Сильвестр

Сильвестр Всё хорошее рано или поздно заканчивается. Пастухову нужно было возвращаться обратно к Гусейнову. Уезжая из квартиры Давида на такси, он вспоминал его слова, которые грели душу. — Езжай к своему сутенёру и скажи, что я готов выкупить тебя. Хватит! Я ещё доберусь до этой мрази, но не сейчас. Он не прост, и нужно обдумать всё, прежде чем что-то делать. Как только узнаешь сумму, езжай обратно. Я не собираюсь тебя с кем-то делить! Это хорошо. Неужели сегодня всё закончится? Надо только сказать это Гусейнову, и тот отпустит. Да! Отпустит, пусть и придётся выложить некую сумму. Но что Давид говорил насчёт расправы над Гусейновым? В планах у юноши было побыстрей поговорить с сутенёром про выкуп, поэтому ехать и переодеваться не было смысла, но поверх костюма он все же накинул на себя ветровку Давида. Таксисту было наплевать в чем одет его клиент, а по городу в таком виде Сильвестр рассекать не собирался. Сильвестр не боялся ехать к сутенёру один; всё же не мальчик-колокольчик. Дачный поселок, где обитал Вагиф, был закрыт от людских глаз. В начале сентября тепло, и, ещё находясь у Давида, Силь позвонил на сотовый Гусейнову и убедился, что тот находится именно на даче. Может ли случиться что-то плохое субботним днём? Всё ужасное обычно случается ночью. Светящийся от надежды, юноша подъехал к воротам дачного посёлка отпустив таксиста. Дача Гусейнова находился недалеко. Возле высокого забора у дома стояли дорогие тачки, в доме звучала музыка и грубый мужицкий смех. Что там происходит? Сильвестр несмело позвонил в звонок металлической калитки в заборе. Он вздрогнул, когда калитка открылась с противным, скрежесчатым звуком. Гусейнов с пьяной улыбкой на губах сально окинул взглядом испуганного юношу в латексных штанах, в котором тот был на концерте. — Добрый день, блядища! Он схватил Сильвестра за запястье, втягивая внутрь двора. Смех разом смолк. Возле стола с рюмками в руках стояли те, кого принято было называть "братвой". — Вот братва! – Вагиф с силой толкнул юношу ближе к мужикам. Тот, пролетев какое-то расстояние, споткнулся и упал прямо у ног одного из "малиновых пиджаков". — Шлюха моя сама пожаловала! Да ещё и в таком прикиде! Баб не надо вызванивать! У него дырка зачётная, все хуи примет! — А ну как не сможет?! – загоготал один из бритых. — Пасть есть! Сгодится и она! – весело парировал Вагиф. — Вагиф!! Нет!! За меня дадут откупные! Я поэтому и приехал! – закричал парень, отползая от ржущих бандитов. Расстегнутая ветровка спала с Сильвестра. — Ты – моя шлюха! Моя игрушка! Захочу пополам сломаю, тварь неблагодарная! Я тебя, суку, от зоны отмазал! Кто за тебя заплатит? Баран твой ёбаный, что тебя покупает?! Ты проститутка не стоишь и ломаного гроша! Но у твоего ебаря всё равно денег не хватит! – надрываясь, орал покрасневший Гусейнов. – Парни, тащите шлюху в дом! Начинается веселье... Всё, что помнил Сильвестр, это то, как его схватили несколько рук, таща в дом. Кричать бесполезно, не то время и не те люди, чтобы им мешать. — Мама!! – истошно крикнул Силь, тогда один из бандитов шлёпнул по губам юноши, ударом ладони отправив того на дощатый пол. — Ша! Лева, погоди! Ротик не порти шлюшке, ему ещё работать губешками! — Руки шлюхе привяжите! Не люблю, когда граблями машут! Его схватили за руки и за ноги, забросив на широкую кровать. На периферии сознания Сильв почувствовал, как на его запястьях щёлкнули наручники. Костюм Сильвы легко разъехался от напора лезвия ножа. Костюм стягивают как кожуру с сардельки. — Какая краля! А ведь если намазюкается – от бабы и не отличишь! — Нет!! – Сильва попытался вырваться, но опять получил ладонью по уже расквашенным губам. Лица пятерых мужиков слились в одно белое пятно, расплываясь в глазах от слёз. — Смажь ему жопу, а то хуй так сломать можно!! Голоса тоже похожи. Руки закованы наручниками спереди, стальные браслеты давят. — Давай на двоих его выебем? – доносится сверху мужской предвкушающий голос. — Да не надо! Мужики!! Ради бога!! – рыдает юноша, мысленно молясь богу. — Бога здесь нет! – ржет Вагиф. – Соси, тварь!! Его пока не трахают, зато перед носом пружинит мясистый хуй с вонючей залупой. Соси! Соси! Соси! "Соси, и, может быть, тебя отпустят!" – подначивает себя мысленно Сильвестр. Он открывает рот, пряча по возможности зубы, минет получался опытно. Ещё бы! Сейчас только закрыть глаза и абстрагироваться от всего, что тут происходит! Во рту солоно от мочи, хочется блевать, но тогда ему совсем не сдобровать. Вагиф рычит, размашисто трахая мальчишку в рот. — Ох, ебливая сука! – рычит ублюдок, спуская спему в горло Сильвестру. Когда рот освобождают, то юноша силится что-то сказать, но его бью по лицу кулаком. Глаз обжигает как огнём, затем его легко приподнимают, и кто-то ложится на постель под его тело. Сильву насаживают на член, второй мужик разводит ноги мальчишки, напористо вталкиваясь в уже занятый анус. С первого раза не получается, и елду протаскивают снова. — Мамочка!!! – срывается на визг Сильвестр. У уха слышится натуральное похрюкивание от удовольствия. Его анус горит, боль отзывается во всем теле, кто-то неглубоко проводит лезвием по животу, и он чувствует новую порцию боли, а затем тёплое на рассечённой коже. Юноша чувствует жжение на коже – это от сигарет. Он вытерпит! Не так уж.. Выродки о чем-то переговариваются, он не различает слов, члены исчезают, и Сильва не чувствует, кончили они или нет. Его переворачивают на живот, сильно раздвигая ягодицы. — Кулак хочу засунуть! – этот голос с акцентом, но не Вагифа. — Так он сдохнет от болевого шока! - а вот это уже Гусейнов. – Но да похуй! Он уже отработанный материал! На свалку вывезти и.. Кулак?? Кулак.. Но целый кулак не сможет войти в анус, это нереально, тогда кто-то просовывает туда пальцы, а затем уже и кулак. В следующую минуту его разрывает острой болью изнутри. Самая широкая часть руки, проходящая через сфинктер, приносит невыносимое болезненное ощущение. — Ма.. Давид.. – хрипит Сильвестр, кишки словно превращаются в кровавое месиво. Его изнутри пропускают на мясорубке. В глазах красные сполохи, боль сжимает кишки, кажется, что брюшину режут тупым лезвием. Что-то огромное проворачивается внутри, хлюпает, горячее бежит по голым ягодицам и ляжкам. — Господи..дай умереть, пожалуйста.. Боженька милосердный... Но тот, кому молится Сильва, либо не существует, либо просто не обращает внимания на покалеченную букашку. Он – глотка, пожирающая души. Ангелы сидят в канаве, как в песне Агаты Кристи, и злобно щерят зубастые окровавленные рты. Его соски щипают, мочевой пузырь не выдерживает, и юноша мочится на кровать. Вагифу знаком ощутимый запах дерьма – мальчишка обделался. Болевой шок достиг предела, и Сильвестр наконец улетает в блаженную темноту. Родители в его бреду кротко улыбаются, совсем как раньше.. И последнее, что он слышит, это: — Сука! Вагиф! Шлюха, кажется, кончается! Всё это время озверевшие бандиты, по очереди, снимали истязание парня на цифровую видеокамеру с высоким разрешением. Подобные фильмы, с реальными изнасилованиями и убийствами, на «черном рынке» стоили дороже, чем детская порнография и прочие извращения, вместе взятые.

***

Сильвестр пришёл в себя на обочине. Естественно, он не сразу понимает, где находится, от режущей боли невозможно подняться, Пастухов чувствует что-то мокрое под собой. На улице ещё светло, но сколько сейчас времени непонятно. Юноша смотрит в осеннее небо и не понимает, как ещё дышит. В брюшине больно, но всё, что он может, это беззвучно плакать. Вспоминается уж совсем тоскливое: однажды маленький Силь с мороженкой в руке шёл с родителями из магазина игрушек, и неожиданно его взгляд упал на собаку лежащую у тротуара. Вероятнее всего, серую псинку переехала машина, но она была всё ещё жива. Брюхо животного распоролось, рядом с ней лежала цепочка кишок. Собака уже не скулила, она просто смиренно смотрела на проходящих мимо людей полными предсмертной боли глазами. Наверное, она понимала: никто не поможет. Рожок мороженого выпал из руки мальчика, и он зашелся горестным плачем. Эта картина так и не исчезла из памяти уже повзрослевшего Сильвестра. Сейчас он, как эта сбитая собака, лежит на обочине, только кишок рядом не наблюдается. Кажется, он истекает кровью. Недалеко слышится визг тормозов, хлопает дверца машины. — Господи спаси и сохрани!! – слышится перепуганный вскрик женщины. Сильвестр дергается всем телом, когда до его лица дотрагиваются чьи-то прохладные пальцы. — Па-аш!! Парня в больницу надо!! Что это с ним такое? Кровь! — Не трогай! – доносится мужской бас. – Сейчас сам скорую вызову! Вдруг его трогать нельзя? — Не надо! – пересиливая боль шепчет юноша склонившейся над ним женщине. – Отвезите по адресу.. Я скажу.. Там есть доктор.. Связываться с ментами не хочется, а если вызовут скорую, то это неизбежно. Супружеская пара соглашается довезти парня до дома, который тот назвал. Пусть сами разбираются потом! — Куртку мою старую на сидение кинь, а то он всё перепачкает! – недовольно ворчит мужик. Он приподнимает отяжелевшее тело и ведёт Сильвестра к машине. Они едут, и Сильва снова ненадолго теряет сознание. Уже вечереет, у Давида в окне горит свет, а сотовый юноши где-то там, на даче. Наверное, тот звонил Пастухову. Мужик доводит его до нужного этажа и спешно ретируется. Больно нужны чужие проблемы! Довезли и ладно. Хотели ведь скорую вызвать, сам отказался! Сильвестр нажимает на звонок, согнувшись пополам. Дверь открывается, и в проеме появляется взволнованный Давид с телефоном в руке. — Силь! Наконец-то! Где ты был?? Я звонил! — Пусти! – хрипит Сильвестр, невидяще блуждая глазами с полопавшими капиллярами по лицу мужчины. – Давид.. Мне в ванную.. Ванная комната сбоку, совсем рядом, и, схватившись за живот, парень с трудом открывает дверь, падая на кафель. Давид приходит в себя, замечая промокшие сзади брюки юноши.

***

Дверь открыл Давид. Сначала на его лице было лишь удивление от ночного визита. Потом, в свете коридорной лампочки, он увидел. Увидел все. Его лицо стало маской леденящего ужаса. — Пусти... Давид... Мне в ванную... Сильвестр сделал шаг внутрь ванной комнаты, пошатнулся и рухнул на кафельный пол. Из его разорванной прямой кишки, сквозь остатки одежды, на чистый ковер Давида хлынула алая, почти черная кровь, смешанная с каловыми массами. Давид стоял над ним, парализованный. Он смотрел на это прекрасное, истерзанное тело, на эту изысканную красоту, растоптанную в грязь. И впервые в жизни он, сильный, несокрушимый ученик «Белого Лотоса», почувствовал себя абсолютно беспомощным. Тихий, прерывистый стон вырвался из его груди. — Сильва… Пастушонок… Что они с тобой сделали?.. Мысль о том, чтобы звонить в обычную скорую, даже не возникала. Давид знал это по рассказам Сильвестра и по своему опыту: вызов тут же уйдет в милицию, а оттуда — прямиком к Гарику Ленинаканскому и Вагифу. Они бы не успели даже начать лечение, как за Сильвестром уже приехали бы «гости». Давид, не целясь, набрал номер на своем кнопочном телефоне. —Юр… Срочно. Мой адрес. Приезжай, беда, — его голос был хриплым, лишенным интонаций. Юрка Столетов, старший ученик «Белого Лотоса», откликнулся без лишних вопросов. Он был военным медиком в недавнем прошлом, а теперь работал в частной клинике «Асклепий». Желтый микроавтобус с красным крестом и знаком змеи, обвивающей чашу, подъехал к дому Давида с пугающей оперативностью. Юрка и двое его коллег ворвались в квартиру. Они были не в белых, а в зелёных халатах, но в их движениях была та же собранность, что и в стойках бойцов. Давид молча указал на дверь ванной. Сильвестр лежал на кафегьном полу, в луже крови и нечистот, без сознания. Его дыхание было поверхностным и хрипящим. Избитое лицо было мертвенно-бледным, как и его нежная фарфоровая кожа, но теперь это была белизна смерти. Юрка опустился на колени, его лицо оставалось невозмутимым, профессиональным, но глаза сузились. — О, Боги… — прошептал один из его напарников, увидев масштабы травм. — Молчать. Работать, — отрезал Юрка. Он быстрыми, точными движениями начал оценку состояния, пока его помощники готовили капельницу и кислородную маску. — Множественные ножевые ранения, неглубокие, резаные. Ожоги от тушения сигарет. — Его голос был холодным докладом. Он осторожно перевернул тело Сильвестра, и его лицо исказилось от сдержанной ярости. — И основное… массивная травма прямой кишки, разрыв. Внутреннее кровотечение. Нужна срочная госпитализация и операция, пока не начался сепсис. Смотри, — он показал глазу на синеватые пятна, уже проступавшие на идеальной коже, — его не просто били. Его пытали. Системно. Санитары уложили Сильвестра на носилки, его хрупкое, изломанное тело казалось совсем детским на фоне их мощных фигур. Давид стоял в стороне, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он видел, как его Пастушонка, его хрупкую, тревожную красоту, уносили, как вещь, сломанную и выброшенную на свалку. Когда носилки скрылись в кузове микроавтобуса, Давид судорожно полез в карман за пачкой купюр — тех самых, что были собраны для выкупа. Он сунул их в карман халата Юрки. —Бери… на всё… Юрка Столетов резко обернулся. Он не взял деньги. Вместо этого он перехватил руку Давида и сжал ее с такой силой, что кости едва не хрустнули. Но в глазах старшего ученика не было гнева. Была суровая братская твердость. — Ты что, брат? — его голос прозвучал тихо, но весомо, как удар гонга в тишине зала. — Какие деньги? Ты, и он, и все мы… мы одно целое. «Белый Лотос». Его лепестки. Один за всех, и все за одного. Как у мушкетёров. Понял? Давид, оглушенный горем и яростью, мог только смотреть на него. — Свяжись с Наставником, — продолжил Юрка, отпуская его руку. — Собери наших старших. Нужно обсудить, что будем делать дальше. С этим, — он кивком головы указал в сторону микроавтобуса, — мы справимся. Это наша работа. Но теперь начинается другая история. Давид не нашел слов. Вся его буря эмоций, вся боль и беспомощность нашли выход в простом, почти инстинктивном жесте. Он сложил ладони вместе перед грудью, как делал перед началом и концом каждой тренировки, и склонил голову в глубоком, почтительном поклоне. Благодарность, доверие и клятва — все было в этом молчаливом жесте. Юрка Столетов, уже сидя в машине, ответил ему таким же поклоном. Затем дверь захлопнулась, и желтый микроавтобус резко тронулся с места, увозя с собой то, что осталось от Сильвестра Пастухова, и последнюю надежду Давида на мирное решение. Эта призрачная надежда растаяла, как дым от сигарет, которыми жгли тело юноши. Теперь оставался только один путь. Путь мести. Квартира Давида, обычно такая аскетичная и простая, наполнилась иным воздухом — густым, тяжелым, как расплавленный металл. Воздухом ожидания и решения. В центре комнаты, на единственной подушке, восседал Наставник Ямамото. Его седые волосы были убраны в строгий пучок, а лицо, испещренное морщинами-иероглифами прожитых лет и познаний, оставалось невозмутимым, как поверхность горного озера. Коричнево-желтое кимоно, его неизменная «броня», сливалось с сумраком комнаты. Вокруг, в позе сэйдза, застыли шестеро старших учеников. Седьмой, Юрка Столетов, был сейчас на передовой другого сражения — за жизнь Сильвестра. Возле статуэтки Будды тонкой струйкой поднимался дым сандалового благовония, но его сладковатый аромат не мог перебить запах крови, что еще витал в воздухе, и запах ярости, что исходил от собравшихся. Наставник дал знак рукой, и начался Совет. Говорили по очереди. Каждый, начиная и заканчивая свою речь, складывал ладони лодочкой у груди и склонялся в немом поклоне к учителю. И у всех на устах было одно и то же слово, выжженное в сознании картиной истерзанного тела их брата: — Отомстить! Они должны ответить за содеянное! — говорил один, и его кулаки сжимались до белизны костяшек. — Они осквернили не только его тело. Они осквернили саму идею нашего братства, — вторил другой, и в его глазах горел холодный огонь. — Он наш лепесток. Они его сломали. Мы не можем этого оставить безнаказанным, — отчеканивал третий. Наставник слушал. Только слушал. Его старые, проницательные глаза скользили по лицам учеников, читая в них боль, гнев и жажду справедливости. Его пальцы медленно, беззвучно перебирали деревянные чётки, будто отсчитывая такты всеобщего сердца. Когда высказался последний, шестой ученик, в комнате повисла звенящая тишина, прерываемая лишь потрескиванием тлеющей палочки. Все взгляды устремились к Ямамото. Он поднял глаза. Его голос был ровным, лишенным эмоций, с едва уловимым, певучим японским акцентом, что придавало его словам вес древней истины. — Будда не одобряет мести, — произнес он тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в сознании. — И я не одобряю. Ибо месть — это цепь, что приковывает душу к колесу страданий. Он сделал паузу, дав этим словам проникнуть в самые глубины их сердец. — Но мешать вам не буду. Каждый из нас кует свою карму, слой за слоем, как самурайский меч, катану. И каков будет этот меч — острым клинком справедливости или тупым орудием слепой ярости, — зависит только от каждого из вас. С этими словами Наставник плавно поднялся. Он сложил ладони и склонился в поклоне своим ученикам. Это был не знак одобрения. Это был знак отпущения. Он давал им свободу выбора, возлагая на них всю тяжесть ответственности за последствия. Но никто не двинулся с места. Никто не спешил расходиться. Они ждали. Словно каменные стражи, они ждали вести с поля боя, где сражался их седьмой брат. Звонок раздался около пяти утра, разорвав предрассветную тишину, как удар клинка. Давид схватил трубку. — Да? Голос Юрки в трубке был хриплым от усталости, но твердым, как гранит: — Операция была сложной. Очень. Но прошла успешно. Кровотечение остановили, разрыв ушили. Жизнь вне опасности. Теперь главное — чтобы не было заражения и он отошел от шока. Давид закрыл глаза, чувствуя, как камень сваливается с его души, оставляя после себя пустоту, которую тут же начала заполнять новая, холодная решимость. — Спасибо, брат, — прошептал он. И тут же добавил: — Здесь был Совет. Все старшие. И Наставник. Он не стал передавать слова Ямамото. Он просто сказал: — Решение принято. Из трубки донеслось тяжелое дыхание. Казалось, Юрка взвешивает что-то. Но его ответ был мгновенным и обточенным, как булыжник: — Я с вами. Месть. Это слово, короткое и безжалостное, повисло в воздухе квартиры, где еще пахло благовониями и кровью. Оно было и приговором, и клятвой. Лепестки «Белого Лотоса» сомкнулись. Теперь им предстояло стать сталью. Сильвестр. Частная клиника. Сплошное марево боли и больше ничего. Ему снился сон. Силь у кромки леса. Красиво. Тихо. Сильвестр всегда любил лес. Спокойно. Никого нет. Он запрокинул голову вверх. Небо голубое, ни единого облачка, ни одной птицы. Бутафория. Этот лес неживой, тот, кто сюда войдёт, уже не вернётся. В этом лесу пахнет смертью и покоем. Там они – бывшие люди, которые остались в нём навсегда. Надо только сделать шаг, и дальше уже ничего. Страшно. Лес зовет – ему нужна очередная душа. А может?.. Земля в лесу жирная, лес мертвый. — Пожалуйста.. Пожалуйста.. Вернись! Ты нужен мне, я без тебя никто. Слышишь? Давид. Это голос Давида. Сердце начинает биться, а ведь до этого юноша не чувствовал тела. Теперь же все больнее в груди, жарче. Сердце бьется, оно живо. Лес возмущённо шелестит ярко-зелёной бутафорской листвой. Силь бросается прочь от гиблого места, повторяя одно: Давид! — Да..вид..– шепчет пересохшими губами Сильвестр, медленно открывая глаза. Потолок над ним белый, наверное, все белое, чистое, как снег. А он грязный. Тихо пищит электронный прибор, следящий за жизненными показателями пациента. — Тш. Давид скоро придёт, он ушёл только недавно. Спи, малыш. Операция прошла успешно. Ты жив. Сильвестр узнает этот голос, немного поворачивая голову к мужчине. Юрий, он знает его по Школе. Юра хирург, он в белом стерильном халате, но под ним проглядывает нечто зелёное. Это, наверное, отличительный халат их больницы с эмблемой "Асклепия". — Вы.. Спасибо..– успокаивается юноша, тяжело вдыхая воздух. Дверь в палату тихо отворилась, и к больничной койке подошёл Давид. Его лицо прорезали непонятно откуда взявшиеся морщинки, глаза смотрят с тревогой, мужчина громко сглатывает. — Давай недолго, Давид. Мальчику нужен покой! – предупреждает Юрий, вставая со стула, уступая место Давиду. Юрий уходит. — Силь.. – Давид осторожно берёт холодную ладонь юноши в свою, согревая её теплом. Он подносит ее к губам, целуя каждый хрупкий палец парня. — Прости меня, прости, маленький! Это я тебя послал туда! К этим выродкам! Его губы трясутся, сейчас он не похож того сильного, волевого человека, которого знал Сильвестр. — Ты не виноват, не взд..умай винить себя в этом! – слабо шепчет юноша. – Я знаю, что не лучший человек в этой жизни, но разве я заслуживаю этого? Мы все, кто работает в этой сфере, заслуживаем? Помнишь, я тебе рассказывал про того мужика, которого толкнул и который в итоге умер? Давид молча кивнул головой. — Там нет моей вины. Так вышло. Я никого никогда не обижал, так за что? — Хороший мой, парень, они заплатят за это! Заплатят. — Смотрел как-то в "Мире животных". Так вот, там леопарды догнали буйвола или похожего животного, не помню. Он просто стоял, а они облепили его и откусывали куски мяса со спины. Потом он перевернулся от боли, думая, что так будет не больно, а они стали откусывать мясо с его живота.. — Малыш.. — Я – это животное. Давид, я не знал как мне повернуться, чтобы не было больно, когда этот кулак.. Сильвестр заплакал, и Давид прикусил губу до крови, чтобы самому хоть как-то сдержаться. Они все ответят за это! — Я наизнанку вывернусь, но отомщу. И пастушонок, прошу, не плачь, родной. Я рядом, не уйду, пожалуйста, поспи немного. Он не знал, как утешить несчастного парня. Не знал, что говорить в таких случаях, но твёрдо был уверен в одном – будет рядом и сделает всё, чтобы его ангелу стало полегче. Юрий Столетов видел много дерьма в своей жизни, и его судьба была чем-то схожа с судьбой покалеченного мальчишки. Пастухов будет восстанавливаться долго, и непонятно, чем отразится в будущем его травма. Могли быть неприятные последствия. Столетов, несмотря на хуевую обстановку в семье, старался учиться хорошо. — Кто плохо учится, попадает в ад! – шипел обезумевший отец белому как полотно ребёнку. – Ты хочешь попасть в ад, сынок? — Нет, папочка, не хочу! – испуганно пищал мальчишка, смотря полными слёз глазами на неуравновешенного психически больного отца. Последнее время он находился в психушке, и сын с матерью иногда ездили навещать его. — Я буду учиться хорошо! Честное слово, буду! И Юра учится. Давно нет родителей, и он уже взрослый, уравновешенный мужчина. Но может ли быть нормальным человек, если его отец был почти безумен? Причём открылось это далеко не сразу. Умный, симпатичный, внешне спокойный Столетов закончил медицинский, став хирургом. Теперь нужно применить свои навыки в какой-то мере во спасение души тех, кого он скоро будет "лечить". Да, добро в борьбе со злом пачкается, но как иначе? Однажды Столетов услышал такую фразу: "Убивший дракона, сам станет драконом ". Но раз по-другому в этом мире нельзя, то придётся лечить испорченные души своими методами.