Перед рассветом

      «Вдох-выдох, вдох-выдох. Ладно, Кэр, все у тебя получится, не может не получится. Давай же. Ради себя. Ради девочек. Ради Клауса».       — Бонни, это точно сработает?       Кэролайн не то чтобы не чувствует себя неспокойно, находясь в подозрительном помещении, заставленным стеклянными шкафами с фарфоровыми амулетами, ловцами снов и другой ведьмовский ерундой, но… Ощущает определенный дискомфорт. Даже несмотря на наличии подруги, которая сейчас что-то активно ищет в этих самых шкафах и даже пытается сохранять уверенность.       Пока Бонни шуршит склянками и травами, Кэролайн на мгновение прикрывает глаза, и вся ее напускная бравада рассыпалась пылью. Воспоминание о том дне, когда она узнала о смерти Клауса, ударило с новой силой.       Сначала она не поверила. Это же ложь, чей-то больной розыгрыш, очередная уловка. Клаус Майклсон не мог просто умереть. Не так. Не навсегда. Он ведь олицетворял собой вечность во плоти…       Но потом позвонила Хоуп и сломленный, отчаянный голос девочки, потерявшей все, заставил поверить: нет, это все правда. Следом пришла оглушающая тишина. Смерть Клауса, она была… неправильной. Примерно так описала ее себе Кэролайн. Словно незаконченная, оборванная на полуслове песня. Сколько раз она ловила себя на том, что инстинктивно ищет его в толпе прохожих? Ждет звонка, саркастичной записки, дурацкого рисунка. Ждет, что он, как и обещал, станет ее «последней любовью».       А вместо этого Клаус стал просто пеплом. Пустотой. Холодной дырой в груди, которую Кэролайн отчаянно пыталась заполнить школой, дочерьми, делами, но все не то, все не то.       Нет, она делала это не только ради Хоуп. И уж точно не ради приключений. Она делала это, потому что Клаус заслуживал другого финала. Да, он выбрал умереть ради дочери, но он заслуживал большего, чем ничего. Он заслуживал мира, покоя или, возможно… он заслуживал ее, Кэролайн. И она отказывалась принимать то, что он исчез навсегда.       Размышления Кэролайн прерывает голос Бонни, которая наконец вынырнула из-за стеллажа:       — Магия ведьм непредсказуема. Елена бы сказала, что все получится, но…       — Спасибо, ты меня утешила, подруга, — хмыкает Кэролайн, закатив глаза, а Бонни все-таки не сдерживает тихий смешок.       — Ты уверена?       «В том, что решаю ненадолго умереть? В том, что отправляюсь в потусторонний загробный мир? В том, что собираюсь вытащить оттуда человека, которого готова сжечь половина земного шара?       Нет-нет-нет, и еще раз…»       Только губы выдают бескомпромиссно-уверенное:       — Абсолютно.

***

      Темно. Это первое, что чувствует Кэролайн, когда осознает: ритуал все-таки сработал. Темно и жутко-жутко холодно, кажется, склизкие ледяные щупальца пробираются под самую кожу и колят там изнутри. Кэролайн приподнимает голову, осматриваясь, и понимает, что находится в месте, похожем на лес. По крайней мере. высоченные деревья здесь есть, а каблуки туфель сминают что-то похожее на траву. Только, кроме нее, здесь больше никого нет.       Очень хочется крикнуть банальное «Здесь есть кто-нибудь?», но Кэролайн героически сдерживается. Оглядывается по сторонам, понимая, что даже с вампирским зрением различить хоть что-то — задача затруднительная.       Может, Бонни ошиблась? Или она сама? Может, и нет этой никакой загробной жизни или, наоборот, там нет Клауса Майклсона, ведь он слишком хорош и для Ада, и для Рая? Быть может, он нашел Покой? А она сейчас разрывает его вечность, врываясь сюда со своим эгоистичным «Я не могу без тебя»? Быть может, она все еще та девочка-подросток, наивно спутавшаяся с Деймоном и верящая в чудеса?       Как вдруг на плечо Кэролайн опускается сильная, теплая — настоящая, Господи Боже! — ладонь. Несильно сжимает, — именно так, как ей нравилось, как она запомнила, когда Клаус как бы невзначай касался ее, брал за локоть, — и Кэролайн чувствует, как к горлу подкатываются слезы. Нет. Это бред. Такого просто не может быть. Ей снится-снится-снится…       — Любовь моя?       Нет, не снится. Ладно, голос, — но запахи сны так виртуозно передавать не умеют. Этот неповторимый запах сандала, краски и чего-то древнего, первородного.       — Клаус? — она поначалу не верит окончательно, обернуться пытается, чтобы убедится: это он, — однако Клаус, поддерживая ее за плечи сам резко поднимает с земли и поворачивает к себе.       Боже милостивый, дьявол всемогущий.       Это он. Это действительно он! Знакомые ямочки на щеках, немного кудрявые волосы, несмелая улыбка на губах и бездна щемяще-трогательного, теплого беспокойства в глазах. Судя по выражению лица, кажется, он хочет пошутить в своей манере, но не решается.       До Кэролайн доходит: это один из немногих случаев, когда она видит Клауса растерянным и — совсем чуточку — испуганным. Даже приятно как-то знать, что все эти немногие случаи происходили из-за нее.       — Скучал по мне?       — Ты ведь не?..       — Не дождешься. Зря ты, что ли, столько раз меня спасал, чтобы я по твою душеньку пришла? Да и вечеринки в стиле двадцатых здесь устраивать… Проблематично. Я так не согласна. Меня Бонни сюда отправила. Временно. Тебе пора домой, Клаус. Хоуп скучает. Очень сильно. Как и… Как и я. План уже готов. Смотри, — и демонстрирует ему лежащую на ладони монету — оплаченный долг.       — Узнаю свою девочку, — у Клауса в глазах черным огнем пляшут знакомые бесенята, отчего у Кэролайн по венам проходит живой, будоражащий огонь. Клаус был прав: приключения — ее стихия.       — Отдаем монету паромщику, а сами…       Клаус продолжает ее мысли так быстро, что Кэролайн едва не кашляет:       — Угоним лодку, чтобы выйти в мир живых. Гениально. Аларик уже пытался проделать подобное, когда попал сюда, но решил воспользоваться более скучным способам. Но нам-то веселье никогда не повредит, да?       — Не болтай, мистер первородный гибрид, не то умрешь во второй раз, — задорно усмехается Кэролайн, одной рукой подбрасывая монету, а другой вцепляясь Клаусу в ладонь. Хотя тут еще вопрос, кто в кого цепляется.

***

      В актовом зале школы Сальваторе народу полным-полно: Аларик собрал всех, как и обещал. Кэролайн видит это из-за кулис, смотрит на девочек, на Хоуп — все притаились и затихли в ожидании. О, их сегодня ждет незабываемый сюрприз.       Аларик вещает про надежду, про мужество, про стремление открыться миру и…       — А сейчас… У нас есть небольшой сюрприз, особенно он порадует тебя, Хоуп. Встречайте новых временных директоров школы Сальваторе, в число которых теперь входит один ваш старый знакомый!       Зал взрывается шквалом аплодисментов, одновременно с тем, как Кэролайн и Клаус поднимаются на сцену. С разных сторон. Для эффекта. Который не заставляет себя долго ждать: только дети понимают, что на самом деле произошло, как все разом замолкают.       Аларик ободряюще улыбается:       — Я говорил, что нет злодеев и героев, все мы свободны и вольны не боятся своей природы. И сегодня, я думаю, пора кое-кого наконец осчастливить. Да, Хоуп?       Она привстает с места, и Кэролайн видит, как у нее из глаз по щекам текут слезы, как Клаус смотрит сначала на дочь, будто не веря глазам, а затем на нее, Кэролайн. И, стиснув ее пальцы, практически бежит к дочери и девочкам. Зал вновь взрывается беспокойными шепотками и криками, среди которых явственно слышится звук сильных-пресильных объятий и сдавленное:       — Мам, пап!       — Девочки!