miraculous catch.

На рынок он шёл слегка нервной походкой. Здесь его ненавидели ещё с детства. Все знали: этот парнишка не просто так шляется между лотков. Хмурые взгляды торговцев, перешёптывания покупателей — он привык к этому. Но ему было плевать или он просто так думал. Пройдя вглубь рынка, Бутхилл начал высматривать цель. Лавка с хлебом? Слишком на виду. Стол с овощами? Тот торговец всегда стоял настороже. И вот он заметил пожилую женщину за прилавком с фруктами. Её взгляд был рассеянным, руки неуверенно перебирали товары. «Идеально» — мелькнуло в его голове. Он ловко пробрался через толпу, двинулся боком, заслоняя себя другим покупателем. Его пальцы коснулись персика: мягкий, чуть тёплый от солнца плод оказался в его ладони. Он уже хотел сунуть его в карман, как вдруг услышал тихий голос: — Эй, ты что делаешь? Бутхилл обернулся и увидел, что его заметила девочка лет десяти, всё это время бегавшая поблизости. Её большие глаза смотрели на него с недоумением и упрёком, будто она не могла поверить, что кто-то вообще может украсть. — Этот персик… это же моей бабушки! — прошептала она, сжимая в руках небольшой, потёртый кошель, явно почти пустой. Он замер. Рука, сжимающая персик, дрогнула. В голове всё смешалось. Что-то в этом взгляде девочки, в её тихом голосе, пробило его насквозь. Он видел, как старушка за прилавком устало опирается на стол и понимал: если он возьмёт этот персик, совесть будет разъедать его мысли весь вечер, как минимум. А его собственный образ — неуклюжего воришки — вдруг стал ему самому невыносимо противным. Бутхилл медленно положил плод обратно, не сказав ни слова. Девочка продолжала смотреть на него, а он просто развернулся и ушёл, чувствуя себя неловко, глупо и как-то опустошённо. Парень впервые задумался, что за каждым украденным куском хлеба или фруктом стоят люди. Настоящие. Слабые. Как его мать, как сестра и его отец. Уходя с рынка, беловолосый чувствовал, что внутри всё сжимается. Тошнота подступила к горлу. Он ненавидел эту слабость — свою собственную, слабость своей семьи, их зависимость от жалости и подачек. Ему казалось, что вся его жизнь — это вечная борьба за выживание, в которой он не побеждает, а только проигрывает. Хотелось просто исчезнуть. Исчезнуть из этого грязного, злого мира, где он вынужден красть, где отец такой пьяница, а мать тратит остатки сил на молитвы, которых никто не слышит. Хотелось вырваться, стать сильным, свободным. Но Бутхилл знал, что это — всего лишь мечты, далёкие, как тот светлый мир, о котором говорит мать. Он шел прочь, даже не замечая, куда ведут ноги, с каждым шагом всё больше проваливаясь в эту черноту внутри. Он до позднего вечера провалялся в пустой конюшне, уткнувшись лицом в сено. Голову словно сдавливало железным обручем: мысли не давали покоя. Парень прокручивал в уме всё, что случилось за день, и неожиданно всплыл в голове образ того самого человека у реки. Священник. А он ведь пытался быть добрым, протянул руку, предложил порыбачить. А что Бутхилл? Только колол его своими словами, как испуганный зверёк, который боится любого прикосновения. Он перевернулся на спину и уставился в деревянный потолок, неясные образы скользили перед глазами. «Но почему я вообще должен доверять таким, как этот?» — снова и снова спрашивал он себя. Священники странные. Только и умеют, что молиться и просить помощи у пустоты. Это смешно. Вот только в его мыслях вновь возникло другое воспоминание: святой отец предлагал еду. Бутхилл вздохнул и повернулся на бок, поджав колени к груди, будто стараясь защититься от этих размышлений. «Ну а что, если просто пойти за едой? В этом же нет ничего страшного?» И тут же вспыхнул протест, горячий и острый: «Нет! Никогда! Я не стану к ним обращаться, я не дам им этой победы!» Парень резко поднялся, смахивая с себя прилипшее сено, и шагнул к выходу. Ноги сами направились к той самой церкви. Голова кипела от противоречий, а он шёл всё быстрее, будто пытаясь опередить собственные мысли. Вечерний, тёплый ветер обдувал его лицо, развевая серебристые локоны. В воздухе пахло нагретой землёй, кострами и чем-то ещё — чем-то далёким и странно знакомым, что он не мог уловить. Вдалеке показалась маленькая церквушка на пригорке. Её стены из светлого камня отражали последние лучи заходящего солнца, а вокруг царили тишина и спокойствие. Двор был обустроен аккуратно и явно с любовью: ровно выложенные каменные дорожки, клумбы с пышными кустами роз всех оттенков: от нежно-розового до глубокого алого. В воздухе витал их тонкий аромат, смешанный с запахом свежей травы. Поодаль стояли несколько беседок, увитых плющом. Они выглядели так, будто созданы для тишины и размышлений, маня прохожих укрыться под их зелёными сводами. Неподалёку слышалось негромкое пение птиц, будто природа сама оберегала это место от суеты и шума. Бутхилл остановился и прищурился, разглядывая этот уголок. Всё здесь дышало покоем, который был ему чужд, но ноги продолжали идти сами собой, медленно, неуверенно, как будто что-то в этом месте всё же звало его. Парень встал перед массивной деревянной дверью, покрытой тёмным лаком. Над ней висел скромный, деревянный крест. Беловолосый нахмурился, пытаясь справиться с нахлынувшей волной сомнений. — Ужас какой... Что я делаю? — пробормотал он себе под нос. Однако, прежде, чем успел передумать, толкнул дверь. Она тяжело поддалась, со скрипом, медленно открываясь, словно сама раздумывала, впускать его или нет. Внутри же церковь встретила его тишиной и полумраком. Свет заходящего солнца пробивался сквозь витражи, окрашивая стены мягкими переливами зелёного, синего и золотистого. Вдоль стен стояли массивные, деревянные, отполированные скамьи. Пол был выложен из гладких, каменных плит с легким, едва заметным, узором. Воздух внутри был плотным, насыщенным запахами: пахло воском горящих свечей, смешанным с ароматом ладана, который наполнял помещение мягкой пряной дымкой. Едва ощутимая нотка сырости — старые камни пропитаны влагой — добавляла этому запаху землистого оттенка. На возвышении, перед алтарём стояла икона в позолоченной раме, а рядом лежала книга с кожаной обложкой, по краям которой вырисовывался золотистой нитью изящный орнамент. Атмосфера была одновременно и тяжёлой, и странно обволакивающей, будто стены церкви хотели обнять каждого, кто заходил внутрь. Бутхилл шагнул вперёд и огляделся. Церковь казалась пустой, однако внутри что-то подсказывало ему, что тот священник здесь, где-то неподалёку. — Эй... мистер, как там тебя... — начал парень, сразу отмечая, что голос подводит его. Кашлянув, он попробовал снова: — Короче... мистер святоша... Беловолосый замялся, слова спутались в голове. Это уже начинало раздражать. —Ну, помнишь, короче... днём, у реки... — он вздохнул, осознавая, что звучит как полный идиот, — ты предлагал мне, ну, рыбачить... а я... — Бутхилл почесал затылок, отводя взгляд и чувствуя, как уши заливает жаром, — короче, я тогда отказался. То есть, не отказался... просто... ну... ушёл. Голос снова дрогнул и он, чуть слышно, выругался себе под нос. «Блять, что я вообще несу? Чёрт возьми, что я тут делаю?» И всё же парень почему-то продолжал стоять, словно ждал, что его невнятные слова всё же дойдут до нужного адресата.

<…>

Возвращаясь в церковь после того, как закончил рыбачить, Аргенти по пути зашёл на рынок и купил там овощей и зелени, а также взял немного фруктов у пожилой женщины, рядом с которой заметил маленькую девочку. Старушка хотела продать ему эти фрукты по сниженной цене, потому что считала, что со служителей церкви неправильно брать слишком много, но Аргенти тут же переубедил её и заплатил даже больше, чем надо, из тех соображений, что на её попечении был маленький ребенок. Конечно, это не поможет им выбраться из бедности, но для святого отца было важно показывать людям, что в этой жизни есть маленькие радости, да и самому душу согревало. В церкви имелась пристройка, где молодой священник обеспечивал свой быт, всё остальное пространство здания было для прихожан. В этой пристройке находилась и небольшая кухонька, где он сразу же начал готовить еду. Сначала почистил рыбу для супа, а также нарезал овощи. Оставшуюся рыбу он решил зажарить на печи немного позже. Уже через час огромная кастрюля свежего супа закипала и распространяла по всему зданию аппетитный запах рыбы и специй, который можно было почуять даже с улицы. У входа уже собралось несколько бездомных, ожидая, когда им вынесут по порции еды. Закончив с готовкой, Аргенти уже по традиции раздал суп всем желающим на улице, что заняло еще пару часов, и к вечеру, с чувством выполненного долга, сам хотел было приняться за ужин. Однако едва он присел за небольшой, деревянный столик, как услышал, что двери церкви кто-то открыл. Не то чтобы он этого не ожидал. Иногда люди приходили сюда и поздно вечером, чтобы помолиться или спросить совета, так что это было совершенно привычным делом. Куда более непривычно было услышать после этого слабый и неуверенный голос, который, похоже, звал его. "Мистер...святоша?.."- удивленно нахмурился Аргенти, пытаясь понять, послышалось ему или это правда прозвучало так. Тем не менее, скоро он понял, кому этот голос принадлежит, и все вопросы сразу же отпали. Это был тот парень с реки. Он всё-таки поборол себя и пришёл, а значит ему крайне необходима помощь. — Конечно, я тебя помню, — мягко произнёс святой отец, выходя в общий зал, где в нерешительности топтался Бутхилл, — вот только... Я до сих пор не знаю твоего имени. Впрочем, не стой на пороге, пойдём. Я как раз собирался ужинать и буду только рад, если ты составишь мне компанию. — C этими словами священник приоткрыл дверь в свою обитель, приглашая гостя проследовать внутрь. Среди густого аромата воска и ладана Бутхилл неожиданно уловил тонкий запах еды. Тёплый, обволакивающий, с лёгкой солоноватой ноткой. Он почти наверняка догадался, что это жареная рыба. Она, должно быть, уже остыла, но всё равно пахла так, что у него заурчал живот. За весь день он так и не съел ни крошки, и теперь его тело буквально кричало о голоде. Бутхилл почувствовал, как этот запах затуманивает его мысли, вытесняя все остальные размышления. Всё, что он мог представить — это обжаренная золотистая корочка и мягкое мясо, которое тает на языке. И всё же, внутри него бушевал конфликт. Церковь — само это слово было для беловолосого словно заноза. Абсурд, глупость, фанатизм. Он ненавидел саму мысль о том, чтобы просить помощи у тех, кто, как он считал, жил в мире иллюзий и молитв. Но он стоял здесь, среди этих стен, пропитанных чужой верой, среди вещей, которых не понимал и не принимал. И, несмотря на это всё, он пришёл. Его гордость кричала о том, что это слабость, а желудок — что необходимость. «Просто поешь и уйди. И забудь, что ты был здесь»— пытался он убедить себя, но не мог сдвинуться с места. Эти слова о приглашении поужинать заставили Бутхилла вздрогнуть. Он едва удержался от того, чтобы не развернуться и не сбежать, но что-то внутри его остановило. «Ему что, совсем всё равно, кто перед ним стоит? Неужели не помнит, как я нагрубил ему утром?» Парень шумно выдохнул, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Он прочистил горло и нервно поправил шляпу, пряча глаза. —Ну... — протянул он, чувствуя, как в нём борются смущение и злость на самого себя. — Да черт тебя побери! Ладно. Составлю. Эти слова вырвались из него прежде, чем он успел их обдумать. Злость и стыд смешались в странное чувство, будто он шагнул на совершенно незнакомую территорию, где вместо ворованных фруктов и пререканий с людьми его ждала рыба и разговоры за ужином. Аргенти улыбнулся, когда услышал согласие присоединиться к трапезе. Он никак внешне не отреагировал на тон и сами слова парня, только отметил про себя, что это вполне ожидаемо, ведь в семье этого беловолосого парня скорее всего никто не занимался его воспитанием, да и положение у них явно тяжелое. В общем и целом, святой отец прекрасно понимал, что этому юноше и без того достаточно сложно жить, незачем учить его какой-то морали сейчас. — Я очень рад, что ты согласился, — с этими словами священник провёл гостя внутрь небольшого, но довольно уютного помещения. Это была комната, в которой жил он сам. На небольшом, деревянном столике с резными ножками уже была накрыта белоснежная, узорчатая скатерть, стояла тарелка с нарезанными фруктами, маленький, фарфоровый чайничек и такая же посуда для еды. Пока только на одну персону, ведь Аргенти не знал, что парень с реки всё-таки придёт. Сама комната имела светлую отделку, стены украшали обои с незамысловатым узором, который не бросался в глаза, а также картины с божеством, в которое он верил, как и многие люди. Помимо них имелись и другие изображения: всяких пейзажей и натюрмортов. Часть комнаты была отделена от другой серебристыми шторами: за ними находилось спальное место. Так же, по центру стены, справа, стоял небольшой камин, в котором уютно потрескивали дрова. Над камином висело прямоугольное зеркало в горизонтальном положении, оформленное в серебряную раму с узорами из лепестков и розочек. На поверхности камина стояла керамическая, белая ваза с тремя алыми розами в ней. Цветы живые, явно ещё свежие. Аргенти ухаживал за этими розами в саду, около церкви. Часто его можно было заметить возле куста и услышать, как он будто бы о чём-то тихо разговаривает с цветами. Люди не предавали значения этой странности, а если и спрашивали, святой отец обычно отвечал, что-то вроде: "ох, не берите в голову, это мысли вслух". Так же в комнате находились пара простых и удобных кресел возле камина, большая книжная полка у противоположной стены, шкаф для одежды и ещё одна полка с иконами и статуэтками. Освящение в данный момент было довольно тусклым: от свечей на камине и пары настенных бра. Бутхилл шагнул за порог комнаты и невольно задержался на мгновение у входа. Его взгляд скользнул по аккуратно накрытому столу, где белоснежная скатерть с узором казалась чуждым проявлением порядка в его жизни. Всё тут будто намекало на ожидание тепла и заботы, которых он никогда не испытывал. — Присаживайся за стол, — вежливо пригласил Аргенти и тут же добавил: — я сейчас принесу наш ужин. Надеюсь, ты не ощущаешь себя неловко. Здесь можно чувствовать себя свободно, дорогой друг. — С этими словами он ушёл на какое-то время в кухонное помещение, откуда доносились аппетитные запахи специй и жареной рыбы. Вернувшись через несколько минут с подносом, священник сразу же поставил перед юношей тарелку с едой и чашку для чая, а также остальные столовые приборы. Себе он принёс всё то же самое, поставил на свою сторону стола, а потом аккуратно разлил душистый, травяной чай по чашкам. Только после этого он уселся на своё место. — Приятного аппетита... — Аргенти неуверенно нахмурился и запнулся, — прости, как тебя зовут? Если не хочешь называть имени, можешь придумать что угодно другое. Я буду обращаться так, как ты скажешь. Все слова звучали учтиво и доброжелательно. Кажется, священник даже и не пытался быть гостеприимным, это выходило как-то само по себе, потому что он и правда был рад компании. Частенько ему по вечерам становилось немного грустно от одиночества, а близких друзей у него здесь не был. Парень ощутил смешанные чувства: с одной стороны, его накрыла ирония – вот, священник, один из тех, кого он презирал за все свои верования и угодничество, умудрился создать такой уют, словно здесь был приют от мира, в котором он всегда был чужаком, а с другой – его манил аромат ужина, тонкий, перемешанный с благовониями ладана и воска, пробуждая в нём болезненное напоминание о голоде, который терзал его весь день. Глядя на стены, украшенные картинами с божествами, Бутхилл невольно думал: «Какого чёрта мне доверять тем, кто верит в рай на земле?» Он видел в этом убранстве лишь маску, прикрывающую пустоту, которую он знал изнутри. А зеркальное отражение в серебряной раме, с узорами из лепестков и розочек, свежесть алых цветов в вазе — всё это выглядело так искусственно, так… чуждо его настоящему миру. Поддавшись странному смешению гнева и интереса, он тихо вздохнул. Его гордость и убеждения боролись с тем, что требовал его живот, а разум с тем, что наивно пытался поверить в тепло и гостеприимство. «Да, чёрт побери» – подумал он, – «всё это абсурд, но почему мне так странно хочется хоть на минуту забыться в этом уюте?» На мгновение он замер, ощущая, как каждая деталь комнаты – от мягкого света свечей до тихого потрескивания дров в камине – словно напоминала ему о том, что даже в таком мире, полном боли и обмана, можно найти отблеск чего-то настоящего. И всё же гордость быстро возобладала: Бутхилл сжал губы, и, не произнеся ни слова, сделал шаг вперёд, готовясь к ужину, который обещал быть не только пищей для тела, но и испытанием для его души. Беловолосый на мгновение замялся, с трудом подбирая слова, когда его взгляд метнулся от тарелки к усталому лицу священника. Его голос получился несколько хриплым и неловким, словно он пытался проглотить всю боль и голод, накопившиеся за день: — Меня не зовут, я сам решаю, когда прийти… — он сделал паузу, вздохнул и продолжил, — кхм, я Бутхилл. А ты? Слова прозвучали больше, как выпад, нежели как искреннее знакомство. В то же время, его взгляд всё ещё не мог оторваться от аппетитного блюда, которое манило своим ароматом специй и жареной рыбы. Желудок бурчал так, что казалось, он вот-вот обрушится, а внутри всё еще смешивались стыд, детская неуверенность и дикая гордость, вырванная из привычного мира воровства и пренебрежения. Бутхилл посидел так ещё какое-то время, скованный и растерянный, его взгляд блуждал по аккуратно накрытому столу, между приборов и тарелки, как будто он пытался найти подтверждение тому, что перед ним не враг, а просто другой человек, усталый от жизни и одинокий в своих сомнениях. — Ну что ж, приятно познакомиться, Бутхилл. Меня обычно все называют святым отцом, но, так как тебе подобное обращение произносить, скорее всего, не желанно, называй меня просто Аргенти, — мужчина вновь улыбнулся, наблюдая за тем, как растерянно водит взглядом по столу его гость, — Давай представим, что мы просто хорошие знакомые и я пригласил тебя поужинать. Ничего такого ведь. Несмотря на внутреннюю борьбу, в тишине, прерываемой лишь тихим потрескиванием дров в камине, он схватил тарелку, наполненную кусочками рыбы и овощей, и, не раздумывая, быстро опустошил её, словно пытаясь заесть всю тяжесть прожитого дня. Когда последний кусочек исчез, парень остался сидеть, уставившись в глубокую пустоту дна тарелки, словно искал там ответы на вопросы, которые давно терзали его душу. Его взгляд, полный молчаливой скорби и неутолённого голода, говорил о том, что даже мгновенное насыщение тела не может утолить жажду души.