимая со спинки стула свой пиджак. Митя удрученно поднялся следом: – Скажи, если утром будет дождь? Поедем ли мы на стрельбище? – обеспокоенно спросил Митя, спускаясь по ступеням веранды следом за мужчиной. – Ну, какая стрельба может быть в непогоду? – после долгой паузы с серьезным видом ответил Апраксин, вглядываясь в затянутое тучами небо, когда они остановились у парадных дверей особняка. – Станем, значит, в шахматы играть или в карты. А ливень будет, непременно будет, – утвердительно сказал он и шагнул в освещённое фойе. Прощаясь с гостем в коридоре второго этажа, пожелав ему спокойных снов, офицер, будто в шутку, обронил: – Ну, коль заливать станет, приходи ночевать в мою комнату, уж как-нибудь уместимся, – и, одарив напоследок его обворожительной улыбкой, скрылся за дверьми своей спальни.       Войдя к себе, не зажигая света, Митя сел на кровать и, застыв взглядом на темном квадрате окна, подумал: «Можно ли относится к словам Георга серьёзно или это была очередная шутка?» – волнуясь размышлял юноша, замечая, как небо всё чаще озаряется яркими бело-голубыми всполохами. – А что если и в самом деле пойти? – задался он вопросом, подходя к распахнутому окну. Прислушиваясь к небесным раскатам, Дмитрий во все глаза смотрел на грозовые вспышки. Моментами тёмная комната до неправдоподобной видимости озарялась молниями, в яркости которых воистину было что-то неземное. Его обдало резким порывом ветра, со стороны шумевшего сада, и тотчас послышались редкие удары капель дождя по карнизу. Он упал на постель, с наслаждением слушая звуки усиливающегося ливня. С надеждой глазея в потолок, ожидая, когда же худая крыша даст о себе знать. В темноте потолок плохо просматривался, оттого пришлось зажечь свечу. Встав на стул, юноша поднял высоко над головой подсвечник, пытаясь разглядеть долгожданные разводы. Однако, посчитав этот жест чересчур нелепыми, вернулся обратно в постель. «А стоит ли ждать, когда начнет заливать? – подумал он. – Не лучше ли взять и пойти без промедления? Не выгонит же он меня, в конце концов, всё же я гость». Митя поднялся и, приоткрыл дверь. На первом этаже горела тусклая лампа, блёклая полоса света, проникнув в дверной проём, осветила часть его обнажённого торса. «Прилично ли идти в одних кальсонах?» – задался он очередным вопросом и, схватив со стула рубашку, на цыпочках вышел в коридор. Из гостиной доносились тихие голоса горничной и Софьи Романовны. Митя прошел к комнате офицера, и остановился у заветной двери. Собравшись духом, он решил обойтись без стука, чтобы не привлечь внимание домашних. С замиранием сердца толкнул тяжёлую дверь, которая тут же отозвалась тихим скрипом. Затаив дыхание, он скользнул в проём и, сделав пару робких шагов, остановился, остро чувствуя аромат дождя из отворённых в комнате окон.       Вокруг царил непроглядный мрак, поэтому пройти дальше он не решился... – И снова здравствуйте, Ваше сиятельство, – раздался из темноты насмешливый голос офицера. А через мгновение спальню озарил мягкий свет лампы. Осветив стоявшего посреди просторной комнаты, босого и растерянного юношу. Переминаясь с ноги на ногу, он нервно теребил в руках рубашку: – Ты прежде сказал, если дождь начнется, я могу прийти, – выпалил виновато он и, опасаясь посмотреть на хозяина дома, с растерянны видом стал разглядывать книжные шкафы из тёмного дуба, между которыми висел барометр и стояли огромные часы из красного дерева с медным диском неподвижного маятника. – И что же, заливает? – иронично спросил мужчина, приподнимаясь на кровати и облокачиваясь на многочисленные подушки. – Нет, но дождь усиливается, – пробормотал Наврусов, поглядев исподлобья на огромную дубовую кровать, на которой распластался во всём своём великолепии предмет его страсти, укрытый по пояс белоснежной простынёй. Над изголовьем кровати почти во всю стену красовалась старинная картина с потемневшим лаковым фоном. На которой, средь зеленоватых поэтических деревьев, были едва заметны дымчатые облака. На переднем плане в натуральную величину блистала, точно окаменевший яичный белок, дородная нагая красавица. Она стояла вполоборота, развернувшись обнажённой спиной и округлым задом, соблазнительно прикрывая одной рукой пышную грудь, и низ живота, другой. – Ну что же, Ваше сиятельство, устраивайтесь, – сделав жест, Георгий слегка стукнул рукой по лежащим справа от него подушкам. – Как говорится, в тесноте да не в обиде, – смеясь, добавил он и, взяв с консольного столика портсигар, прикурил, освещая свое лицо крохотным пламенем спички. Стараясь дышать ровно, Наврусов направился к кровати, присев на край, он ещё раз смущённо взглянул на откровенную картину и покосился на хозяина дома. Поймав его взгляд, Апраксин усмехнулся. – Вас смущает сие произведение искусства, Дмитрий Сергеевич? – обыденно поинтересовался он, затягиваясь папиросой. – Вовсе нет, просто я отчего-то представлял твою комнату иначе, – улыбнулся одними уголками губ Дмитрий, окинув взглядом отворённые окна, между которых на стене виднелась целая галерея выцветших портретов в овальных рамках. Тут же у стены, стоял дедовских времен письменный стол, из орехового дерева, покрытый тёмным сукном, на котором возвышалась белая фарфоровая ваза с огромным букетом алых роз. Рядом лежали военный бинокль, подзорная труба, стопка бумаг, и хрустальная чернильница. К столу было придвинуто глубокое кожаное кресло с небрежно перекинутым через спинку клетчатым шотландским пледом. – Видишь ли, с недавних пор мой кабинет стал ещё и спальней - в доме ремонт, к слову, продвигается он довольно медленно, но, впрочем, грех жаловаться, мне здесь весьма удобно, – бодро сказал Апраксин, туша в пепельнице окурок. – А теперь ложись, впрочем, если станет холодно, окна можно затворить. Хотя я могу распорядиться, чтобы тебе принесли пуховое одеяло, ночи нынче студеные. – Не стоит беспокоиться, – отмахнулся Митя, стараясь скрыть своё волнение и казаться непринужденно раскрепощенным. – Мне холодно не будет. Разбитый счастьем и стыдом, он лёг на край кровати, робко потянув на себя часть простыни, которой был укрыт офицер. – Я думаю, тебе всё же стоит взять плед, – решительно бросил Георгий, поднимаясь с постели. Мягкий свет лампы заливал его идеальное обнаженное тело расплавленным золотом, превращая в живое и не менее прекрасное воплощение сошедшего с Олимпа мифического героя... Митя замер, усилием воли стараясь не смотреть на мужчину, он поднял глаза и только теперь заметил в переднем углу, меж книжных полок, старинную икону Спасителя, перед которой висела незажжённая красная лампада. – Укройся, а то озябнешь, – не смущаясь своей наготы, протянул ему плед, офицер. И погасив свет, молча лёг. Комнату вновь залила кромешная темнота, шум ливня за окном, казалось, только усилился, и это стало для Дмитрия настоящим спасением, иначе хозяин дома непременно услышал бы его сбивчивое и необузданное дыхание. В какой-то момент юноша пожалел о своем поступке... «Для чего всё это? Зачем напрасно мучить себя, если ничего между нами невозможно? Зачем это сумасшествие? Господи, да разве счастье может быть таким беспокойным?» – закрыв глаза, думал он. Однако в памяти снова и снова возникала загорелая спина, мускулистые руки, упругий живот с рельефами мышц, тёмная дорожка волос, мужская плоть... Ему вдруг сделалось невыносимо жарко от воображений, коим он распалял себя. – Все ли хорошо, Дмитрий? Мне кажется, тебя знобит, – озабоченно спросил лежащий рядом Апраксин, коснувшись его плеча. – Нет, всё в порядке, – дёрнулся Митя и, подскочив, сел, спустив босые ноги на пол. – Мне, пожалуй, в уборную надобно, – сердито буркнул он, и пулей кинулся вон из офицерской спальни. Влетев в свою комнату, заперся изнутри на ключ, и затих, прислонившись спиной к двери. Было неловко даже перед самим собой за то, что не смог устоять перед соблазном и отдался на откуп изнывающей плоти... Образ обнажённого Георгия не оставлял, приспустив кальсоны, Митя дрожащей рукой дотронулся до своего естества... Хватило нескольких рваных движений, чтобы голова пошла кругом, а тело содрогнулось от томного наслаждения, ноги в мгновение предательски ослабли, и он едва успел закусить губу, чтобы не издать позорный стон... После, устало присев на кровать, наблюдая, как темнеют и расползаются дождевые разводы на потолке, никак не мог решить, стоит вернуться в спальню офицера или всё же разумнее будет остаться у себя? Какое-то время Дмитрий колебался... Однако, в очередной раз укоряя себя за слабоволие, ввсе-же вернулся в комнату Георгия. В офицерской спальне по-прежнему горел свет, окна уже были затворены, а сам Апраксин, спокойно покуривая, листал толстую книгу. – Я, наверное, докучаю тебе своим присутствием? – виновато спросил Митя, едва переступив порог. – Глупости не говори, – недовольно отозвался Георгий, одарив его хмурым взглядом, – ложись давай, продрог небось. Дмитрий не стал спорить. Он забрался под плед, и стал молча разглядывать висевшие на стенах портреты мужчин в старинных бархатных сюртуках, батистовых галстуках-краваттах с кружевами, и чудными бачками на скулах. А портреты почтенных дам в платьях галантного века с элегантными эгретками в замысловатых причёсках, вызвали у Мити улыбку. – Это род Апраксиных? – спросил он, кивнув на старинные изображения. – Так точно, – по-военному ответил офицер, – мои предки, не одним поколением верой и правдой служившие России. Когда-то сам император Пётр поручил заботам родного брата моего прапрадеда город Архангельск, единственный в те времена русский порт, – охотно рассказывал Георгий. – Вместе с городом предок мой получил от государя ещё и дружеское прозвище: «Мейн герр губернатор Архангел». К слову, под его началом был построен первый казённый торговый корабль «Святой апостол Павел»... Однако позно уже, спать пора, – зевнув, неожиданно прервал он свой рассказ и, отложив книгу на столик, погасил свет. – Мне Сева прежде говорил, что ты знатного княжеского рода, – прошептал в темноте Митя. – И что с того? – хмыкнул офицер. – Титул только и остался. – Бедность – не беда, бывает и в богатстве люди пропадают. Я думаю, состояние не есть самое важное в жизни. Главное – быть честным человеком и служить преданно своему Отечеству, – благородно закончил свою мысль Дмитрий. – Совершенно согласен, – зевнул Георгий. – А теперь давайте спать, Ваше сиятельство.       Утром следующего дня Митя проснулся в полном одиночестве. Дождь продолжал однообразно шуметь по саду, а в едва приоткрытые окна тянуло свежестью мокрой зелени. Оказалось, Георгий чуть свет отбыл в полк по военной надобности. За завтраком в просторной столовой было мрачно и скучно. Сева и Катя вновь обсуждали с тётушкой их скорую свадьбу. Тем временем, как Дмитрий без всякого настроения с неохотой ел кашу, думая о том, насколько отсутствие одного человека сказывается на атмосфере всего дома и меняет всё вокруг, навевая адскую тоску. Закончив трапезу и поблагодарив, он тихо удалился. Пройдя через гостиную, вошёл в уютную, пропахшую папиросным дымом диванную комнату, напоминавшую больше библиотеку, где под полками с книгами, что занимали всё пространство стен, стояли кожаные диваны, а у окна, на низком круглом столике, красовалась высокиая ваза с букетом всё тех же алых роз. Не спеша рассматривая корешки старинных чудесно переплетённых книг, он вдруг обнаружил на одном из диванов семиструнную гитару. Присев, Митя взял инструмент в руки, потрогал потёртый гриф, медленно провел пальцами по гладкой деке. «Всё же Апраксин загадочная и непостижимая личность, сколько в нём, должно быть, скрыто талантов, можно только догадываться», – перебирая холодные струны, с улыбкой размышлял он, когда нарушив его одиночество, в комнату, что-то бурно обсуждая, вошли Всеволод и Катерина. – Дмитрий, прекрасно, что ты здесь, – обрадовался, увидев его, брат. – Сейчас Катя станет читать вслух Карамзина. Составишь мне компанию как слушатель? – предложил старший Наврусов, присаживаясь на диван напротив. Невеста брата взяла с полки издание с полки и, расположившись рядом с со своим женихом, раскрыла книгу на месте закладки. С того момента как Митя прибыл в Павловск, всё происходящее без конца держало его в неизменном напряжении, а теперь вот ещё и в мучительном ожидании... Однако, несмотря ни на что, каждым часом он был несказанно счастлив. «И что с того, что я никогда не испытаю его объятий и не коснусь своими губами его прекрасных губ? Счастье состоит уже в том, что я нахожусь в его доме, и могу в любую минуту взять и заговорить с ним, наслаждаясь его обществом...» – вновь погряз он в размышлениях, наблюдая как невеста брата, бегло читая, быстро перелистывает книжные страницы. – «Безрассудный молодой человек! Знаешь ли ты своё сердце? Всегда ли можешь отвечать за свои движения? Всегда ли рассудок есть царь чувств твоих?» – донёсся до него выразительный голос Кати, вырывая из круговорота мыслей. От услышаных строк Мите стало не по себе. Словно прочитанная Катериной фраза была адресована ему лично... Молча отложив гитару на диван, он извинился и тихо вышел. Меньше всего сейчас хотелось слушать повествование Карамзина о несчастной любви бедной Лизы.       К обеду Апраксин не вернулся, оттого аппетит у Дмитрия вовсе пропал. За трапезой, с безразличием ковыряя ложкой в постных щах, он был безучастен в разговорах и раздражался от вопросов брата. После обеда, юноша изъявил желание прогуляться в одиночестве. Взяв из комнаты Георгия подзорную трубу и большой зонт в лакейской, он отправится в сад. В хмуром небе над качающимися вершинами деревьев, средь лиловых туч проглядывалась тёмная металлическая лазурь. Прислушиваясь к шуму отвесного ливня, Митя шагал по той самой тропе, где минувшим днём они проходили с Апраксиным. Миновав кованую калитку, остановился на возвышенности, откуда хорошо просматривался Каменный мост и часть Садовой улицы на той стороне пруда. Стоило на дороге появится случайному экипажу, он тут же пристально разглядывал в окуляр сидящего в коляске пассажира. В Петербурге, ему казалось, что приехав в Павловск, он окажется в мире бесконечно приятных чувств, о которых в тайне мечтал... По наивности полагая, что пребывание в этом доме станет вихрем непрерывного, уже осуществлённого счастья или, по крайней мере, вот-вот готового осуществиться. Ведь когда кого-то любишь, совсем не хочется верить, что тебя может не любить тот, кого любишь ты... И от этого в душе всё больше росло чувство обречённости. Холодным рассудком Дмитрий понимал, что мечты его абсурдны. Но именно они властвовали над ним, и чем мечты были неосуществимее, тем пленительнее, а чем пленительнее, тем неосуществимее... Оттого надежды таяли, а бороться с чувствами не было сил и желания, оттого приходилось лукавить. Хотя, сама мечта была куда большим грехом, чем лукавство. Погрязнув в своих думах, юноша вскоре перестал следить за проезжающими по мосту пролетками, и теперь бесцельно бродил по берегу, наблюдая, как крупные дождевые капли растворяются в жидком стекле пруда. Лишь окончательно продрогнув и замочив ноги, он вернулся на дачу.       Оказалось, Апраксин уже с полчаса как вернулся и, отобедав, сел играть с Севой в карты. Переодев вымокшую одежду, Митя спустился на первый этаж, застав брата и Георгия в гостиной. Молодые люди расположились на широком диване, покрытом туркестанской тканью, о чём-то бойко беседовали, играля в вист. Когда младший Наврусов вошёл в гостиную Георгий лишь приветливо кивнул и вновь сосредоточился на роббере. Митя понял, что его не ждали, поэтому, скромно усевшись в кресло, стал молча наблюдать за предметом своей тайной страсти. Но вскоре переключил скучающий взгляд на внушительных размеров портрет, висевший справа от изразцовой печи. В палисандровой раме, масляными красками был написан прадед Георгия, граф Апраксин. В нижней части портрета, под золотой коронкой, был запечатлён собственноручный вольный росчерк художника. Периодически бросая взгляд на сосредоточенное лицо Апраксина, в сердцах он злился на него за откровенное невнимание, чувствуя страшную несправедливость по отношению к своему уязвленному самолюбию. Вскоре на пороге появилась Пелагея, она вкатила в гостиную столик, сервированный серебряным чайником на спиртовке, двумя фарфоровыми чашками, сахарницей, галетами и вазочкой с земляничным вареньем. – Дмитрий Сергеевич, простите великодушно, я не знала что и Вы здесь, – виновато улыбнулась она поправляя оборки на своём белоснежном фартуке.– Я сейчас и Вам чашку подам. – О нет, благодарю. Не стоит беспокоиться, – поднимаясь с кресла, бросил Митя, – я не стану пить чай. Он снова поглядел на Апраксина, и сердце дрогнуло от мысли, что вот сейчас он остановит его и попросит остаться. Но увы, офицера куда больше интересовали буби и крести, чем гостивший в его доме подросток. Митя вышел в диванную комнату и запер за собой дверь. Без особого интереса бродил вдоль полок с книгами, читая на корешках переплетов названия, пока не наткнулся на роман «Наоборот» французского писателя Гюисманса Жориса Карла. Именно об этом романе он не раз слышал от приятелей по гимназии довольно странные и неоднозначные отзывы, поэтому, взяв с полки книгу, тотчас погрузился в чтение. За ужином юноша был молчалив, и старался вовсе не глядеть на Георгия. Быстро перекусив, тотчас поспешил удалиться, а на его предложение сыграть партию в шахматы, ответил отказом, со всей ответственностью сознавая дерзость своего поступка. «Вот и поделом, – с обидой думал Дмитрий. – Пусть впредь знает, как мной пренебрегать». Ополоснувшись холодной водой в туалетной комнате, он принёс увлекательную книгу с собой в спальню офицера, включил лампу и, удобно устроившись на кровати, продолжил чтение весьма необычного романа. Георгий появился ближе к полуночи, по пояс обнажённый, с мокрыми волосами и полотенцем на бедрах. Застав своего гостя за чтением, он не скрывая сарказма, был удивлен выбором книги: – Хм... занятно. Однако понятна ли Вам, молодой человек, подобного рода литература? – Скажи честно, ты считаешь меня ребёнком? – недовольным тоном, вопросом на вопрос отозвался Наврусов. Офицер улыбнулся: – О, простите, Ваше сиятельство, если чем огорчил Вас, однако, я и мысли не допускал, усомниться в Вашей зрелости. Словно подтверждая правдивость своих слов, он перекрестился в сторону образа Спаса Нерукотворного, бросив на спинку стула полотенце, спросил: – И все же, позвольте узнать, что Вы думаете о герое романа месье Эссенте, его странных и, прямо скажем, местами довольно отвратительных удовольствиях? – Ничего не думаю, – недовольно ответил Митя, по-прежнему глядя в книгу и не смея поднять на мужчину глаз. – Я сегодня только начал читать. Вот прочту, тогда, быть может, поделюсь мыслями... – Ну что ж, – устраиваясь на другой стороне кровати, снова усмехнулся Апраксин, – будет любопытно узнать твое мнение. К слову, роман этот был в своё время одной из самых резонансных и модных книг, – поделился со знанием дела он. – Явный декаданс, так сказать, гимн силам деструдо, который однажды покорил Оскара Уайльда, после чего он пропел ему своего рода хвалу в «Портрете Дориана Грея». Митя ничего не ответил, продолжая хранить молчание и обиду. Георгий тоже взял было в руки книгу, которую читал прежде, но полистав, отложил. Пожелав гостю спокойной ночи, он с безразличием отвернулся и через какое-то время уснул. Разглядывая в полумраке спину мужчины, и слушая его ровное дыхание, под аккомпанемент доносившегося с улицы лейтмотива дождя, он вновь придался мечтам...На этот раз о совместном путешествии в какие-нибудь дальние и неведомые страны, и необыкновенных проявлениях своей страсти... Ему снился странный сон, в котором он видел своего дядьку, иеромонаха Нафанаила, в черном клобуке и развевающейся по ветру мантии, с горящим кадилом в руке. Там же присутствовал Георгий форме полковника, ещё какие-то незнакомые офицеры с оружием и табун диких лошадей в красном зареве... Пробудился Митя оттого, что кто-то тряс его за плечо. Стоило открыть глаза, он увидел добродушное лицо Пелагеи. – Просыпайтесь, Дмитрий Сергеевич. Велено Вас будить, – шептала горничная. – Георгий Данилович на веранде ожидают-с. – А что случилось и который час? – ничего не понимая, испуганно спросил юноша, сонно озираясь по сторонам. – Да всё слава Богу, – таращась на него, перекрестилась Пелагея. – Уж четверть шестого. Барин с первыми петухами поднялся, в Фёдоровский посад поедут-с, вот и Вас велел звать, так Вы уж поспешайте. Оказалось, дождь за ночь перестал, небо очистилось, за окном светило яркое солнце, а из сада доносился малиновый звон зарянки. Наскоро умывшись, он причесал свои светлые, торчащие после сна волосы, надел летний костюм и, стараясь ступать тише, чтобы не потревожить сон остальных обитателей дома, вышел на улицу. Апраксина он нашёл на веранде. На пару с Пелагеей они суетились возле стола, о чём-то бойко переговариваясь. Горничная укладывала в большую, плетеную корзину завернутые в бумагу продукты, а Георгий пересыпал из жестяной коробки в льняной мешок сухой табак. – Газет побольше клади, – услышал Митя распоряжение офицера, переступая порог веранды. Девушка тотчас принялась торопливо перевязывать лыковой веревкой стопку старых газет. – Доброе утро, – растерянно поздоровался Дмитрий, наблюдая за происходящим. – Доброе, Дмитрий Сергеевич. Ну что, к походу готовы? – обезоруживающе улыбнулся Апраксин, завязывая узлом мешок с табаком. – Вполне, – озадаченно ответил юноша. – Однако почему так внезапно, и отчего такая спешка? – Что же тут внезапного? Договаривались же прежде... дождь закончился,– подхватывая со стола увесистую корзину со снедью, всё с той же самодовольной улыбкой ответил Георгий. – Я слово своё держу, поэтому едемте. Он шагнул за порог, стремительно сбежав по ступенькам веранды, и направился через сад мимо ротонды, в сторону флигеля. Митя с недоумением поглядел на Пелагею. – Ну что, же Вы стоите, Дмитрий Сергеевич? Догоняйте, – весело сказала она, махнув рукой в след уходящему офицеру. Наврусов побежал через сад. Оказалось, у флигеля их уже ждал экипаж. Офицер с невольным фатовством уселся в лёгкую коляску на резиновом ходу, запряженную резвой караковой двойкой, которой правил пожилой кучер. Юноша без раздумий забрался в экипаж и устроился рядом.       Прохладную тишину утра нарушало лишь сытое квохтанье дроздов средь кленовых крон, да дребезг колёс по аллее. Митя молчал, и изредко косился на Апраксина, который, откинувшись на спинку сиденья, сонно прикрыв веки, наслаждался ласковыми утренними лучами. Юноша вдруг ощутил тот простой, спокойный и родной мир, центром которого являлся человек, сидящий так близко, что можно было повернуться и коснуться губами его щеки.       Вчерашняя обида, забылась, потому как это утро до основания стирало из памяти прожитый день, в котором он чувствовал себя обделённым и отчасти даже жалким. Проехав по Звериницкой улице, минуя круглый пруд, коляска выехала за пределы Павловска, на Пограничную Фёдоровскую дорогу. – Почему же мы сегодня едем, а, к примеру, не завтра? – не скрывая любопытства, поинтересовался Дмитрий, не в силах более выносить молчания. – Потому как завтра воскресение, и Михаил непременно приедет к нам в гости, – с леностью ответил офицер. – А в понедельник у нас по плану рыбалка? – радостно спросил Митя. – Так точно, пусть будет рыбалка, – все так же лениво отозвался Георгий, не открывая глаз. Кучер гнал двойку во весь опор, по едва просохшей, ещё не укатанной после дождя дороге. По обочинам в ясную даль убегали телеграфные столбы, с сидящими на проводах ласточками, которые на фоне чистого неба напоминали знаки на нотных листах. Меж частых перелесков раскинулись поля, покрытые молодой травой, словно лёгким изумрудным покрывалом. Наслаждаясь видами и свободой, Дмитрий дышал полной грудью, ощущая прилив небывалого вдохновения и радости. Настроение его не омрачал даже тот факт, что крышу в доме не сегодня-завтра починят и ему, возможно, всё же придётся переехать в комнату для гостей. Главное, что впереди был долгий день, который они проведут наедине и сейчас этот день представлялся ему бесконечным счастьем, сравнимым с целой жизнью. Оттого думать о дне завтрашнем совершенно не хотелось, главное – теперь... Митя снова покосился на дремавшего рядом офицера. – Георг, – вдруг о чем-то вспомнив, встревожился он, слегка коснувшись плеча офицера, – а как же оружие? Ты револьвер взял? Апраксин нехотя поморщился и открыл глаза: – Ну, а как же, – и, приподняв край рушника, покрывающего корзину с продуктами, указал на торчащую сбоку рукоятку револьвера. – И патроны про запас имеются, две коробки по четырнадцать штук в каждой, – зевнув сказал он и снова смежил веки. Наврусов довольно хмыкнул, продолжая всю оставшуюся дорогу разглядывать лицо дремавшего мужчины. Через время вдали замаячило село, однако у околицы, кучер резко дёрнув поводья, лихо свернул на объездную дорогу. Проехав еще с полверсты вдоль берега Ижоры, экипаж съехал на узкую колею, ведущую в лес. Лошади лёгкой рысью побежали средь поросли молодого орешника, через листву которого пробивались слепящими проблесками солнечные лучи, а вдали выщёлкивали свои трели пересмешники, бойко перекликаясь друг с другом.