Не было, не было нас

Новый рабочий день бьёт по глазам непроглядной дымкой и хрустит под ногами тонким слоем инея. Миша жалеет, что слишком легко оделся, но не пиликать же обратно. В конце концов, если он заболеет, то точно не расстроится — как раз очень бы хотелось иметь официальное разрешение валяться в постели и вообще ничего не делать. Хотя, с его-то коллегами… Кажется, тут все такие ответственные, что должны уже ходить с медалью за самопожертвование. На прошлой неделе даже беременная математичка все пары отпахала, бегая блевать в мужской, потому что он ближе, туалет. Миша с этого всего плюётся — сколько же люди сами себе лишней херни придумывают, сколько лишних телодвижений. Он неторопливо докуривает сигаретку после первого утреннего кофе, пуляет окурок в кусты, усмехается себе под нос. Сам-то он, конечно, всё всегда делает чётко и без угрызений совести, ага, щас. Самый важный пуп этой населённой дикарями местности. Хочет, чтобы всё по-человечески было, и у него, и у всех, но и поебаться на досуге с малознакомым пиздюком тоже хочет. От собственных умозаключений почему-то становится весело, хоть и с лёгким привкусом горечи на языке, и Миша уже гораздо бодрее запрыгивает на байк и упаковывается в шлем. На самом деле он знает, что никуда он тоже не денется с этой занудной подводной лодки, даже если у него сейчас полноги оторвёт — конец октября, начинаются семинары, и на замену тут, естественно, никогда никого нет. Как его вообще занесло в преподавание — это отдельный сериал снимать можно. Нет, образование-то у него соответствующее (ну почти) имеется, иначе как бы он тут очутился, но опыта, грубо говоря, у него ноль. Об этом никто не знает, разумеется, Миша и не болтает, и вида себе старается придать такого важного, чтобы вообще все обосрались, однако долбанный мандраж перед каждой первой парой никто не отменял. Вот ведь, реально, бойтесь своих желаний — хотел взбодриться, и взбадривается теперь на постоянной основе, а вот нравится ему или нет, он ещё не успел понять. В коридорах ещё пусто и тихо, только где-то вдалеке громыхает ведром и шваброй Людмила Ивановна. К первой паре почти никто не приходит вовремя, тем более здесь, где все, от директора до пригретого у столовки через дорогу кота понимают, что это дешевая шарашкина контора. Филиал, хоть именитого вуза, хоть нет, всё равно всего лишь филиал, как ни крути. Миша плетётся по выверенной траектории в гардероб, потом за ключом от аудитории, потом так же лениво к рассевшейся на подоконнике кучке студентов. Самые обязательные и порядочные уже здесь, но добрая половина ещё досыпает в маршрутках. Или дома в кроватке. Дерзко высветленной макушки тут, конечно же, не наблюдается, и Миша облегчённо вздыхает — ну, может, хоть не с самого утра клоунада начнётся. Когда вот так спокойно и мирно, Мише даже не влом не читать с листочка. Он вообще почти никогда не читает с листочка — времена не те всё же, да и для него разглагольствовать не составляет труда. Историей он всегда увлекался, с детства, можно сказать, тут память его не подводит, а когда есть хоть пара заинтересованных глаз или собеседников, так полтора часа пролетают как один миг. Конкретно сегодня, правда, он слишком вялый и сонный, ведь ночка беспокойная вышла. И хоть свалил он от Андрея достаточно рано, не отпускало его ещё долго. Сначала приспичило погонять, якобы развеять гнетущие мысли, потом просто не засыпалось. Он думал, что мог и неправильно всё понять, и несколько раз брался за телефон, чтобы написать Андрею что-то, но на этих моментах в башке была звенящая тишина. Вот что писать? «Спасибо, всё было супер»? Там и так по ним обоим было ясно, что супер. «Давай как-нибудь повторим»? Это и так словно висело в воздухе, что рано или поздно они опять сорвутся. Оставались только извинения, что ушёл по-английски, а с другой стороны, ему никто и не предлагал остаться. Это очевидный факт — дело сделано, нечего нагонять неловкость своим дальнейшим присутствием. Можно, конечно, подумать о том, что был всего один раз, а вечер ещё не закончился, но… жопа хоть и чужая, а Мише её всё равно жалко. На размышлениях о милой многострадальной жопе Миша понимает, что все уже давно заняли места и ждут его одного. Он набирает в лёгкие побольше воздуха, озвучивает тему занятия, и почти закашливается — дверь в аудиторию распахивается, и жопа, то есть, румяный, растрёпанный и слишком взбудораженно улыбающийся Князев как ни в чём не бывало вваливается внутрь. — Ну и утречко! Холодище, я еле дошёл! — Андрей начинает с возмущений, да погромче, и все головы уже повёрнуты в его сторону — все ждут представления, — Пришлось зайти в Доктор Пончик по дороге, там было без вариантов. Простите, Михаил Юрьевич, за опоздание. Могу поделиться! Плюхнувшись не абы куда, а за переднюю парту прямо по центру, Андрей небрежно бросает перед собой коробку, очевидно, с пончиками, ставит огромный стакан кофе, смотрит глаза в глаза, не мигает, сука, даже, и добавляет: — Будете? — Очень мило, Князев, — роняет Миша, стараясь держать лицо — он бы поржал, он бы, честно, и поржал, и пожрал за компанию, но когда наблюдаешь нечто подобное каждый божий день, становится уже не так смешно, — Воздержусь. Андрей пожимает плечами, усаживается поудобнее, вскрывает коробку. В первую секунду Миша ещё надеется на то, что пацан перестанет ему ебать мозги так сильно, как раньше, ведь он же получил желаемое, но нет. Андрей не голоден, вот в чём проблема. Андрею скучно. Отвернуться к доске сейчас кажется самой лучшей идеей. Миша записывает тему, расписывает важные пункты, подчёркивает что-то, а сердце уже начинает колотиться о грудную клетку так бешено, что руки потряхивает. Один только взгляд на эти розовые с улицы щёки, а у Миши уже в мозгу замыкание — нежный, послеоргазменный Андрей на светлой простыни. Слезинки в уголках глаз. Натёртые губы. Рёбра щемит от странной, ещё невнятной тоски. Да что это вообще? Ну позволил себе пару раз минутную слабость, ну он же тоже человек, и его тело функционирует, блять, и физические потребности тоже надо удовлетворять время от времени. Он этого Князева не знает вообще, кроме его выходок в стенах университета, ну почему тогда не получается отделиться, отгородиться, отмахнуться и никогда не сближаться больше? Миша оборачивается к учащимся и резко возвращается в реальность — еле сдерживаемые смешки уже гуляют по аудитории, и на доску никто и не собирался обращать внимание. Конечно, куда уж там, когда Андрюша Князев старательно вылизывает свой шоколадный пончик, особенно сосредотачиваясь на поступательных движениях через дырку. Он и сам ржёт, потом подставляет два пальца в виде рогатки и снова языком кружит, только теперь уже изображая истинное блаженство. Это могло бы быть даже соблазнительно, и будь Мише на десяток лет поменьше, он бы, может, краснел бы сейчас со всеми девчонками за компанию, но увы. Часы в конце класса напоминают о том, что почти треть занятия уже профукана, и Миша всё-таки рявкает: — Князев! — и мысленно наслаждается моментом, ведь пончик падает, и шоколад размазывается по голубой толстовке. А вот нехуй, как говорится. Удалить Андрея с занятия Миша, в теории, имеет полное право — нарушение порядка, несоблюдение субординации. На практике же политика вуза не запрещает что-то жевать прямо на лекции, да и в деканате Мише уже объяснили — Князева хочется выгнать всегда, поэтому придётся пока просто терпеть. — Михаил Юрьевич! — наигранно вскрикивает Андрей, таращится в ответ и тут же использует свой звёздный час: — В чём разница между шоколадом и сексом? Глазницы прямо-таки чешутся от желания закатить глаза поглубже, но Миша знает — он не успеет даже этого. Он делает вдох. — От шоколада всегда получаешь удовольствие! Всё с той же довольной мордой Андрей поднимает пончик, кусает наконец, жуёт. Его уши забавно шевелятся в такт и светятся — Миша не может сказать «горят», ведь Андрею не стыдно. — Идите умойтесь, — единственное, что выдыхает Миша сквозь стиснутые зубы. Обстановка накаляется, воздух будто начинает вибрировать, и это чувствуют все. Хиханьки приглушаются, Мише кажется, что он даже слышит, как Андрей двигает челюстями. Довести очередного препода до нервного срыва, даже если этот препод в два счёта вздёрнет тебя за грудки и сломает о парту нахуй — андрюшина задача номер один, и он не будет наблюдать берегов. — Ну ладно, ладно, вот получше. Как называется избушка Бабы-Яги лесбиянки? Надо остыть, надо срочно забить огромный болт на это всё, иначе конфликт перерастёт в рукопашный. Миша переводит взгляд на остальных студентов и замечает лёгкую степень испуга — то есть, все здесь, блять, всё втупляют, один этот лопоухий бессмертный. Это отрезвляет, в конце концов, реакция — вот чего Андрей от него так страстно желает, так нахуя её выдавать? — Лисбушка! — гордо вещает Андрей, и на задней парте кто-то даже хрюкает. Сейчас бы схватить за капюшон, протащить по полу, задевая все-все углы, впечатать ебальником в стену и провести воспитательную беседу о том, кто здесь главный, но Мишу вдруг осеняет — бить надо тем же оружием. — Окей, ё-моё, теперь мой анекдот, — уже в разы миролюбивее произносит Миша, даже растягивая губы в пугающем подобии улыбки, — Почему студенты любят не всех своих одногруппников? Андрей фыркает еле слышно, проглатывает остатки пончика. Миша уже догадался, что следующей частью этого спектакля должны быть облизанные пальцы, но настаёт очередь Андрея замереть в ожидании подставы. — Эссе, минимум на три страницы, — Миша отходит к столу, опускается с кайфом в преподавательское кресло, выуживает наушники из кармана и затыкает уши, чтобы не слышать огорчённые стоны и взывания к милосердию, — Тема и план на доске, час до конца занятия, всем неуд, кто не успеет. Благодарить можно напрямую Андрея Князева. *** Остаток рабочего дня летит, как реактивный, и это не может не радовать. На душе тепло, ведь отомстить удалось — Андрею и подзатыльников, и выговоров, и призывов перестать творить хуйню от одногруппников прилетело. Сам Андрей ещё на занятии помрачнел, но потом стрельнул у девчонок листочки и ручку и даже воодушевлённо строчил что-то весь оставшийся час. Руки он не мыл принципиально, видимо, и шоколадные отпечатки пальцев так и остались на его работе. Это просто сюр какой-то, вот если бы Миша позволил себе, будучи студентом, сдать такое профессору на проверку, то его бы отчислили тем же днём. По факту все преподаватели только и ждут, когда отправят Князева в нокаут. В преподавательской косточки этому заёбушку перемываются с такой регулярностью, что у Миши уже глаз дёргается от одной фамилии. Хорошо ещё, что Миша просто предметник, а то вот так попался бы в подопечные этот Андрюша… кому-то не повезло. После позднего обеда Миша расслабляется. Он даже прогуливается немного по району, подставляет лицо холодному осеннему солнышку, а когда прикрывает глаза, снова видит перед собой эту шкодливую лыбу. Пончик, блять. Миша тихо смеётся себе под нос, вспоминая андреевы выкрутасы с шоколадом и дыркой, а ещё, что самое ужасное, больше не сердится. Вот так всегда — в моменте Андрей будто красная тряпка, распаляет так, что пар из ушей, а потом в голове его ржач, безобидный так-то вообще, лучики в уголках голубых глаз. Всё это так… непонятно, замысловато, путанно — ну не ощущается Андрей злостным отморозком. У него это что-то другое, что-то вычурное, выёбистое, но беззлобное в то же время. Никогда он не унижает, не обижает, даже если подкалывает сокурсников, то аккуратно, тонко. Не дурак, в общем, не дебила кусок, но целенаправленно выставляет себя в этом свете. Шут. Сам задал эту всю писанину — сам теперь сиди, разбирай. Миша усаживается поуютней в пустой преподавательской, пока у коллег последние пары, двигает к себе поближе вазу с конфетами. Надо бы тоже в общаг что-нибудь принести, а то он всё потребляет и потребляет, но коллеги, в большинстве своём женского пола, не ругаются — только улыбаются и подкармливают. Хорошо, в целом, относятся к новичку, подбадривают. Миша делает смачный глоток крепкого чёрного чая, берёт первую попавшуюся тетрадь на проверку, пытается вникнуть, но из-под стопки нормальных работ выглядывают те самые ободранные листы в шоколаде. Он борется с самим собой ещё минутку, пытаясь доказать, что ему похрен вообще, и что Андрей такой же обычный студент, как все, но любопытство уже прожигает нутро. «Сочинение как я провёл среду» Сука, ну естественно. Будет Князев стараться хоть что-то дельное исполнить? Хоть загуглил бы, как остальные сделали, скатал бы что по теме. Нет. «На пары я не ходил. Утром так хотелось дрочить, что яйцы не давали встать с кровати. Потратил слишком много времени, решил остаться дома, а ещё рука заболела от напрежения…» Закинув в рот очередную шоколадно-ореховую дозу, Миша уже собирается скомкать этот бред и выбросить, пока никто не увидел, но взгляд чисто случайно зацепляется за ещё одну строчку. «У него был такой огромный красивый хуй что я сразу упал на колени…» От осознания, о чём идёт речь в этом блядском любовном послании, по спине бежит холодок, а потом резко бросает в жар — Миша, конечно, догадывался, что Андрею всё с ним понравилось, но чтоб настолько. «На вкус он тоже ахуенный, сосал бы вечность, но не дали. За что он так со мной поступил? Хотя презнаюсь когда он схватил меня за волосы я чуть не кончил. Теперь постаянно об этом думаю, вот бы он ещё что не будь со мной вытварил своими сильными руками. Его руки на моей заднице, или на шее, или на запястьях…» Эти самые руки дрожат, и Миша прикрывает глаза, стараясь перевести дыхание. И какого чёрта вообще это кривая бездарная эротическая фантазия вызывает у него такую бурную реакцию? Хотя, понятно, какого — оно же вот, прямо за закрытыми веками, ещё так свежо, что в нос ударяет фантомный запах клубничной смазки. Воображение вовремя подкидывает упругие ягодицы, которые так сладко мять, горячую тесноту, красиво выгнутую спину, напрашивающуюся на поцелуи. Внезапно сюда же примешивается стыд — Андрей ведь даже не скрывает засосы, что на нём вчера выгрыз Миша, припёрся всего лишь в худи. Кому надо, тот всё увидит. «Я стонал от каждого толчка и если бы я только мог громче. Его член ощущался так идеально, мне казалось что я щас порвусь, но от этого ещё кайфовее. Мне так нравится когда я у него в плену и подставляюсь как безвольная шлюшка…» — Тук-тук, можно? — Нет! — выпаливает Миша, почти наворачиваясь со стула, как только видит ту самую шлюшку у робко приоткрытой двери. Андрей заинтересованно осматривает Мишу всего, замечает в его руках своё эссе, облизывается и принимает решение прошмыгнуть в кабинет. В паху тяжелеет так, что Миша боится даже поёрзать — выдаст себя в ту же секунду. Дверь закрывается на ключ, ключ исчезает в переднем кармане джинс. Пиздец. И кто из них ещё у кого в плену?