Не было, не было нас

Маленькие тёмные коридорчики всё же заканчиваются, и приходится притормозить в последнем перед общим холлом закуточке. Пространство вокруг оживает — студенты выплывают из аудиторий, ржут, щебечут в предвкушении свободы. Андрей прислоняется затылком к стене, лыбится взбалмошно, растрёпанный весь, загнанный, но и Миша сейчас наверняка примерно такой же. Как же странно всё это, нелепо даже. На языке вертится «словно ему снова лет двадцать», но с этого Миша кривится — звучит слишком по-старчески. Он всё ещё посмеивается, когда ловит на себе непривычно тёплый взгляд, и понимает, что это подстава, трындец. Теперь Андрей точно знает, что Мише с ним ещё и весело. — Прокатишь? — Андрей кивает на шлем и заигрывающе вскидывает одну бровь, а Мише уже по приколу стало осаживать этого наглеца, поэтому сначала он фыркает: — Ещё чего! На лице у Андрея появляется что-то такое, что до этого момента Миша ещё не замечал, кажется. Уголки губ вздрагивают и ползут вниз, хоть Андрей и пытается сохранить беспечную лыбу, и глаза гаснут. Выглядит так, словно даже такие непрошибаемые и беспринципные тоже очень даже умеют мириться с печальной реальностью. Словно и у Андрея бывают несбыточные мечты, словно и для него не всё возможно, даже если хотеть отчаянно и настырно. В животе закручивается узел, и до того неприятный, что Миша мимолётно хмурится — не нравится ему, когда так, не любит он, когда приходится принимать всё, как есть. И Андрею это тоже совсем не идёт. — Да шучу, ё-моё, — ткнув Андрея указательным пальцем под рёбра, уже более миролюбиво произносит Миша, — Покатаю. Только без палева, понимаешь, да? Беги пока до Пятёрочки. За ней парковка, там встретимся. Воодушевлённый, Андрей подпрыгивает на месте и улетает в заданном направлении. Вот ведь вечный двигатель, ускорители у него что ли в одно место вставлены? Миша же, совсем наоборот, сначала оглядывает себя всего, поправляет волосы, протирает губы тыльной стороной ладони, как будто на них могли остаться следы недавних поцелуев. Никто ничего не видел, камеры у них тут тоже установлены только у входа, да у актового зала — доказательств никаких нет — а ощущается так, будто на лбу написано. «Я совращаю студентов» «Я занимаюсь непотребством прямо в святая святых преподавательской» «Я нисколечко не сожалею о содеянном» Миша степенно тащится мимо поста охраны, обтекаемый студентами, и думает о том, что это же ему вовсе неинтересно на самом деле. Не было никогда и нет у него вот этой похабной мысли, типа, а не затащить ли ему в кровать кого помельче и потупее, а не воспользоваться ли ему положением и не склонить ли какую милую студенточку к отсосу за автограф в зачётке. Фу, дичь какая, и каким же наверняка мерзким он предстанет перед общественным судом, если что-то такое про него вскроется. И ведь не скажешь «да он сам первый начал», потому что ответственность лишь на нём, на взрослом, на главном. Но ведь и просто пожить, забив на всё, тоже хочется… Когда Миша подкатывает к точке встречи, наспех дожёвывающий шоколадку Андрей даже удивляется. Не верил, походу, до последнего, думал, что Миша его так отбрил куда подальше. Он поскорее усаживается сзади, такой внезапно объёмный из-за куртки, что Миша переживает, как он будет держаться, а потом ещё соображает про правила безопасности и передаёт Андрею свой шлем. — Да ну нафиг, куда? — Андрей ржёт и отнекивается, и Миша с силой сам напяливает шлем на эту вечно воображающую из себя голову. Туда, бля, дебила кусок, и нахрена Миша только на это всё подписался. Вот ему что, совсем заняться нечем? Так-то на самом деле и нечем, в съёмной квартире одиноко и холодно, и компа игрового нет, и общается в последнее время Миша только с этим вот Князевым. Так что ладно, хрен со всем, погоняют и разойдутся, чего в этом такого? Оказывается, это тоже та ещё ловушка для свободных и самую малость соскучившихся по человеческому теплу людей. Ощущение скорости, хоть с навязавшимся нажопником Миша всё равно осторожничает, свободы, хоть в этот конкретный раз Мишу стискивают в крепких объятиях, жизни, потому что обостряются органы чувств и замораживаются в башке тараканчики. Это всё Мише всегда было особенно по кайфу. Адреналин в малых дозах, уединение, пустота в голове. Ветер в волосах, хотя конкретно в этот раз осенний ветер так задувает в уши, что после часа покатушек Миша перестаёт их чувствовать вообще. Отвык без шлема-то, даже и не подумал. Зато Андрей в полном щенячьем восторге. Когда Миша заворачивает по памяти к андрееву дому, притормаживает наконец и глушит мотор, молчаливо оповещая, что на этом всё, Андрей первым делом вжимается в своего водителя всем собой ещё сильнее. Может быть, это такое «вау, спасибо», может быть, это прилив любви, а может, намёк на то, что его это всё возбуждает. Будь Мише восемнадцать, он бы тоже обкончался от одного факта, что его так офигенно подвезли до дома. Мужик подвёз, который нравится, который отвечает взаимностью. Чёрт, да будь у Миши такая простая задорная юность, всё бы вообще случилось иначе. Он трясёт головой, прогоняя непрошеные мрачные мысли и разгоняя хоть немного кровь, хотя ушам, наверное, уже ничто не поможет. — Кайф, — торжественно заявляет Андрей, спрыгнув наконец на тротуар и показавшись из шлема. Его волосы слегка взмокли, смялись и спутались, и выглядит это всё до того мило, что Миша еле с этим справляется и давит улыбку ещё на этапе зародыша — нечего тут демонстрировать свою привязанность, ни к чему хорошему это не приведёт, учитывая тот факт, что им крайне необходимо внести ясность в их… как бы это всё назвать? Отношения. Жалко пацана расстраивать, особенно когда он такой живой и сияющий. Эта неожиданная мягкость — это решение исполнить андрееву просьбу — выглядит сейчас как попытка сгладить удар, хотя казалось бы, да какая Мише вообще разница? Можно подумать, в первый раз придётся затронуть чьи-то там тонкие струны души — ну, бред. Никто никому ничего не обещал, не заикался даже. По факту Миша по всем фронтам в выгодном положении — потрахивает кого-то не обременённого жизненным опытом и мозгами, наслаждается, берёт, пока дают, как говорится. В случае чего соскочить может в любой момент. Вот только прям само нутро поднывает, будто гложет изнутри червячок — стрёмно это всё, стрёмно и принесёт за собой последствия. Негнущимися от холода пальцами Миша выковыривает сигарету, и Андрей тут же поддерживает, дымит чем-то своим электронным и сладким — стоит здесь. Не прощается. — Может, зайдёшь? — Андрей звучит легко и непринуждённо, смотрит в сторону, куда-то мимо мишиной макушки, но Миша будто видит искорки, что Андрей выпускает в пространство от волнения, — Ну там, на чай. — Чего ты от меня хочешь? — как можно ровнее выдаёт Миша, прищуривается, затягивается подольше ради собственного успокоения. Ни разу не удивлённый Андрей по-театральному возводит глаза к небу и смеётся: — Ну, торта у тебя с собой нет, так что, судя по всему, я хочу просто компанию. — Я имею в виду вообще, — Миша слышит, как ожесточается его голос — хочется нормального разговора, без надоевшего вечного цирка — и Андрей на автомате начинает выделываться. Он пускает колечки из дыма, кривые, жидкие и вообще слабо напоминающие нужную форму, но делает это так увлечённо, словно от этого сейчас зависит всё. Понятно, что он снова нарывается и пытается вывести на эмоции, но совершенно непонятно, нахуя. Что это за игры такие, что за патологическое стремление поебать кому-то извилины, когда можно было бы разобраться со всем по-взрослому и даже, может быть, поебать друг друга — тоже всё прояснив и по-взрослому. Осознав, что Андрей не врубается в серьёзность этого разговора, Миша продолжает сам: — Мне твои выходки, Андрей, нахуй не всрались. Если у тебя по планам бесконечное мозгоёбство с моим участием, то, я клянусь, ё-моё, я не пизжу, это закончится травмоопасно, — и наконец-то встречается взглядом с застывшим на секунду Андреем. В этот момент Мише кажется, что да, пацан не настолько уж тупой и не настолько уж отбитый, что он сейчас кивнёт, как маленький мамкин бизнесмен, протянет руку и скажет что-нибудь вроде «конечно, Михаил Юрьевич, мы сделаем всё возможное», но тишина давит, и отстранённость Андрея, хоть и наигранная, начинает бесить. — Или ты ведёшь себя адекватно, — произносит Миша, — Не пошлишь на моих занятиях, не подкатываешь при всех, не выводишь меня, — и бросает окурок, придавливая ботинком, в знак того, что перекур заканчивается, — Или я больше с тобой не сюсюкаюсь. И никакого чая у нас с тобой, в таком случае, не будет. Ты понял? Андрей выбирает тактику тотального игнора, и Миша мысленно сплёвывает на это всё — да пошёл он нахуй. Разговаривать ещё с долбоёбами, объяснять что-то. Потерянный, походу, от мамки отбитый, протестант, бунтарь ебаный, одна дичь на уме. Не мишина проблема и не станет его проблемой. — Ну Вы и надушнили, Михаил Юрьевич, нормально же всё было! — последнее, что кричит уже в спину Андрей, и Миша самым мощным усилием воли отговаривает себя кинуть пиздюку фак на прощание. *** Как же богаты преподавательские дни на события, это ж шизануться просто. Впрягаясь в эту всю мишуру, переезжая в этот городишко, Миша представлял себе совсем другое состояние души. Как минимум здесь должно быть спокойно, глухо и уныло, но оно вот прям с самого начала учебного года не так. Каждый день на этой неделе даётся Мише с трудом. Мало того, что после разговора с Князевым не меняется ровным счётом ничего, так ещё и простуда доканывает. Миша шмыгает носом все занятия, старательно держит открытыми отёкшие глаза и считает дни до субботы. Накатался, бля, а виновник этих непредусмотрительных катаний ещё и льёт, и льёт масла в огонь, на каждый мишин чих заботливо отвечая: «Ой, господи помилуй!», «Не рассыпьтесь!» или «Михаил Юрьевич, аккуратнее! В Вашем-то возрасте…» Миша зыркает на Андрея потяжелее, повыразительнее, а тот только ёрзает, хлопает ресничками и себе под нос бормочет «Ну а что, я переживаю», и ведь не выгонишь его — нет состава преступления, есть только перманентное, необъяснимо быстро растущее раздражение. К концу недели градус изнеможения достигает наивысшей отметки, поэтому в пятницу Миша не собирается задерживаться на рабочем месте ни секунды. Он заскакивает в преподавательскую, как всегда, за пожитками, а там целое собрание — гул стоит от возмущений, беременная математичка плачет, да и вообще вся женская половина состава в максимально подавленном состоянии. Информатик басит: «Пусть извиняется публично за такое гадство!», и Миша ныряет прямиком к своей самой сердечной подружке — прекрасной преподавательнице литературы, Светлане Николаевне: — Что случилось тут, ё-моё? — Да как что, опять этот Князев, — с горечью выдыхает Светлана Николаевна и кивает на монитор их общего компьютера, — Вот, полюбуйтесь. Сказать, что Миша охреневает до луны и обратно — это ничего не сказать. Во-первых, он и не догадывался, что у вуза есть своё «Подслушано», где студенты активно обмусоливают их каждый пук, а во-вторых, это, конечно, крайний пост. Десять прикреплённых картинок, десять тетрадных карикатур на профессоров, да ещё каких. Заблёвывающая всё вокруг математичка. Угловатый и дёрганый физик с выпуклыми донельзя глазами и шнуром, проходящим прямо от розетки до его задницы. Светлана Николаевна, лобызающаяся с портретом Льва Толстого. Михаил Юрьевич, само собой, со всей страстью и нежностью вытрахивающий свой мотоцикл. Миша прикрывает лицо ладонью — не знает, то ли ржать, то ли поддержать коллег. Рисунки просто ебейшие, другого слова и не подберёшь, но, разумеется, абсолютно непростительные. Учитывая, что Князев и так их всех заколебал в край, дело точно до самого ректора пойдёт, а там и до отчисления недолго останется. — Ну, подождите, коллеги, — начинает самая сердобольная и самая возрастная Ирина Степановна - русичка, — Что же мы сразу на мальчика накидываемся, без суда, без разбора? Подписи ведь его нигде не стоит! Может, не Князев это? — Да точно Князев! — информатик горланит, и Миша косится обратно в экран — ну понятно, он же там дрочащим на экселевскую таблицу изображён, — Все знают, что он рисует! Прямо на занятиях, между прочим, не скрываясь! — Точно-точно, и студенты там в комментариях его уже хвалят! — с воплями добавляет физик, и Миша думает, ё-моё, а глаза-то у него и правда вштыренные, будто он не под электричеством, а под чем пожёстче, — И вообще, это тот случай, когда и не нужны никакие доказательства! — Гнать его надо! — припечатывает информатик, — Сколько ещё будем терпеть?! Едва заметно вздохнув, Миша переводит взгляд на Светлану Николаевну, а та лишь сокрушённо покачивает головой — ей тревожно, досадно, но вовсе не из-за карикатуры, кажется. Миша тоже подхватывает её скорбь, опускаясь рядом на свободный стул. Неужели всё, неужели вот так Андрей и вылетит? Неужели ему это всё так сильно побоку, что до такой степени ни стыда, ни совести? А поступал-то нахрена тогда, над людьми издеваться? — Вы поговорите с ним, Михаил Юрьевич, — Светлана Николаевна шепчет на ухо, осторожно накрывая ладонью мишину руку, — Вы у нас к молодёжи всех ближе. Вас-то он послушает. Ох, если бы они только знали, насколько Миша к этой молодёжи близок. И насколько Андрей Князев непробиваемо тугоухий.