Когда ангелы плакали

      Вскоре экипаж выехал на небольшую поляну, где в окружении рослых лип и вековых дубов притаилась бревенчатая изба с росшими вдоль завалинки кустами шиповника и акации. Кучер по-хозяйски понукнул двойку, останавливаясь аккурат напротив покосившегося крыльца с отворёнными в сени дверьми. Спавший подле приступок старый пёс, зевнул, нехотя поднялся, дружелюбно виляя своим облезлым хвостом. – Ну, вот мы и на месте, – оживленно бросил офицер, словно минутой ранее и не дремал. – Наполеон, дружище! – позвал он пса и, спрыгнув с подножки коляски, тотчас принялся наглаживать его, на что тот, не скрывая своей собачей радости, охотно ластился у его ног. – Ну, и где же твой хозяин, наглая ты морда? – искательно огляделся по сторонам Апраксин, продолжая трепать пса за холку. Митя сошел с пролётки, прихватив с сиденья тяжёлую корзину, и огляделся. Заимка тянулась до самого леса, поодаль виднелся овин и старая рига с распахнутыми настежь воротами, от которых уходила широкая тропа в лес. – Пахомыч! – неожиданно громко крикнул Георгий. – Должно быть, как водится, с пчёлами своими нянчится, – ощерился кучер, разворачивая экипаж в обратный путь. Офицер махнул ему в след рукой, и только после обратил внимание на своего юного друга: – Не робей, проходи в дом, – озорно подмигнул он, подталкивая юношу к крыльцу. Внутри изба была такой же старой, как и снаружи. Вдоль окон тянулись длинные гладкие лавки, а между ними – стоял массивный, потемневший от времени деревянный стол. В дальнем углу из-за выбеленной печи торчала старинная кровать, наполовину прикрытая ситцевым пологом. В доме стойко пахло махорой, сушёным липовым цветом вперемешку с ладаном. Озираясь по сторонам, Дмитрий поставил корзину на широкий стол и скромно присел на край скрипучей лавки. – Я, так полагаю, мы в гости приехали? – не понимая, куда на самом деле прибыли, озадачено спросил он. – Можно сказать и так, – загадочно ответил Апраксин. Бросив на лавку свой пиджак, он распахнул одну за другой створки окон и принялся выкладывать на старый стол привезённые с собой продукты. Митя, пытаясь представить себе хозяина дома, с любопытством покосился на стоявший на столе сальный огарок свечи на чёрном жестяном подсвечнике, и большой закопчённый самовар, от которого веяло жаром. – Скоро ли мы на стрельбы оправимся? – поинтересовался он, поглядев на освещённые тусклым светом лампады старинные образа: Владимирской Божьей матери, лик Николая Угодника и небольшую потемневшую икону Георгия Победоносца. – Вот сейчас Пахомыч с пасеки вернётся, позавтракаем, тогда можно и пострелять, – ответил офицер, по-хозяйски выставляя на стол с деревянной полки старую, но чистую посуду. Юноша обречённо вздохнул. «Вот те раз, теперь ещё какой-то таинственный Пахомыч невесть откуда на его голову свалился», – негодовал в сердцах он, понимая, что план побыть с Апраксиным наедине снова рушился... Вскоре с улицы послышался радостный лай Наполеона, чуть погодя из сеней послышались странные звуки, словно кто-то настойчиво бил колотушкой по деревянному полу. А через мгновение в низком дверном проёме показался седой, как лунь, старик, в белой косоворотке и поношенном пиджаке. Росту он был невысокого, телом чрезмерно костляв и, с виду неказист. Его левая нога до самого бедра полностью отсутствовала, а к культе с подвернутой штаниной был пристёгнут тяжёлый деревянный протез с металлическими насечками, напоминавший по форме рюмку. – Вот и слава Богу, приехали! – радушно ощерился он беззубым ртом и бойко зашагал к столу, громыхая своей страшной деревянной ногой, и обнимая морщинистыми руками небольшой деревянный бочонок. – А я уж с вечера приметил, что непогода к рассвету скончается. Ну, думаю, знать Георгий Данилович поутру непременно пожалуют, – шепеляво затараторил дед. Он грохнул бочонок на край стола и, что-то пробубнив старательно перекрестился в сторону образов. – Ну здравствуй, Пахомыч, – обрадовался Апраксин, обняв старика. – А я, как видишь, не один. Позволь тебе представить: Дмитрий Сергеевич, сын генерала Наврусова и, как ты понимаешь, младший брат Всеволода. Пахомыч, пригладив убелённую сединами бороду, достал из внутреннего кармана пиджака старые очки с одной отломанной дужкой и толстыми круглыми линзами. Нацепив их на нос, он приветливо улыбнулся, отчего лучеобразные морщины вокруг добрых, бездонных глаз стали ещё более глубокими. – Весьма рад, Дмитрий Сергеевич, весьма рад, – часто закивал он, пожимая юноше руку. – Уж ты, сынок, со мной по-простому, на года-то мои не гляди, зови Пахомычем. Он на мгновение замолчал, с задумчивой внимательностью разглядывая Митино лицо, но тотчас поправив съезжающие с переносицы очки, вновь оживлённо закряхтел: – Угощайтесь, соколики, вот и медок первого сбора, – сгорбившись, подвинул он на середину стола липовый бочонок. – И уж пожалуйте, отпробуйте моей вараховицы, чуть свет нынче наварил, поди, не остыла ещё, – с этими словами дед быстро затопал в сторону печки, лихо откинул заслонку, длинным ухватом достав чугунок, расположил его на середине стола. – А мы тебе табаку привезли, крепкого, турецкого, – офицер вынул из корзины мешочек с душистыми листьями и толстую стопку газет. – Благодарствую, Георгий Данилович. Дай-то Бог Вам здоровьичка, уважили, как есть уважили, – запричитал Пахомыч, убирая гостинцы на низкий подоконник подле лавки. Стало очевидно, что Апраксин бывал в этом доме частым гостем. По-свойски наполнив тарелки кашей, он нарезал свежий каравай, перекрестился и, пожелав всем приятного аппетита, принялся с удовольствием пробовать хозяйское угощение. Дед тоже, трижды осенив себя крестом, взялся молча уплетать ещё не успевшую остыть вараховицу. Дмитрий не любил кашу из зелёной ржи, поэтому нехотя ковырял ложкой в тарелке, поглядывая на Георгия и хозяина дома. – Ты, милок, не стесняйся, кушай. А коль каши нехошь, откушай медка с хлебушком да чайком, – со старческой неспешностью пережёвывая свой завтрак, обеспокоился о госте Семён Пахомыч. – Благодарю, чаю, я пожалуй, выпью. А Вы, должно быть, были знакомы с моим отцом? – вспомнив, как был представлен старику офицером, с интересом спросил Митя, наливая в чашку из самовара кипяток. – Бывал, – кивнул Пахомыч, облизывая деревянную ложку. – Имел честь быть представленным батюшке Вашему, только давно это было, в ту пору он ещё отроком был, вот аккурат как Вы нынче. А прежде и деда Вашего героического знавал, царствие ему небесное, – сокрушенно вздохнул старик, перекрестился и, вынув из кармана своих выцветших шаровар носовой платок, утёр выступившие на глаза слёзы. – Мы с дедом Вашим ещё при императоре Николае Павловиче в крымскую держали оборону на Корниловском бастионе, защищаяя Севастополь, – высморкался он в мятый платок, а после, пригладил рукой седые, пожелтевшие от махорки усы. – Вы, должно быть, на войне ногу потеряли? - с состраданием спросил Дмитрий, с интересом наблюдая за стариком. – На ней, проклятущей, – горько кивнул Пахомыч. – Только не в крымскую, а уж после, при Александре Николаевиче, в русско-турецкую. Я тогда в составе Волховского егерского полка служил, весной семьдесят восьмого, при взятии Баязета, мне её и оторвало, родимую. Он тяжело вздохнул и снова достал свой видавший виды носовой платок. – Служба моя, милок, на том и скончалась, хоть и значился я капралом, да только уж отставным. Право слово, грех жаловаться, опосля по выслуге лет, с почётом и уважением определили мне приличное жалованье унтер-офицера, даже, было дело, вручили офицерский темляк на саблю и чин поручик-ветерана пожаловали. Но на кой он мне, коль от армии отстранили? Отказался я тогда от офицерского мундира и регалий, – старик раздосадовано отмахнулся и вновь утёр скупую мужскую слезу. – Ведь не ради наград и чинов воевал, а Отечества ради! Взяв дрожащей рукой с подоконника газету, он с какой-то особой аккуратностью оторвал уголок, умело скрутил «козью ножку», наполнил её табаком и, громко причмокивая губами, прикурил. – Я ведь, Ваше благородие, было дело, подавал докладную записку императору, просил высочайшего соизволения принять на дальнейшую службу. Так ведь как есть, отказали. Он жадно курил свою вертушку и сокрушенно качал головой, более не утирая катившихся по щекам, и носу капель. – Ну опять ты, Семён Пахомыч, за старое, – по-доброму укорил его Апраксин. – Сколько прежде разговоров было, да и стоило ли снова об этом вспоминать? Ну, какая тебе армия, сам посуди? – он слегка потрепал старика по плечу. – Ну будет, будет огорчаться-то, и сырость разводить. Поблагодарив старика за угошение, Георгий поднялся из-за стола, засунул за пояс брюк свой револьвер и, кивнув Мите, указал глазами на дверь. – Мы, пожалуй, с Дмитрием отправимся в рощу, пострелять. – И то верно, – вздохнул дед. – Чего вам тут со мной-то стариком-то... Ступайте с Богом, а вернетесь к вечеру, баньку затопим, – снова сморкаясь в свой ужасный платок, пробормотал Пахомыч. Выйдя из дома, молодые люди направились по тропке вдоль старого овина, в сторону леса. По ясному небу лениво двигались редкие продолговатые облака, напоминавшие опустившиеся паруса. Их невесомые края медленно, незримо изменялись, и с каждым мгновением будто таяли, исчезая в синеве. День обещал быть погожим. Митя, быстро шагал рядом с Георгом, уже предвкушая холодную сталь револьвера в своей руке и раскаты собственных выстрелов...       После прошедшего ночью дождя в тени величавых лип пахло свежестью. Вдоль широкой тропинки пестрели яркой желтизной чашечки куриной слепоты, наполовину лиловые цветы иван-да-марьи, а на самой тропе чётко проглядывались следы конских копыт. – Скажи, а сколько Пахомычу лет, и что же, он совсем один тут, на заимке? – поинтересовался юноша, стараясь идти в ногу с офицером. – На заимке он только летом живёт, а на зиму обычно в село уезжает. У него в Фёдоровском хозяйство большое: дом, конюшня, овчарня, своя колёсная мастерская. Да и семья у него немалая – дети, внуки, да куча правнуков. Ему ведь на Успенье 93 года исполнится. Наврусов присвистнул: – Это же получается, он вековой дед?! – Так и есть, – усмехнулся Апраксин. – У Пахомыча за спиной три войны... Начинал он ещё в кавказскую, там и первый свой крест Святого Георгия четвёртой степени получил. На рукаве его мундира, чтоб ты знал, два ряда золотых и серебряных нашивок, за выслугу и отличия. Георгиевский кавалер, полная грудь крестов, – не без гордости добавил он. Дмитрий подумал, что ему остаётся только мечтать о такой судьбе, как у этого героического старика. Вскоре сквозь поросль орешника показался залитый солнцем луг. А ветер уже доносил едва уловимый сладковатый медовый аромат, вперепешку с гулом пчёл. За подсолнухами виднелись ровные ряды ульев, а у самой кромки леса, одиноко щипала траву белая лошадь. – Там дальше, за пчельником, и расположены самодельные мишени, – показал Георгий в сторону рощи. Обогнув пасеку, чтобы не раздражать пчёл, как пояснил Апраксин, они прошли ещё с полверсты по липняку и вышли на небольшую делянку. Среди торчащих пней Митя приметил деревянные козлы, наподобие тех, на которых пилят дрова. Гвоздями к ним были прибиты высокие, сколоченные между собой доски, на которых во многих местах уже имелись пулевые отверстия. – И правда стрельбище, – радостно протянул юноша, рассматривая издалека нарисованную охрой мишень. Вынув из кармана патроны, Георгий не спеша расставил их на неровной поверхности пня и достал из-за пояса оружие. – Эх, давненько я здесь не был, – криво усмехнулся он, залихватски крутанул барабан револьвера и взвёл курок. Вытянув руку, офицер сосредоточился, прицелился, и уже в следующее мгновение прогремел выстрел, а следом ещё и ещё... С непривычки Наврусов вздрагнул, однако с нескрываемым обожанием поглядел на Апраксина. Пули одна за другой прошивали доски, аккурат по центру импровизированной мишени. – Ты непревзойденно точен! – с восхищением произнес Митя, в который раз останавливая взгляд на притягательной родинке над его губой. – Поверь, когда ты закончишь академию, будешь стрелять не хуже, – подмигнул ему Георгий. – Изволь, теперь твоя очередь, – он снова взвёл курок и протянул оружие юноше. Взяв револьвер, Дмитрий тотчас почувствовал тяжесть металла в своей ладони. Офицер встал позади, но настолько близко, что Митя слышал, его дыхание. – Развернись вполоборота, – почти касаясь губами его уха, тихо сказал Георгий. – Теперь расслабься. По телу Дмитрия побежали полчища мурашек, спиной он чувствовал могучий офицерский торс и бедра, что тесно касались его спины и ягодиц. С осторожностью положив руку ему на плечо, Апраксин прижался своей нагретой солнцем щекой к его пульсирующему виску. Отчего начинающий стрелок, пытаясь сдержать рваное дыхание, еще сильнее сжал рукоятку револьвера. – Спокойнее, не волнуйся так, – прошептал Георгий. – Дыши ровно, представь, что оружие – это продолжение твоей руки. Теперь прикрой один глаз, наведи прицел на миллиметр ниже «десятки» и уверенно жми на курок... Чувствуя, как от столь внезапной близости ноги в какой то момент готовы были предательски подкоситься, Митя зажмурился и произвел первый выстрел... Отдача была столь сильна, что плечо резко дёрнулось, и до запястья руку пронзила острая боль. Он поморщился, и поглядел на смеющегося офицера. – Молоко, Ваше сиятельство, как есть молоко! Помилуй, Дмитрий, ну кто же стреляет с закрытыми глазами? – не в силах сдержать смех, покачал головой Апраксин. Глядя на него, юноша и сам рассмеялся. После, мужчина настойчиво учил его навыкам стрельбы, объясняя, как при этом вытянутая рука, повышает скорость наводки оружия в цель, и насколько это является важным в бою. Наврусов с обожанием глядел на своего наставника, любуясь дорогими чертами, наслаждаясь хрипловатым тембром невероятно притягательного голоса, но совершенно не вникая в смысл его поучительного монолога. Однако, после, уверяя офицера, что ему решительно всё понятно, он в очередной раз брал оружие в руки, но снова и снова мазал мимо цели... На что Апраксин, лишь удручённо вздыхая, упрекал своего ученика за невнимательность и вновь принимался терпеливо объяснять азы правил стрельбы. Когда осталось всего два патрона, дабы вовсе не огорчить любимого наставника, Дмитрий всё же собрался духом, сосредоточился, и произвёл два выстрела... В десятку, увы, он не попал, но к цели определённо приблизился. Казалось, Георгий был этому рад больше, чем сам новоиспечённый стрелок. – В этом деле главное – практика, - продолжал наставительно офицер, когда, возвращаясь на заимку, они неторопливо шли по тропинке мимо больших деревьев, у стволов которых лежали аккуратно сложенные, потемневшие от ветра и дождя кучки дров. – Если с усердием практиковать в течение года, к следующему лету, непременно будешь отмечен, как самый лучший стрелок, – с увереностью давал наставления Апраксин. – С твоей помощью непременно, уж тебе-то меткости не занимать, – расплылся в улыбке Митя. – Эх, братец, я ведь тоже когда-то, и с десяти шагов в бутылку из-под шампанского не мог попасть. Всё приходит с опытом. К слову, возможно ты слышал, теперь многие увлекаются спортивной стрельбой. Так сказать, веяния Олимпиады, что прошла в позапрошлом году в Стокгольме, к слову, наши спортсмены заняли там второе призовое место. Теперь многие увлеклись этим видом, даже барышни, представь себе, стреляют. Глядя на офицера, Митя думал о том, как много знал и умел его любимы человек, определенно он был умнее, и смелее всех. От этих мыслей в юной душе чувство любви только росло, казалось, что можно даже задохнуться от переизбытка полноты чувств и объять весь необъятный мир.       Возвращаясь на заимку, молодые люди миновали тенистую рощу и вышли на залитую солнцем пасеку. Белая лошадь по-прежнему щипала сочную траву на краю луга, рядом с ней, словно боевой страж, гордо восседал Наполеон. – Надо бы Агнессу к дому отвести, – обыденно бросил Георгий и, обогнув пчельник, направился в сторону мирно пасущейся кобылы. – Её зовут Агнесса? – с любопытством спросил Митя, едва поспевая следом. – Лет двадцать назад Агнесса была превосходна... Чистокровная арабская, быстрая и резвая... Увы, время не пощадило её. Однако даже старая и слепая, она как и прежде дорога Пахомычу, оттого он и нянчится с ней, словно с малым дитём. Заметив их, Наполеон с радостным лаем кинулся навстречу, а лошадь, услышав приближающиеся шаги, подняла свою лобастую голову и слегка повела ушами. Только подойдя ближе, Дмитрий увидел под длинными пушистыми ресницами мутную пелену глаз, что сделала Агнессу совершенно незрячей. Апраксин протянул руку к её морде и она, ткнувшись в его ладонь своим большим влажным носом, мотнула лобастой головой. – Агнесса, – прошептал Митя, погладив ее ребристый бок, отчего по телу кобылы пробежала крупная дрожь. Отвязав от соснового ствола длинные поводья, Георгий потянул их на себя, и лошадь с послушной повинностью неторопливо пошла за ним, фыркая и тряся редкой гривой. Следом, гордо хромал пёс, озираясь на оставшийся позади пчельник, приглядывая за владениями своего хозяина. Замыкая эту странную процессию, Митя думал: «Насколько милосерден и добр Георг к старикам и животным. Ну, разве можно его было не полюбить? И греха в том определённо никакого нет и быть не может!»       Весь оставшийся день прибывшие на заимку гости помогали Пахомычу по хозяйству. В пятом часу вечера приехал кучер, чтобы отвезти их обратно в Павловск, однако Апраксин, решив переночевать на заимке, отправил его обратно, приказав вернуться за ними рано утром, что несказанно обрадовало Митю. Теперь он был убежден, каждый час, даже минута, проведённая наедине с офицером, все больше сближают их. Тем паче здесь, в лесу, никто не мог помешать уединённому общению, в том числе и старик, который был постоянно чем-то занят. Ближе к вечеру они отправились на берег Ижоры, где на пригорке стояла старая баня. Молодые люди довольно быстро натаскали с реки воды, заполнив доверху две большие кадушки и чёрный печной котёл. И покуда Апраксин разжигал дубовыми щепками закопчённую сажей каменную печь, Митя, расположившись в предбаннике на лавке, с интересом наблюдал за ним. Он вдруг подумал: «Лишь бы не опростоволоситься и в этот раз, как это случилось прежде на реке... И что станется, если снова не окажется сил совладать с плотским желанием и Георгий заметит это? А может не стоит им париться вместе?» – Ну что, друг мой ситный, гляжу, ты вовсе обессилел, баня-то это, конечно, не ванна. Тут, чтобы помыться, прежде потрудиться надо, – смешливо бросил офицер, внаклонку выходя через низкий дверной проём парной. – Я вовсе не устал, – лихо подскочив с лавки, возмутился юноша, глазея на обнажённый торс офицера. – Ну, тогда бери лестницу и полезай за вениками, – приказал весело Апраксин, указав на многочисленные ряды пучков каких-то трав, сухих березовых и дубовых веников, развешанных на решетнике под крышей. Быстро сорвав с решётки пару веников, Митя вышел на улицу, и застал офицера развалившимся на лавочке подле бани. Покуривая папиросу, он с умиротворением глядел на убегающую вдаль ленту реки. Солнце клонилось к горизонту, но лес ещё не стихал, где-то журчали горлинки, а на противоположном берегу в отдалении куковала кукушка. Вековые дубы казались еще выше и стройнее, чем утром. Лес, темнея у берега, убегал в стеклянно-зелёную даль полей, где громко и отчётливо начинали бить перепела. – Я рад, что мы остались, – присаживаясь рядом, словно невзначай обронил Дмитрий, расслаблено откинувшись на тёмные бревна сруба. – К слову, я хотел бы покаяться, – тяжело выдохнул он. – Минувшим вечером я был весьма зол на тебя... Офицер в гордом молчании иронично приподнял бровь и вопросительно посмотрел на своего юного друга. – Днём, покуда тебя не было, выбирая книгу, я случайно обнаружил в диванной комнате гитару... Ждал твоего возвращения, в надежде услышать, как ты играешь... – Отчего же не сказал? – насмешливо спросил Георгий, затушив окурок о подошву своего ботинка. – Было неловко, – без лукавства пожал плечами Наврусов, на этот раз посмотрев ему в глаза. – Когда я вернулся с прогулки, вы с Севой уже начали партию в карты, было неучтиво с моей стороны нарушить ее. – Вот ещё, что за вздор? – хмыкнул офицер. – Впредь, друг мой, давай условимся – все пожелания и просьбы ты станешь говорить открыто. К слову, когда вернёмся в Павловск, мне не составит никакого труда исполнить романс... Расплываясь в счастливой улыбке, Митя согласно кивнул. Теперь он был точно убежден: проведённое наедине время не пройдет даром и определённо сблизит их. Покуда топилась баня, Георгий без прикрас рассказывал о своей службе в Павловске, временами отлучаясь, чтобы в очередной раз подбросить в печь свежих дров. Когда баня была готова и пришло время отправиться в парную, Митю вновь сковала робость. После того, как Георгий, скинув без стеснения исподнее, отправился внутрь, юноша ещё какое-то время топтался в предбаннике, молясь, не поддаться искушению...       Стоило переступить порог, как его обдало жаром, воздух был настолько горяч, что не было возможности свободно вздохнуть. Внутри царил полумрак, юноша потёр заслезившиеся от пара глаза, чувствуя, как его тело становится влажным и липким. – Не боись! Это первый раз печёт, а после вполне привычно, – послышался насмешливый голос Апраксина, и уже в следующее мгновение Митя ощутил жалящий удар веника на своих ягодицах. Глаза действительно вскоре привыкли к полумраку, и теперь в тусклом свете, что проникал через крохотное оконце, он мог разглядеть обнажённый силуэт офицера, который, будто не замечая невыносимой пекла, в совершенном спокойствием и даже с каким-то странным азартом запаривал в шайках березовые веники. – Ложитесь, Ваше сиятельство, – весело скомандовал он, указывая на полок. Наврусов сконфузился, но приказу противиться не стал, лёг, тотчас ощутив телом и плотью жар деревянной полки. Голова кружилась, пот заливал глаза, нестерпимо мучила жажда, хотелось сломя голову, бежать из этого адского места. Ягодицы и спина пылали от режущих ударов берёзовых веток, однако Георг, продолжал хлестать его, не желая прекращать свою экзекуцию.       Нахлёстывая юношу одновременно двумя вениками, мужчина задорно приговаривал: «Эх, хорошо!», будто в самом деле этакой пыткой доставлял удовольствие. Немного погеройствовав, Наврусов все-же не выдержал... С криками: «Хватит, довольно!» – он в изнеможении сполз с полока и, обняв руками кадушку с холодной водой, окунул в неё разгорячённую парным жаром голову. И только почувствовав малое облегчение, опрометью выскочил вон, услышав за спиной заливистый смех офицера. Митя обессиленно упал на прохладную лавку в предбаннике. Зачерпнув из ушата ковш ледяной воды, утолил жажду, и откинулся на бревенчатую стену. Прикрыв глаза ону смехнулся, вспомнив, как прежде боялся плотского возбуждения, опасаясь переступить порог парной. «Пожалуй, в таком адском пекле и желание никогда не проснётся», – подумал он, когда дверь «душегубки» вновь отворилась и в низком проёме появилась голова, красрого, как рак, Апраксина. – Никак угорели, Ваше сиятельство? – с язвитеной ироничностью поинтересовался он. Передразнивая его, Наврусов, скорчил забавную гримасу, плеснув из ковша в офицера остатки студеной воды: – Увольте, Ваше благородие, этот ад не по мне, сами в такой погибели жарьтесь. А я уж тут обожду, – он снова набрал в ковш студеной воды и полил на свое пылающее лицо. – Ну, как говорится, была бы честь предложена, – хохотнул мужчина и снова скрылся за тяжелой дубовой дверью парной. Только сейчас, оглядев свое нагое, раскрасневшееся от пара тело, Дмитрий осознал, что впервые представ перед офицером в чём мать родила, он не испытал стыда... Посчитав это маленькой победой над своей скованностью и вечным смущением. Обмотавшись по бедрам полотенцем, он взял с деревянной полки новый ароматный куск мыла, липовые мочала и, схватив с лавки свою одежду, устремился по протоптанной тропинке к реке. Казалось, к этому часу зыбкий солнечный свет уже полностью рассеялся, а в приближающихся сумерках белой ночи над рекой поднимался туман. У берега было настолько мелко, что можно было разглядеть песчаное дно. Зайдя в воду по пояс, Митя намылил мочало, хорошенько натёрся, а после окунулся в тёмную глубину, где тонуло отражённое с облаками небо. Наслаждаясь тёплой, как парное молоко, водой, он подумал о том, насколько все вокруг становится прекрасным, когда Апраксин рядом... Выйдя на берег, он почувствовал, как от лёгкого дуновения ветра стало стыло и зябко, а кожа в миг сделалась гусиной. Схватив полотенце, он принялся наспех вытираться, и только теперь заметил чуть выше по реке деревянный мосток, и горящий на берегу костер, у которого, сгорбившись, сидел Пахомыч. От костра тянуло душистым дымом вишнёвых сучьев. Вдохнув приятный аромат, юноша натянул на влажное тело штаны и поглядел на отворенные двери бани...«Сколько можно сидеть в этом душегубке? И далась ему эта баня... Всё же ванна куда лучше, да пожалуй, и безопаснее», – убеждал себя он, направляясь к костру. Однако в глубине души не переставал восхищаться силой духа, волей и стойкостью любимого человека.       Сторонясь гонимого ветром дыма, Дмитрий поднялся на пригорок, тотчас почуяв ароматный дух ухи. Пахомыч, сидя у костра, с торчащими по обе стороны рогатинами, что держали, подвешенный на палке медный котелок с закипающей ухой, не спеша подкидывал в горящий огонь сухие прутья и что-то тихо приговаривал... Рядом восседал его верный Наполеон, пёс то и дело облизывался, следя глазами за каждым движением своего хозяина. – Ох, Дмитрий Сергеевич, милости прошу, с лёгким паром Вас! – запричитал дед, заметив юношу. Старик вдруг проворно поднялся и вытянулся той особой выправкой, что когда-то была присуща только военным, служившим ещё при Николае l. – Благодарю, Семён Пахомыч, славная у Вас банька. Только такие процедуры, пожалуй, не по мне, чрезмерно жарко, – добродушно сказал Митя, присаживаясь рядом на траву. – Ну что ж, и то правда, – тяжело вздохнул старый солдат, опускаясь обратно на деревянный чурбак. – Я, признаться, и сам по первому жару теперича не хожу, здоровье уж не то... Спохватившись, он протянул юному гостю глиняную крынку: – Вот, испейте, батюшка, кваску... Свежий, аккурат к вашему приезду заделал. Помимо кваса, на расстеленной на траве скромной рогожке лежал завёрнутый в белый рушник хлеб, да горстка крупной соли на обрывке старой газеты. – Вы, что же, на рыбалку нынче ходили? – с любопытством спросил Митя, пробуя ледяной напиток, попутно наблюдая, как старческие морщинистые руки, щепкой умело ворошат горячую золу, шустро переворачивая запекавшуюся в ней картошку. – Ходил, – задумчиво кивнул дед. – Помилуйте, да когда же Вы успели? – удивился юноша. – Почитай, с час как возвернулся, – ощерился он своим беззубым ртом, устремив взгляд на пламя костра. – И много наловили? – Да где уж ... – отмахнулся Пахомыч. – Два хариуса, да вот одну щучку. Тут у нас и форель водится, – указал он чёрной от золы щепкой в сторону реки. – Если по первой-то зорьке пойти, то и полну кадку наловить случается. Матушка-земля-то, она ведь кормит, родимая, только с молитвой трудись усердно, Господь и даст всё, что человеку надобно. Он снова замолчал и, перекрестившись, достал из-за пазухи уже готовую забитую табаком скрутку. Прикурив от тлеющей головешки, старик стал сосредоточено раскуривать свою самодельную папироску, звучно чмокая губами. Вглядываясь в движения его морщинистых щёк и в бездонные живые глаза, Митя пытался понять тайну его печальной молчаливости.       Пахомыч кротко и как-то беспомощно поглядел в ответ и, выдохнув дымное облако, прокашлявшись, тихо произнес: – Ничего, батюшка, ничего, Бог милостив. Оно ведь как должно, так и будет, – и с печальной улыбкой, по-отчески потрепал Дмитрия по плечу. Наврусов с недоумением покосился на него, не понимая, о чём тот говорит. Но уже в следующее мгновение, услышал певучий скрип дверных петель со стороны бани. Обернувшись, он увидел абсолютно нагого Апраксина. Устремившись к берегу реки, он с громким криком сиганул в воду. Такое озорство Митю весьма позабавило, тотчас позабыв про старика, не отрывая глаз, с пристальным вниманием он следил за каждым движением резвящегося в реке мужчины... За лесом тонко алел закат, озаряя офицера таинственным светом. Казалось, от его движений вода зеркально поблёскивала, точно в ней была бездна в другое, подземное, неведомое небо, а в смеркающейся высоте медленно парили парами вальдшнепы... В этой красоте Апраксин, без сомнений, был неотъемлемой и самой прекрасной частью великолепного творения природы...       У костра Георгий появился к тому времени, когда уха была готова. Бодрый и свежий, с влажными, зачёсанными назад волосами, в светлых, песочного цвета брюках, в белой нараспашку льняной рубашке, которая обнажала мускулистую грудь и упругие кубики мышц живота... он вновь напоминал мифического Персея. Увидев офицера, старик засуетился, сняв с огня чугунок, вынул из холщового мешка пару деревянных плашек и, поочерёдно наполнив их горячей ароматной ухой, с молчаливым почтением подал гостям. С особой аккуратностью разломав ржаной каравай, он перекрестился, взял ломоть и, посыпав обильно солью, умело выудил щепкой из костра черную запечённую картошку. – Благодарствую, Семен Пахомович. Право слово, нет ничего вкуснее ухи с дымком, – подмигнув Дмитрию Апраксин, с аппетитом откусил хлеб и зачерпнул деревянной ложкой часть разварной щуки. Следуя примеру, юноша осенил себя крестом и приступил к трапезе. Тем временем Пахомыч, очистив черную картофельную кожуру, поделился рассыпчатой мякотью с Наполеоном, а уж потом стал есть сам, не обращая внимания на перепачканные золой усы и бороду. – А Вы, что же, не едите уху, Семён Пахомыч? – озабоченно спросил Митя, с удовольствием уплетая душистую похлебку. – Так ведь пост нынче, батюшка. Это вы молоды, свои грехи ещё отмолите. А мне, старому, уж не след посты-то нарушать, – он сложил запачканные золой персты и снова перекрестился. Поглядев на старика, Митя лишь равнодушно пожал плечами: – А отец Нафанаил говорил, что мирским разрешено в пост по субботам рыбу вкушать. Мы же чай не монахи, – одаривая Георгия белоснежной улыбкой, уточнил он. – Ну что ж, – смиренно согласился Пахомыч, – Ваша правда, батюшка, так и есть. Тяжело вздохнув, он дожевал свой хлеб, кряхтя поднялся и, более не проронив ни слова, напару с верным Наполеоном молча похромал в сторону бани. – Странный он, – тихо сказал Митя, поглядев вслед удаляющемуся в наступившие сумерки старику. – Отчего-то вдруг стал батюшкой меня называть и говорит невпопад, как есть странный. – Он не странный, он мудрый, – задумчиво изрёк офицер, не спеша доедая свой сытный ужин. После трапезы молодые люди долго бродили по берегу реки. В сереющей синеве наступающей белой ночи, под усыпляющее пение ночных сверчков, они говорили о прошлом и будущем... В этой безмятежности надвигающейся ночи Дмитрий ощущал особый покой оттого, что Апраксин просто был рядом. В иные моменты юноше даже стало казаться, что он видит в глазах офицера затаённый блеск, неуловимой ласковости, словно между ними уже есть какая-нибудь, только им двоим ведомая тайна. Но тотчас понимал, что все его предположения – полный вздор и ничего больше... Ночевали они вместе, под старым пологом. Тесно устроившись в сенцах, на соломенном тюфяке, покрытом попоной. Усталый и умиротворённый Дмитрий упал рядом с любимым человеком, ощущая его тепло. Положив под голову пропахшую табаком подушку, он был бесконечно счастлив делить с ним одно на двоих старое лоскутное одеяло. – Мне бы хотелось, чтобы мы чаще виделись, – прошептал он. – Быть может, я смогу навещать тебя по воскресным дням в Павловске, если это, конечно, станет удобным? – Угу, непременно, – сонно отозвался Апраксин. – Только теперь давай спать, – зевнул он и безразлично отвернулся, тем самым давая понять, что разговор окончен. Прикрыв глаза, Митя слушал его ровное дыхание, мечтая о своих будущих визитах в Павловский полк. Пытаясь вообразить комнату офицерского корпуса, где квартировался Апраксин и то, как они станут там проводить время вместе. Чем дальше его уносили мечты, тем откровеннее и греховнее вставали перед глазами воображаемые картины... Ощутив приливающую к плоти кровь, ему стало невыносимо жарко. Откинув край одеяла, чтобы не распалять себя с новой силой, он решил, что станет думать о чём-нибудь другом... Однако о чём бы юноша ни думал, мысли всё равно сводились к лежащему рядом офицеру... Сон не шёл, торчащая из тюфяка солома колола бока и ноги, было тесно, жарко и в то же время сладко... Едва справляясь со своим постыдным возбуждением, стараясь отвлечься, Митя прислушивался к отголоскам соловьиной трели, доносившимся из глубины леса. Совсем близко над ухом тонко пищал комар, а в избе кряхтел и кашлял Пахомыч. – Ах, Господи-батюшка! – то ли молился, то ли просто причитая, вздыхал дед. Вскоре, под монотонное и убаюкивающее бормотание старика, Дмитрию все же удалось уснуть, переборов соблазн...       Казалось, сон был тягучим и поверхностным, как глубокая дрёма. Его разбудил громкий крик петуха в сенцах, который, звучно захлопав крыльями, заорал хриплым басом аккурат подле полога. В открытую в сенях дверь веяло влажным от утренней прохлады воздухом. Юноша сонно и мучительно застонал, вновь чувствуя уже привычное по утрам плотское возбуждение. Чтобы не потревожить Георгия, он откинул край одеяла и, приподняв полог, скатился с постели. Важно выхаживающий в сенцах петух, завидев его, с испугу заметался и выскочил на улицу. Зевая, Дмитрий вышел следом за утренним крикуном. К своему удивлению, на приступках крыльца он увидел Пахомыча, в чистой крестьянской рубахе, портках и ладно подвязанной ануче на здоровой ноге. Опустив голову, старик тщательно растирал в ладони листовой табак, привычно что-то бормоча себе под нос. – Доброе утро, Семён Пахомыч, – ёжась от утренней прохлады, поздоровался Митя. – Спаси Господи, батюшка, спаси Господи, – не поднимая головы, затряс седой бородой дед. – А Вы, что же, и спите мало? – поинтересовался гость, спускаясь по деревянным ступеням. – В летние ночи сон слаб и недолог, до рассвета брезжит, заря зарю встречает... – вздохнул Пахомыч, набивая скрутку табаком. Юноша озадаченно поглядел на него, однако ничего не ответил, потому как ничего не понял из сказанного.       Под утро трава поседела от крупной росы, лес стоял похолодевший и свежий, словно только начал просыпаться после серой ночи под радостное пение голосящих щеглов. Между деревьев расстилалась длинной полосой белая дымка, а у огромного дуба стояла белая слепая лошадь. Ее длинные ноги покрывал туман, казалось, она парит, слегка покачиваясь на низком облаке, глядя своими незрячими глазами прямо в душу... Заворожённо любуясь этим белым чудом, Митя остановился, чтобы неосторожным движением не нарушить эту невесомую красоту. Со стороны подъездной дороги, послышался грохот колёс дребезжащей пролётки. На звук, нарушающий покой тихого уголка, окутанная туманной поволокой Агнесса вытянула шею, повела ушами и, тряхнув своей редкой гривой, грациозно поплыла в сторону старой риги. Проводив её задумчивым взглядом, Дмитрий поёжился от утренней сырости, и продолжил свой путь к рукомойнику, что был приколочен у старого ясеня. Вернувшись обратно, на углу дома, возле кадки, он застал умывающегося дождевой водой Апраксина, и суетящегося у прибывшего экипажа Пахомыча с неизменным бочонком меда в руках. – Доброе утро, Ваше сиятельство! – приветствовал его Георгий, утираясь полотенцем. – Вы всю ночь ворочались, я, признаться, думал, что утром из пушки Вас не разбудишь. – Доброе, – радостно отозвался Дмитрий. – Признаться, на соломе спать колко, непривычно, оттого и ворочался. – Привыкай, братец, – усмехнулся офицер. – Военное дело такое, случается и на скирде под открытым небом ночевать. Они простились с Пахомычем, и уже забрались в пролетку, когда старик, пристально посмотрев на Митю своим цепким пронзительным взглядом, вдруг тихо сказал: – Вы уж, батюшка, помолитесь за меня, грешнаго, как в святцах-то своих поминать станете... Пролётка тронулась, Наврусов, глядя на старика с недоумением, на всякий случай все же согласно кивнул. Экипаж уносил молодых людей в сторону Павловска, а старый солдат, так и стоял на дороге, осеняя их на последок крёстным знамением и беспрестанно кланяясь вслед. – Что это с ним? – обернувшись, спросил Дмитрий. – А Бог его знает, – пожал плечами Апраксин. – Пожалуй, молится. – Давно ли ты знаешь Пахомыча? – усаживаясь поудобнее, поинтересовался Митя. – Да сколько себя помню, – зевнул офицер. – У него в Фёдоровском мастерская, так вот, почитай, всю жизнь в мирное время трудился он колёсником. Еще прадеду и деду моему колёса для карет да экипажей делал. Было время, из самого Петербурга к нему вельможи с поклоном приезжали. У царицы Марии Фёдоровны он и доныне в большом почёте. – И часто ты бываешь на заимке? – Покуда учился в академии, бывало, по лету с братом твоим и Михаилом наведывались, порыбачить да пострелять. А теперь времени нет, служба, – сказал Апраксин, застегивая пуговицы своего пиджака.       Глядя на едва касающийся земли туман и проносившийся мимо окутанный словно огромной паутиной лес, где сосны стояли будто хоругви, замерев под утренним небом, Митя подумал о том, что в будущем они непременно станут приезжать на заимку вместе. Пограничная Фёдоровская дорога за сутки просохла и запряженная пегой двойкой пролётка довольно быстро домчала до Павловска. Однако, когда экипаж остановился у Никольского храма, колокола, возвещавшие о начале воскресной литургии, уже давно смолкли. На паперти было пусто. Отворив церковную дверь, молодые люди тотчас услышали произносимую дьяконом сугубую ектению. – Опоздали! – прошептал Георгий. – Теперь останемся без причастия, да и тётушка гневаться станет, – вздохнул с сожалением он и перекрестился. Храм был настолько переполнен, что даже в притворе негде было яблоку упасть. Потому они так и простояли до конца службы у входа, рядом со свечным ящиком, и каждый молча молился о чём-то своём... Туман по окончании литургии рассеялся, и тёплое июньское солнце вновь спешило одаривать всех своими ласковыми лучами. Выйдя из храма первыми, молодые люди направились к ожидающему за церковной оградой экипажу. – И что же, мы не станем дожидаться Всеволода, Катю и тётушку? – удивился Дмитрий, забираясь в коляску и выглядывая брата, среди хлынувшего из храма людского потока. – Отчего же? Непременно, подождём, – взглянув на циферблат карманных часов, нехотя бросил офицер. Колокола звонко и мелодично возвещали об окончании службы, и вскоре средь толпы, выходившей из храмовых ворот, Апраксин увидел сестру, шедшую под руку с Всеволодом, и не отстающую от них тётушку. Всю дорогу до дома Софья Романовна отчитывала племянника, словно дитя малое, за его беспечность и опоздание. На что Георгий лишь улыбался и повинно кивал, соглашаясь со всеми нареканиями.       Вернувшись в имение офицер тотчас отправился к себе. А Наврусова-младшего любезно известили о том, что за время его отсутствия, крышу в доме частично починили и принадлежавшие ему вещи прошлым вечером по распоряжению Софьи Романовны перенесли в комнату для гостей. Юноша, конечно, предполагал, что может так случиться, и был весьма огорчен. Новая комната, несомненно, была намного просторнее прежней, с большой кроватью, креслом и диваном чёрного лакированного дерева, обтянутым голубым полосатым штофом в тон тёмно-голубым в золотистую крапинку обоям. Присев на край дивана, Митя саркастически усмехнулся, взглянув на небольшой чайный столик с мраморной столешницей, на котором стоял сервиз «эгоист» на одну персону. – И для чего это здесь? Можно подумать, я стану пить чай в одиночестве, – серчая, пробурчал он, недовольно скрестив на груди руки. Он вовсе не стремился к удобству и комфорту, его цель – быть ближе к Апраксину. И если нельзя ночевать в спальне офицера, тогда он предпочел бы этим апартаментам, ту маленькую убогую комнатушку, куда его определили по приезде в Павловск. Поразмыслив, юноша решил, что, не откладывая, поговорит о переезде с Георгием. Он уверенно поднялся с дивана и уже было направился к двери, когда со стороны подъездной аллеи услышал звук клаксона и шум автомобильного двигателя. В проеме распахнутого окна, он увидел подъезжающий со стороны аллеи «Руссо-Балт», от черного глянца капота которого солнечные блики слепили глаза. Торжественно объехав раскинутую перед домом розовую клумбу, транспорт притормозил напротив парадного входа. Дверь автомобиля открылась, и из кабины показался молодой поручик. Военная форма, зачёсанные назад тёмные волосы, усы, которые на щеках сходились с аккуратными полубачками, придавали ему строгий и суровый вид. – Мишель, дорогой, ну, наконец-то! – послышался со стороны парадной голос Апраксина.       Дмитрий высунулся в окно и тотчас увидел Георгия - с распростёртыми объятиями торопливо сбегая по ступеням, он спешил навстречу прибывшему гостю, а со стороны веранды торопился приветствовать прибывшего офицера радостный Сева. Без сомнений, это был Михаил. Хотя в этом статном офицере сложно было узнать того юнкера-подростка, каким он запомнился Мите. Наблюдая из окна за радушной встречей старых друзей, Наврусов-младший удручённо вздохнул, понимая, что теперь Апраксину определенно будет не до него... Поэтому, прикрыв окно, Митя направился в спальню Георгия, чтобы забрать книгу и продолжить чтение романа, потому как планы на этот день, да, пожалуй, и вечер, были окончательно разрушены, нежданным визитёром. Однако, пробегая глазами по книжным строкам, юноша совершенно не улавливал смысла прочитанного. Время от времени прислушиваясь к доносившимся с улицы голосам, он пытался распознать единственный, голос... Через какое-то время в комнату постучали и Митя, затаив дыхание, преисполнился надежд, что Георг наконец вспомнил о нём. Впрочем, когда дверь отворилась, его вновь постигла горечь разочарования – это была всего лишь горничная, которая пришла звать его на обед. В столовой Наврусов-младший появился, когда все уже сидели за накрытым столом и о чём-то, весело беседуя, смеялись. Ему подумалось, что никто возможно и не заметил бы его появления, если бы не гость... – А это, как я понимаю, Дмитрий Сергеевич? – устремил на него испытывающий взгляд Михаил, когда он вошел в столовую, и тихо поздоровался. – Ты совершенно прав, друг мой, он самый! - с гордостью отозвался Всеволод, разливая по бокалам лафит. - Мой младший брат! Вырос, не правда ли? – Помнится, последний раз я видел его вот таким, – Михаил показал рукой на уровне высоты стола. Не спеша разрезая на своей тарелке антръ-ме из цветной капусты, Георгий усмехнулся: – Мишель, ты помнишь, как он, нас обескуражил, при первом визите в дом генерала? Огорошил всех, сравнив меня с Персеем. – Ну как же, drôle d'histoire, разве такое забудешь? – широко улыбнулся Югович-Ярский. Все дружно рассмеялись, одаривая Митю снисходительными взглядами. Михаил, в свою очередь, поддерживая общее веселье, поднял бокал и громко произнёс: – Ваше здоровье, Дмитрий Сергеевич! Ваше здоровье, дамы и господа! – он пригубил вина и, промокнув рот белоснежной салфеткой, аккуратно поправил свои тонкие гвардейские усики. Наврусов младший, не разделяя общего веселья, поглядев на присутствующих с натянутой улыбкой, он чувствовал себя весьма неловко. Мало того, что Апраксин в очередной раз забыл о его существовании, теперь ещё и потешается над ним вместе со всеми. Отказавшись от борща и грибной кальи, юноша через силу давился овощной котлетой. Он был бы рад совсем отказаться от обеда, аппетита всё равно не было, однако, в этом случае его одолела бы тетушка, своими причитаниями. Когда подали десерт, Югович-Ярский стал рассказывать о нововведениях Суворовского военного городка в Петергофе, где он имел честь служить. После офицеры принялись спорить на политические темы. Митя же со скучающим видом ковырял ложкой рябиновую пастилу, пил свой остывающий чай, время от времени бросая взгляды на Георгия. Однако все было напрасно, так и не дождавшись ответного внимания, разбитый обидой, он удалился к себе, размышляя над тем, как поступить с Апраксиным, когда гость наконец покинет имение... Возвратясь в комнату, Дмитрий ходил из угла в угол, рассматривая висящие на стенах картины, пытался читать роман, но снова откладывал книгу и маялся, не находя себе места. В какой-то момент, он вдруг осознал, что его терзает, обычная ревность! «А что, если Апраксин испытывает чувства к Михаилу?» – внезапно поразила его мысль. Он подошёл к окну и, распахнув створки, сел на подоконник. Со стороны вишнёвого сада доносился весёлый смех. Юноша высунулся из окна, пытаясь рассмотреть место в торце дома, откуда раздавались голоса, но пышные кроны деревьев, мешали обзору. Схватив с дивана книгу, ведомый лишь одной идеей, он всё же решился пойти в сад. Минуя веранду, выбрав место у старой ротонды, Митя расположился на скамейке, чтобы видеть играющих на поляне в крокет офицеров. Георгий с Михаилом играли против Всеволода и Кати. Делая вид, что читает, юный ревнивец пристально следил за Апраксиным и Югович-Ярским, пытаясь найти подтверждение своих абсурдных подозрений. К радости, не узрев в их взглядах и поведении ничего, что могло бы насторожить, продолжил читать, однако не забывая приглядывать за обьектом своей страсти.       К ужину Наврусов-младший вновь явился последним. Все собрались за столом, на веранде. Друзья всё так же балагурили и шутили, затеяв меж собой спор о винах. – И всё же я считаю, господа, что к блинам с икрой и сёмужкой лучше всего подходит домашний травничек, – высказался Михаил, накалывая на вилку кусочек красной рыбы. – А по мне, так испанский шéрри на редкость хорош к данной рыбе, – выразил своё мнение Всеволод. – Довольно спорить, господа! – весело отозвался Георгий, вынимая из серебряного ведёрка со льдом бутылку «Абрау-Дюрсо Классическое» с золотым двуглавым орлом на золотистой этикетке. – Ах, какая прелесть! – восхищённо всплеснула руками Софья Романовна. – Георг, голубчик, неужели это то самое юбилейное шампанское, выпущенное специально для царского стола, в честь трёхсотлетия дома Романовых? – с ликующим удивлением воскликнула она. – Так точно, тётушка, – отрапортовал офицер и громко хлопнул пробкой, дамы радостно вскрикнули, и он разлил вино по бокалам. На этот раз, офицер не обделил вниманием юного гостя, наполнив игристым напитком и его фужер. – Первый тост – за присутствующих здесь дам, – торжественно произнёс он, одаривая тётушку с сестрицей любящим взглядом. Друзья бурно его поддержали и веранду тотчас заполнил хрустальный звон. Митя тоже чокнулся со всеми и, пригубив стреляющее пузырьками шампанское, поморщился. Закусив клубникой, он молча допил вкусный напиток до дна, слушая хвалебные оды Михаила французскому «Moët & Chandon». На что Апраксин стал возражать другу, ставя в противовес доводы в защиту российских виноделен, оттого вскоре разговор снова перерос в дружеский спор.       После ужина и долгих бесед все дружно вышли провожать Михаила. Простившись с гостем одним из первых, Митя поднялся на крыльцо дома и, присев на верхнюю ступеньку под куполом трехколонного портика, облокотился спиной об одну из дорических колонн, чувствуя, как внутри разливается расслабляющее тепло и слегка кружится голова от выпитого игристого. Сейчас он ощущал странное спокойствие, равнодушно взирая на суетящихся у чёрного автомобиля брата, Екатерину и Георгия. Даже после того, как с прощанием было покончено, и «Руссо-Балт» покатился в направлении ворот подъездной аллеи, а провожающие ушли в дом, юноша так и остался сидеть на крыльце в гордом одиночестве, слушая, как старательно звонко выводят свои трели соловьи, и наблюдая за горничной, которая кружилась с лейкой вокруг центральной клумбы, тщательно поливая хозяйские розы, что в серых сумерках казались не ярко-алыми, а скорее тёмно-бордовыми. Митя, размышляя о том, с какой силой новизны открыл он сегодня для себя доселе неведомое чувство – ревность. Жгучее, и отчасти беспомощное, потому как подавить его непросто, да пожалуй, и невозможно, потому как сидит оно слишком глубоко внутри и невыносимо точит. Услышав за спиной шаги, он сердцем почувствовал Апраксина, однако не обернулся... Офицер подошёл и молча сел рядом. Чиркнув спичкой, прикурил, и глубоко затянулся папиросой. – Однако как заливаются, – выдохнув дым, прислушиваясь к соловьиной трели, сказал он.       Митя и бровью не повёл. Сидел, как каменное изваяние, тщательно пряча внутренний трепет. – Что же ты тут один сидишь? Сева с Катей книгу вслух читают в гостиной, шёл бы к ним. Не ответив Наврусов поднялся и хотел было направиться в дом, но Георгий остановил его, схватив за запястье. – Погоди! Ты будто обижен чем? – Вы, Ваше благородие!... – с откровенной дерзостью, едва склонясь над ним, выпалил юноша, но, оглядевшись, все-же сбавил тон: – Коль слово даёте, так держите его ... – Помилуй, да какое же из своих слов я нарушил? – не выпуская его руки, с саркастической ухмылкой поинтересовался офицер. – Ты обещание дал, – более снисходительно ответил Митя. – Говорил, вернёмся, романс исполнишь. А сам забыл обо мне, словно меня и нет вовсе. Апраксин с силой дёрнул его за руку, и Митя, повинуясь, присел на ступеньку. – Послушайте, Ваше сиятельство, у нас с Вами впереди полтора месяца лета, – вкрадчиво проговорил он. – А Мишель прибыл всего на несколько часов, к тому же мы с ним довольно давно не виделись. И потом, насколько я успел заметить, Вы были заняты чтением, – Георгий слегка толкнул его плечом и протянул руку: – Ну что, мир? – Мир, – в обезоруживающей улыбке расплылся Дмитрий, пожимая крепкую мужскую ладонь. Затушив о гранитную лестницу окурок, Апраксин поднялся, стремительно сбежал вниз по ступеням и, направившись к клумбе, сорвал розу. Вернулся, и протянул бутон юноше: – Чтобы впредь между нами не возникало недопониманий и обид. В изумлении Наврусов-младший на мгновение сконфузился, но розу принял, не заметив как от волнения уколол о шип палец. – Право слово, разве мужчинам дарят цветы? – удивился он. Георгий по-доброму усмехнулся: – Такие дарят, роза - благородный цветок! Заметив на кончике пальца юноши едва выступившую кровь, мужчина вынул из кармана и подал ему свой носовой платок. Поблагодарив, Наврусов аккуратно промокнул белоснежной тканью крохотную алую капельку. – Знаешь легенду о шипах? – вглядываясь в окутанные сумраком приближающейся ночи цветы, таинственно спросил офицер. Юноша молча мотнул головой, предвкушая интересную историю. Апраксин, чиркнув спичкой, прикурил очередную папиросу и начал свой рассказ... – Когда-то, давным-давно, ещё до того, как стать одним из самых прекрасных цветов на земле, роза росла в раю. В то время у неё не было шипов, – выдохнув дым, начал свое повествование Георгий. – Только после грехопадения человека, роза облачилась в шипы, дабы напоминать нам о грехе и изгнании из рая, – он замолчал, глядя на огонёк тлеющей папиросы. – Однако и по сей день аромат и красота розы продолжают напоминать нам о райском блаженстве. Вот так, – пожав плечами, закончил он: – А теперь пойдёмте спать, Дмитрий Сергеевич. – И что же, это вся легенда? – разочарованно протянул Наврусов. – А ты хочешь поговорить о грехах? – рассмеялся Апраксин, поднимаясь со ступени. – О грехах не хочу, – смутившись, мотнул головой Митя. – Тогда пойдем спать, – насмешливо бросил офицер и, скрылся в темном проёме парадных дверей. В эту ночь Дмитрий долго не мог уснуть, наслаждаясь приятной прохладой голландского постельного белья, он смотрел на тёмный силуэт одинокой розы в вазе, на чайном столике, размышляя над легендой, рассказанной Апраксиным, и над своей глупой, совершенно неуместной ревностью.

16 июня

      На следующее утро снова приехали кровельщики чинить оставшуюся часть худой крыши. Стук их молотков раздавался по всему дому, поэтому после завтрака все домашние отбыли по своим делам. Всеволод с Катей уехали в Царское село, а тётушка отправились на рынок, на Песчаную улицу, оставив работников под присмотром Пелагеи. – Думаю, мы с тобой этот грохот тоже слушать не станем, – самодовольно сообщил Дмитрию Георгий, когда к крыльцу подъехала пролётка, запряжённая дёрганой клячей, с сидящим на высоких козлах красноносым извозчиком. Приказав гнать в «Старую Сильвию», Апраксин склонился к расположившемуся рядом юноше и заговорщически прошептал: – Пожалуй, сегодня стоит приобщиться к греческой культуре. Заинтригованный таинственным предложением и раздираемый любопытством, Митя не стал приставать с вопросами. «Да и не всё ли равно, куда ехать, главное – с ним!» – думал он, когда извозчик, хлестнув свою нервную кобылу длинным бичом, свернул с кленовой аллеи, ведущей от дачи Апраксиных, на Солдатскую улицу. Экипаж промчался до Садовой и, не доезжая Театральных ворот, свернул на Философскую аллею. Павловский парк предстал перед ними во всей своей девственной красоте. Митя с любопытством глядел по сторонам на величавые деревья, пышные кустарники и пестревшую вдоль дороги веронику, которые, словно краски в палитре живописца, смешиваясь, создавали полную гармонию. – Парк императора Павла считается одним из самых красивейших мест не только в Российской империи, но и в мире, – пояснил Апраксин, вальяжно откинувшись на спинку сиденья. – Право, чтобы лицезреть всю прелесть местных пейзажей: скульптуры, павильоны, многочисленные мосты, живописные пруды и купальни, понадобится не один день. – У нас в запасе целых сорок дней, успеется! – с радостной надеждой отозвался Дмитрий. Тем временем они въехали на круглую парковую площадку, окружённую статуями. Экипаж остановился прямо по центру, рядом с бронзовым изваянием обнажённого Аполлона Бельведерского, с драпировкой прикрывающей его плечи. Это была точная копия мраморной работы известного скульптора Леохара, что Наврусову довелось видеть прошлым летом в Музее Ватикана Пио-Клементино, когда они с матушкой путешествовали по Европе. Офицер спрыгнул с подножки ландо, с вниманием поглядывая на нагого древнегреческого бога. – Это место настраивает на философско-романтический лад, не находишь? Навевает, так сказать, размышления о бренности бытия и вечности, – похлопав ладонью по гладкому бронзовому колену Аполлона, –многозгочительно подмигнул он сошедшему с подножки экипажа юноше. – А впрочем, это же твоя стихия, – улыбнулся Георгий и снова покосился на обнажённую фигуру греческого героя. – На что ты намекаешь? Я не понимаю, – запинаясь, спросил взволновано Митя, чувствуя, как краска заливает лицо. – Помилуй, да какие намеки тут могут быть? – пожал плечами офицер. – Ты же у нас знаток и любитель этого всего... – он сделал жест, описав рукой мужественную фигуру Аполлона. – Мифология, древнегреческая литература и иже с ними. Собственно, поэтому мы здесь. Я что-то, братец, не пойму, ты не рад? С облегчением выдохнув, Митя расплылся в улыбке: – Ну что ты, напротив, я очень рад, ты даже не представляешь, насколько рад и бесконечно тебе признателен! – Позволь, тогда о каких же намёках ты говорил? – в недоумении переспросил Апраксин. – Да пустое ... – махнул рукой Наврусов. – Не стоит и говорить. Как ни в чем не бывало он принялся разглядывать окружающие статуи, от которых лучами в разные стороны парка уходили дорожки. Молча бродил он от скульптуры к скульптуре и на чём свет стоит клял себя за глупейший конфуз... «Господи, и как только мне в голову могло прийти, что Георг намекает на обнажённое мужское тело? Да если бы он догадался о моих желаниях, наверняка открыто сказал бы об этом! Да, пожалуй, и осудил бы, узнав, насколько они греховны». Он задумчиво глядел на музу трагедии Мельпомену, когда голос Георгия отвлек его от мысленных терзаний... – Обрати внимание, – иронично заметил офицер, переводя взгляд с музы любовной поэзии Эрато на скульптуру стройного обнажённого юноши в шлеме с крылышками: – Все музы, даже богиня красоты Венера, одеты, а Аполлон и Меркурий абсолютно нагие. Дмитрий остановился у статуи богини Флоры и, щурясь от ослепительного солнца, улыбнулся: – Наверное, оттого, что в древней Греции почитали культ тела. Ведь если на государство нападали враги, то спасти его могли только здоровые крепкие мужчины. Он посмотрел на Георгия, разглядывающего бронзовое изваяние юного Меркурия, и отчего-то подумал о героях Гомера... Как Патрокл повел мирмидонян на оборону лагеря, ослушавшись человека, которого любил, чтобы доказать, что достоин его. И как после Ахиллес сходил с ума от горя, когда Патрокл погиб... – О чём задумались, Ваше сиятельство? – нарушил его книжные воспоминания офицер. – О Троянской войне, – вздохнув, с грустью поглядел на него юноша. – Это всё мифы, – усмехнулся Апраксин. – Пойдём, хочу тебе показать ещё одно произведение искусства, – кивнул он в сторону одной из парковых дорожек.       Они не спеша шли по аллее в тени лёгкого холодка вековых платиновых кленов. Приятно пахло лесом и утренней свежестью, всего было вдоволь, что радовало взгляд – зелени, цветов, летающих соек, прыгающих по веткам елей белок, даже юрких и осторожных белых ласок, мелькавших в зарослях папоротника. А над головой сияло синее, огромное и удивительно нежное небо. Вскоре в конце тропы, на фоне берега реки, показалась ажурная металлическая беседка, а под её сводами, на большом гранитном валуне, Дмитрий увидел, коленопреклонённую мраморную фигуру скорбящего ангела с большими белыми крыльями за спиной. Молодые люди подошли ближе... Митя был поражён столь прекрасным и печальным образом, молчаливо разглядывая белое изваяние. Правую руку ангел склонил к задрапированной траурной урне, украшенной гирляндой цветов. Другой рукой, опираясь на сломанный якорь, он держал закреплённый на медальоне круглый портрет юного отрока. У ног скульптуры,на металлической табличке, было начертано: «Великому Князю Вячеславу Константиновичу, 1862-1879».* – Это памятник самому младшему сыну Великого князя Константина Николаевича, – пояснил Георгий, – Он скончался от чахотки в возрасте семнадцати лет. Те, кто его знал, говорят, что молодой князь был очень милым и приятным в общении человеком, помимо прочего, имел уникальные музыкальные дарования. – Думаю, памятник с точностью олицетворяет утраченные надежды, – печально заметил Митя и, погладив рукой холодный гранит, процитировал Плавта: –«Любимцы богов умирают молодыми» – Плавт Христа не знал, оттого и мысли у него были такие кривые, – засмеялся Апраксин. – Ты у нас тоже любимец Бога, однако проживёшь до глубокой старости, точно тебе говорю, – он, шутя, толкнул юношу плечом, и потянул его в сторону Старосильвийского пруда, дабы отвлечь от грустных мыслей и полюбоваться Руинным каскадом, который в летнее время, как водится, пересыхал, но, благодаря прошедшим за последние дни дождям, наверняка ожил.       На дачу молодые люди вернулись к обеду, застав всех своих домашних на веранде. Нельзя было не заметить весьма подавленного общего настроения. Тётушка с неприсущей ей рассеянностью молчала, помогая Пелагее накрывать на стол. Катя вышивала, с понурым видом сидя у окна, а Всеволод в молчаливой задумчивости курил, нервно барабаня пальцами по лежащей на подоконнике газете. – Что за печаль постигла сие пристанище? – переступая порог, в своей озорной манере, не скрывая хорошего настроения, поинтересовался Георгий. – Вчера в Сараево был убит австрийский кронпринц Фердинанд, – выдыхая сигаретный дым, сдавлено произнёс Сева, протягивая Апраксину утренний номер «С.-Петербургскія Вѣдомости». И, нервно затушив в пепельнице окурок, добавил: – Думаю, теперь война неизбежна!