Сильвестр

Когда дверь в зал «Белого Лотоса», буддийской школы восточных единоборств, мягко скрипнула, воздух внутри дрогнул, будто от внезапного порыва ветра. На пороге стоял юноша — высокий, стройный, с чертами лица столь утончёнными, что многие из присутствующих, не взглянув как следует, приняли его за девушку. На нём был длинный чёрный плащ, по краям которого струился мягкий блеск ткани. Волосы — густые, цвета вороньего крыла, слегка вьющиеся, спадали на плечи, обрамляя лицо с тонкими, почти женственными линиями и глазами цвета тёмного янтаря. Свет от лампад и свечей, падавших на бронзовую статую Будды, возвышавшуюся в центре, на алтаре у дальней стены, отражался в его коже — белой, как фарфор, и оттого нереальной на фоне деревянных стен зала. Взгляд юноши был тих, насторожен, но в глубине этих карих глаз горел свет — смесь смущения, решимости и внутренней боли. Распорядок в "Белом Лотосе" был строго регламентирован: сначала - медитация, потом - отработка новых ударов и защитных блоков, затем - спарринг, тренировочные бои под руководством Наставника, в конце - снова медитация, душ. Ученики, сидевшие в позах лотоса, один за другим повернули головы. Кто-то фыркнул, кто-то улыбнулся. — Здесь только для мужчин, — раздался насмешливый голос. — Поищи себе женскую школу, девочка. Юноша, будто ожидавший этих слов, чуть склонил голову. Его голос, когда он заговорил, был мягким, но отчётливо звенящим, словно натянутая тетива: — Я мужчина. Мне двадцать один год. И зовут меня Сильвестр. Молчание, как натянутая струна. Лишь дыхание — ровное, многоголосое, как шум прибоя. Наставник, седой монах с проницательными глазами, одетый в коричнево-жёлтое кимоно, прищурился, чуть заметно кивнул Давиду — своему старшему ученику. — Пойдём в раздевалку, — сказал тот Сильвестру, вставая. — Я подберу тебе кимоно. Их взгляды встретились. Давид, привыкший судить людей по движению и дыханию, оценивать их по мышечной массе и грубости рук, вдруг ощутил странный толчок где-то в глубине грудной клетки. Он увидел этом юноше странную силу — не физическую, но внутреннюю, как пламя, которое не видно, пока не вдохнёшь его жар. Это была не просто телесная сила, исходящая от него, а нечто иное — плотное, магнитное, воспринимаемое на духовном, качественно другом уровне. С этого дня Сильвестр стал частью школы. Его появление долго будоражило умы. Шепотки, косые взгляды, усмешки за спиной. Его тонкие, с изящными длинными пальцами руки, казалось, были созданы для гитары или пера, а не для захватов и ударов. Его тело, гибкое и стройное, в белом кимоно выглядело еще более хрупким, почти эфемерным. Волосы, длинные и волнистые, собранные в пучок на затылке, придавали ему дополнительный шарм. Внешность этого странного юноши долго оставалась темой шёпота и косых взглядов. Некоторые ученики не могли избавиться от неловкости, видя, как он завязывает пояс, или как его тонкие руки сжимают древко посоха. Но в тренировках он не искал поблажек. Падал на жесткие татами, шумно выдыхая, и поднимался, стиснув тонкие губы. Снова вставал. Ошибался — и опять пробовал. Когда его тонкие руки и неокрепшие ноги дрожали от усталости, Сильвестр просто кланялся бронзовому Будде, восседавшему в позе лотоса на алтаре, и продолжал тренировку до тех пор, пока Наставник не приказывал остановиться. Выносливость этого юноши поражала и вызывала уважение. Наставник наблюдал молча. Он видел в Сильвестре то, чего другие не замечали: железо под шёлком, решимость под смирением. Давид, со временем ставший его другом, иногда ловил себя на мысли, что этот странный, слишком красивый юноша будто бы несёт в себе что-то древнее, как воспоминание о давней битве или молитве. После тренировки Сильвестр, как и прежде, одевался преимущественно в чёрное — не из гордости, не из позы, а потому что этот цвет лучше всего соответствовал его душе. Он говорил редко, но его присутствие ощущалось, как тихий аккорд, не покидающий ума после затихшей мелодии. Так в «Белом Лотосе» появился тот, кого сначала приняли за тень, — а со временем узнали, что это был свет. Свет - под толстым слоем мирской грязи, от которой он тщетно пытался избавиться. Давид, по воле наставника ставший напарником Сильвестра, сначала относился к нему, как и другие, с прохладной снисходительностью. Но неделя за неделей эта снисходительность таяла, как весенний снег под внезапным солнцем. Он видел, как оттачивается каждое движение Сильвестра, как из неуклюжей куклы он превращается в идеального бойца — плавного, точного, неожиданного. Его стиль был лишен грубой силы Давида; это был танец, смертоносный и прекрасный, где главным оружием была скорость, гибкость и безжалостная точность. Однажды, после особенно изматывающей тренировки, они остались в зале вдвоем. Солнце уже село, залив зал багровыми сумерками. Сильвестр, сняв кимоно, остался в простых черных штанах. Его фарфоровая кожа лоснилась потом, на ней проступали свежие синяки — фиолетовые и лиловые пятна на белизне. Он стоял у окна, его темные волосы сливались с наступающей ночью, и только торс, худощавый, но с прорисовавшимися мышцами, был освещен последним лучом. — Покажи, — хрипло сказал Давид, подходя и касаясь пальцами свежего кровоподтека на ребре Сильвестра. Тот вздрогнул, но не отстранился. Его карие глаза, огромные в полумраке, уставились на Давида. — Неужели тебя это заботит? Голос его был тише шелеста листвы. Вместо ответа Давид наклонился и прижался губами к синяку. Горячая, соленая кожа, учащенный пульс под ней. Сильвестр ахнул, его пальцы впились в могучие плечи Давида не то чтобы отталкивая, а ища опоры. — Ты… как будто сошел с полотна какого-то старого, порочного мастера, — прошептал Давид, перемещая губы к ключице, ощущая под языком ее хрупкий изгиб. — Прекрасный и тревожный. — А ты… как земля, — ответил Сильвестр, запрокидывая голову, обнажая горло. — Грубый и настоящий. Больше слов не было. Давид с силой, которой боялся, но не мог сдержать, прижал его к прохладной стене. Их тела столкнулись — мускулистая, загорелая мощь и гибкая, бледная стройность. Грубость Давида встречалась с плавной податливостью Сильвестра, но в этой податливости была своя сила. Длинные ноги обвились вокруг бедер Давида, тонкие пальцы впились в его коротко стриженные волосы. Это был не просто поцелуй. Это было сражение и капитуляция одновременно. Вкус Сильвестра — прохладный, с горьковатым привкусом полыни и сладостью запретного плода. Звук его прерывистого дыхания, похожий на шепот молитвы на забытом языке. Давид срывал с него остатки одежды, и его грубые, покрытые мозолями ладони скользили по безупречно гладкой коже, оставляя на ней невидимые следы обладания. Когда не осталось преград, Сильвестр, глядя прямо в глаза Давиду, прошептал: — Я не сломлюсь. И Давид поверил. Он освободил юношу от штанов, под которыми не было нижнего белья, и замер, разглядывая, с восхищением, узкие бёдра, гладко выбритые лобок и промежность, слегка подрагивающий, возбуждающийся член, наполняющиеся силой яички, похожие на плоды экзотического растения, которые хотелось целовать, лобызать, наслаждаться их ароматом и тонким вкусом. Сильвестр улыбнулся, наблюдая за своим спарринг-партнером. Давид встал перед ним на колени, обхватил сильными руками и притянул к себе, касаясь пальцами упругих ягодиц, после чего лизнул языком сначала одно яичко, потом второе, а затем его губы, обнажая крайнюю плоть, обхватили головку члена, ставшую красной от напряжения. Язык Давида слизал выступившие капельки и принялся хозяйничать по гладкой, сколькой поверхности. Когда Сильвестр уже готов был кончить, его напарник остановился. Развернув юношу спиной к себе, Давид обильно смочил свои пальцы слюной и запустил их в анальное отверствие Сильвестра, касаясь нежной дыроки и массируя её, аккуратно запуская внутрь сначала один палец, потом второй, стараясь не делать больно. Парень тихо стонал, подаваясь навстречу партнеру. А тот, действуя довольно умело, растягивал тонкую кожу, следя за поведением юноши. Тот не сопротивлялся и Давид вошел в него с тихим стоном, не сдерживая больше своей силы. Сильвестр принял его всего, без остатка, молодое тело, гибкое как ива, подстраиваясь, обволакивая, принимая. Его глухие стоны, приглушаемые губами Давида, были слаще любой музыки. Сильвестр был прохладным как мрамор, но внутри — пылающим как вулкан. Давид, привыкший к простым и ясным вещам, терял рассудок в этом вихре противоположностей. Он держал в объятиях и хрупкость, и несгибаемую волю, и невинность, и древнюю, как мир, чувственность. Пальцы его руки нашли возбужденный член юноши и начали медленно, осторожно, но с нарастающей скоростью, мастурбировать его. Хоть это и редко бывает в подобных случаях, но Давиду и Сильвестру удалось получить оргазм практически одновременно. Юноша вскрикнул, изливаясь в подставленную ладонь, по его белому, гладкому телу пробежала дрожь наслаждения, и в этот самый момент его напарник зарычал, обильно кончая. Позже, когда сумерки сгустились в ночь, они лежали на разбросанных на полу матах. Сильвестр, прижался спиной к горячей груди Давида, его темные волосы разметались по сильным рукам старшего ученика. — Почему ты здесь? — тихо спросил Давид, обнимая его за тонкий, еще влажный от пота стан. — Зачем тебе все это? Ты… другой. Ты не создан для грубости этого мира. Сильвестр повернул голову, и в темноте его глаза все еще светились тем самым тихим огнем. — Самые прекрасные вещи, Давид, часто рождаются в грубости. Алмаз — в угольной породе. Лотос — в грязи. Я пришел сюда не для того, чтобы спрятаться от мира. Я пришел, чтобы найти в себе силу, чтобы существовать в нем, не разбившись. Он помолчал, а потом добавил еще тише, почти шепотом: — И чтобы найти того, кто не побоится прикоснуться к этой красоте, зная, что она может обжечь. Давид притянул его к себе, чувствуя, как под его пальцами бьется сердце — трепетное, но стойкое. Он понимал, что с этого момента его мир, состоящий из четких линий и незыблемых правил, рухнул. На его месте осталось только это — тревожное, прекрасное и бесконечно хрупкое существо в его руках, которое он поклялся себе защищать не только от других, но и от собственной грубой силы. Ибо в своих пальцах он держал не просто юношу. Он держал загадку, свет, пробивающийся сквозь тьму, и обещание боли и наслаждения, навеки сплетенных воедино.