𝔰𝔥𝔬𝔬𝔱𝔦𝔫𝔤 𝔰𝔱𝔞𝔯

❱❱ 12-Е ЛУНСИСА, 2119 ГОД ПО ОБЩЕПРИНЯТОМУ КАЛЕНДАРЮ ❰❰

      Утреннее пробуждение пришло вместе с очередным приступом мучительного кашля. Фран резко поднялась с кровати, как будто её окатили ледяной водой. Холод проник в каждый уголок дома, обжигая её дыхание. Она обняла себя руками, пытаясь согреться.       «Серв! Ну и холодрыга! — Фран куталась в пальто и обматывалась белым шарфом, когда-то принадлежавшем отцу. — Надо прочистить дымоход и растопить камин!»       Её скорость говорила о многолетнем опыте: она быстро умылась в ванной, не теряя ни минуты. На выходе из дома её уже ждала длинная щётка для дымохода. Фран взмахнула ею, словно рыцарь мечом, вступающий в бой, и направилась к деревянной лестнице, ведущей на крышу. Подъём по скрипучим ступенькам был знакомым и опасным — крыша дома, как и всё в их жилище, давно нуждалась в ремонте.       Фран осторожно ступала по покосившейся заснеженной черепице, приближаясь к трубе. Она вонзила в неё щётку, подобно мечу. С каждым ударом из глубины дымохода взмётывались облака сажи и копоти. Эта ежедневная борьба с забитой трубой стала привычной, ведь засорилась она настолько, что чистка превратилась в бесконечную битву. Мать не принимала никаких объяснений, поэтому Фран упорно продолжала эту рутинную работу, зная, что без горящего камина в их доме будет леденящий холод.       «Ещё немного, — думала она, не обращая внимания на падающую на голову пыль, — и будет тепло!»       Завершив чистку трубы, Фран шагнула назад и вытерла пот, стекающий по лбу от усталости. Её взгляд затуманился от переутомления и, не заметив края крыши, она оступилась и упала в массивный сугроб, наметённый несколькими днями ранее. Падение было неожиданным и болезненным, но без серьёзных последствий. Выбравшись из снежной ловушки, Фран отряхнулась.       «Теперь я знаю, что испытывает Кейси, когда летит в снег от моих пинков!» — её позабавил этот факт.       Первые лучи солнца осветили надписи на стене дома — напоминание о гневе матери: «Odi cette domum!», «Il n'y a que de la doloris dans ce pays!»       Фран видела их каждый день и мечтала закрасить. Однако финансовые трудности не оставляли ей шансов приобрести краску.       Её внимание отвлекла мелькнувшая справа белая тень. Вокруг всё было белым из-за снега, но это движение было иным: мягкое и пушистое облачко тёрлось о покосившийся забор. Присмотревшись, Фран узнала большого кота соседей. Они уже не раз встречались, и студентка не упускала возможности погладить его: она подбежала к коту.       — Ох, какой ты ласковый! — наклоняясь и гладя его, приговаривала девушка. Белый кот нежно мурлыкал и вился под ногами. Животные часто проявляли к ней интерес. — Ну всё, хватит, иди домой! Мне пора заняться делами.       Кот послушно направился к своему дому через сугробы, а Фран быстро собрала дрова с настила возле забора и вернулась в жилище. Пройдя через обширный зал, примыкающий к кухне, она сложила поленья рядом с камином. Взяв урну и совок, Фран почистила камин от пепла, а после положила дрова в топку, укладывая их так, чтобы огонь мог дышать и разгораться. Добавив несколько листов старой газеты, Фран поднесла спичку к бумаге. Пламя ожило, жадно пожирая бумагу, и вскоре охватило поленья. Дым поднимался к прочищенному дымоходу.       Выдохнув от усталости, Фран опустилась в потрёпанное кресло. Наконец-то тепло. Её взгляд скользнул по стене, где висели старые фотографии. Большая их часть запечатлевала образ её матери — в карете, в уютной библиотеке, гуляющей по парку. Фран всегда привлекала одна фотография, занимавшая центральное место среди остальных. На ней были её родители, но часть снимка, где должен был быть отец, была оторвана. Фран почти не сохранила в памяти его облик — он скончался от тяжёлой болезни, когда ей было всего четыре года. Внизу фото была подпись всё тем же отцовским почерком «Аделаи́да Игнис и Готье́ Игнис. Последний день в Фестрии. Солум 2097г.»       Прибыв из фестрийского города Франси́с — того самого места, откуда происходило имя их дочери — родители Фран несли в себе груз прошлого, который окутал их судьбу непростой реальностью. Отец был талантливым астрономом и переехал вместе с женой Аделаидой в Сен-Вентию во имя науки. Однако мечты о великих открытиях разбились об острые углы жесткой конкуренции, не дав возможности проявить свой потенциал.       В итоге Готье посвятил себя семье, став скромным учителем астрономии в местной школе. Зарплаты отца едва хватало на жизнь; Аделаида же, чьё сердце оставалось верно фестрийским традициям и фамилии «Игнис» с религиозным подтекстом, отказывалась работать. Её душила неприязнь к Сен-Вентии за запрет религии и за необходимость отказаться от своей родовой фамилии в пользу более нейтральной — Инис.       Готье не противился перемене; Фран тоже привыкла и даже полюбила свою новую фамилию. Но Аделаида держалась своих убеждений, скучая по прошлому и корням из Фестрии. После рождения дочери прошло четыре года, прежде чем трагическая смерть Готье оставила семью без главного оплота.       В течение некоторого времени его родители поддерживали финансово оставшихся в Сен-Вентии родственников, но год назад раздор между Аделаидой и свекровью привёл к полному прекращению помощи. С тех пор связь оборвалась: ни звонков, ни писем — лишь холодное молчание.       «Время!» — Фран достала отцовские часы из кармана: 6:35. Занятия в Клапейроне начинаются в 8:00. А ведь ещё надо добраться!       Расслабляться долго нельзя! Фран встрепенулась и помчалась на кухню. В её голове уже зародились планы на завтрак: замеченные вчера две картофелины будут поданы к столу. С ловкостью, обусловленной многолетним опытом, Фран молниеносно очистила клубни от кожуры и отправила их вариться в потёртую микроволновку. Затем она метнулась к своей комнате.       Там Фран почистила щёткой пальто и шарф от сажи и переоделась. Форма Клапейрона была аккуратно расправлена её умелыми руками перед зеркалом; отсутствие утюга не помешало ей привести одежду в идеальный порядок, что было заметно на фоне вечно мятого фрака Кейси.       Накинув пальто, она обмоталась шарфом.       «Кевин! — Фран схватила восьмигранник с тумбочки. — Ещё в ломбард надо успеть!»       В кухню она вернулась вовремя: микроволновка дзинкнула, оповещая, что еда готова. Простые клубни стали горячим завтраком. Фран с удовольствием съела один из них. В этот момент на кухню вышла Аделаида, уже курившая сигарету и одетая в свой излюбленный стародавний наряд: белая блузка с рюшами и строгая чёрная юбка до пола. Фран, не задерживаясь дольше необходимого, выбежала в коридор, оставив на столе вторую картошку.       Она стремительно надела туфли и выскочила из дома. Морозный ветерок защипал лицо бегущей девушки.       — Только попробуй вернуться без денег! — крикнула Аделаида напоследок.

***

      Старинное здание академии буквально гудело от непрерывного резонанса голосов. Эхо оживлённых дискуссий, посвящённых химере доктора Инграма, прокатывалось по этажам. Каждый студент Клайперона считал своим долгом поделиться с первым встречным впечатлениями и теориями. В стенах, где обычно царило спокойствие, установилось всеобщее волнение. Не было в Клайпероне человека, незнающего о происходящем.       В коридорах собралась плотная толпа студентов: кто-то листал свежие выпуски газет и научные журналы, посвящённые загадочному существу, а другие активно погружались в онлайн-исследования. Они распространяли найденную информацию среди сверстников и вовлекались в жаркие обсуждения вокруг новейших гипотез о творении Инграма. Преподаватели обходили стороной скопища учащихся, стремясь избежать бесконечного потока домыслов.       Каким-то удивительным образом — хотя для столь сенсационного события такое совершенно естественно — новость о создании химеры вытеснила все сплетни Клапейрона. Студенты забыли и о случае с йогуртом, и даже о прозвищах Хитч. И это, безусловно, радовало её.       Она стояла около своего шкафчика на первом этаже, пытаясь найти в нём нужный учебник. Студенты, занятые чтением газет и новостных лент в телефонах, не смотрели по сторонам и частенько врезались в неё. Даже не извиняясь, они продолжали своё поглощение информации. Хитч старательно держала дистанцию от их суеты, но воспоминания о недавних потрясениях преследовали её.       Вернувшись домой после того, как отвезла Фран до её улицы, а Кейси до общежития, Ева уединилась в своём кабинете. В разгар ночи Хитч осторожно подобралась к его двери. Через тонкую щель она увидела, как учёная в нервном возбуждении ходит из угла в угол, ведя диалог сама с собой. Сердце Хитч сжалось от тревоги. Ведь то, что стояло в центре этих раздумий — не просто химера. Это первая дочь её матери. И старшая сестра для неё самой. Осознание этой родственной связи усилило её переживания за крылатую девушку, чья судьба теперь — неотъемлемая часть их с Евой семейной жизни.       «Ещё и Кевин куда-то пропал... Что за сплошные несчастья?!» — мысленно вопила Хитч из-за череды сложившихся проблем.       — Привет, Хитч! — к ней подошёл улыбающийся, но сонный Кейси. — Как твоё утро?       — Н-нормально... — вяло ответила та, наконец-то засунув найденный учебник в портфель.— А т-твоё? Выглядишь н-невыспавшимся.       — Я полночи провёл в Сен-Ле́ттере, — Кейси зевнул. — Хотел найти профиль Евы, но там только фейки попадались. Эта сеть — сплошные приключения!       — Моя м-мама не з-зарегистрирована там, — Хитч закрыла свой шкафчик.       — Что?! Выходит, я зря писал всем Евам подряд?! — юноша выглядел озадаченным и расстроенным. Его лицо приняло комично-удивлённое выражение.       Хитч рассмеялась, прикрывая рот рукой в перчатке. Кейси такой Кейси. Его дурашливость подняла ей настроение. Но новое огорчение снизошло уже в следующий миг.       В коридоре разлился знакомый сладкий аромат духов. Эстель Инграм царственно шагала к своему шкафчику, неся чёрный портфель и одаривая окружающих холодным равнодушием. За ней следовал целый эскорт однокурсников, желавших услышать хоть слово о химере — тайне, что окружала семью Инграмов.       Но сегодня Эстель, вопреки ожиданиям, молчала. Её обычно гордая и уверенная походка была замедленной, а лицо — задумчиво-хмурым. Внимание, которое всегда подпитывало её честолюбие, казалось, не находило отклика в её душе. Вместо свойственного блеска в янтарный глазах читалась усталость.       Кейси, наблюдая за приближением Эстель, не смог удержаться от язвительного комментария:       — А вот и наша главная звезда! Её отец немало шумихи навёл. Теперь ей точно есть, что рассказать подружкам. Уверен, нос задирать будет ещё выше!       Из громкоговорителя раздался звук трубы: первый сигнал, предупреждающий, что пара начнётся через десять минут.       — П-пойдём быстрее в аудиторию! — взволнованным голосом произнесла Хитч, не желая попадаться Инграм на глаза. — У н-нас сегодня практика по биоорганической х-химии! Лучше н-не опаздывать!

***

      Даже в аудитории гул голосов не умолкал. Все разговоры неизменно возвращались к одной и той же теме — химере доктора Инграма. Студенты, словно зачарованные, обсуждали каждый аспект этой истории, словно пытаясь разгадать секреты великого открытия.       Чувствуя, как силы иссякают, Хитч опустила голову на стол. Каждое слово, каждая теория, кружащаяся вокруг химеры, были как удары по её сердцу. Осознание того, что это её собственная сестра и что она сама — результат тех же самых экспериментов, делало обсуждения невыносимыми. Ведь именно она знала, какую цену приходится платить химерам за своё существование. Теперь, осознавая тяжесть страданий её сестры в Нижнем ИнГИБе, в её душе разгоралась беспомощность.       Она повернулась к соседу: Кейси снова унёсся мыслями в фантазии. Вечер, проведённый в доме Рэйсендов, оставил на нём неизгладимое впечатление. И Хитч прекрасно знала, о чём он думает — его взгляд, устремлённый в пустоту, кричал без слов: «Ева!»       Хитч вновь отвлеклась на рассеянность Кейси, и её охватило облегчение. Осмотрев аудиторию, она заметила зияющую пустоту перед собой — кресло Фран оставалось свободным, указывая на опоздание подруги.       «Где Фран? Пара скоро начнётся!» — Хитч покрутила головой, выискивая студентку в белом шарфе.       Прозвучал второй сигнал, оповещающий, что пара началась.       Несмотря на все научные прорывы или военную обстановку в государстве, занятия в академии шли согласно расписанию. В момент появления профессора Витца аудитория замерла; студенты торопливо заняли свои места, и тишина установилась, как перед началом важного заседания. Педагог поправил свои крохотные очки, как того требовала привычка, и громко объявил:       — Доброе утро, группа 424! Сегодняшнее задание: практика в области биоорганической химии. Вам необходимо разделиться на пары и-       Раздался громкий стук в двери.       На пороге появилась Франческа Инис, вызвавшая всеобщее удивление: растрёпанная, запыхавшаяся, пальто нараспашку, шарф свисает с шеи и волочится по полу — её внешний вид напоминал нечто среднее между Кейси и ночным кошмаром. Но стоило взглянуть в её глаза... Они говорили о пережитом испытании: веки опущены, взгляд затуманен.       — Инис, садись скорее! — поторопил профессор и выжидающе посмотрел на неё поверх очков.       Фран кивнула и направилась к своему месту под взглядами однокурсников; Хитч особенно встревоженно следила за её состоянием.       — Так, возвращаемся... — продолжил профессор. — Ваша задача — лабораторная работа. Разделитесь на пары и возьмите по одному билету с моего стола. Задание вы должны выполнить до конца занятия.       Он снял очки с переносицы и потёр глаза. Пожилой преподаватель выглядел несколько измученным. Видимо, новости о невероятном научном открытии сильно изнурили его. Профессор Витц предусмотрительно вышел из кабинета, желая спрятаться от разговоров про химеру, которые звучали буквально из каждого уголка этого здания.       Студенты действительно продолжили обсуждения, попутно надевая белые халаты и разбиваясь на пары.       Кейси бесшумно покинул своё место и тихонько приблизился к Фран: та дремала, положив голову на стол. Покосившись на Хитч — его улыбка была полна вины и сострадания — он получил от неё понимающий кивок. Сегодня, как никогда прежде, помощь для Фран особенно необходима.       В поиске подходящего партнёра Хитч обернулась и заметила, что Эстель уже объединилась в пару с одной из своих подруг: девушкой с лиловой ленточкой. При этом другая осталась без партнёра и выглядела обделённой вниманием. Её взгляд скользил по аудитории в поисках поддержки, пока к ней не подошёл однокурсник:       — Знаешь что-нибудь о химере Инграма? — его вопрос скорее подразумевал: «Говорила ли про неё Эстель?»       Ответ девушки был отрицательным. Студент разочарованно удалился, а Хитч ощутила сочувствие к подруге дочери доктора Инграма: её использовали лишь как источник информации.       Оглядев аудиторию — пары быстро находились и брали билеты с профессорского стола — Хитч поняла, что свободных однокурсников не осталось. Её взгляд вернулся к девушке из компании Эстель; та всё ещё сидела одна. Решив прийти на помощь, Хитч собрала свои учебные принадлежности: учебник, тетрадь и пенал и незамедлительно направилась к ней.       «А что если я ей не понравлюсь? Что, если она позовёт Эстель?» — подходя всё ближе к месту будущей напарницы, Хитч успела настолько накрутить себя, что её сердце замирало, а дыхание сбилось.       В памяти всплыла картина из первого дня:       Хитч видела компанию Эстель в центре Арсиаса, когда они шли в кафе «Карамел-Пэлас». В тот момент эта девушка так тонко подшутила над Эстель, что та в порыве раздражения ударила её портфелем, отправив шутницу прямиком в снег. Этот забавный инцидент вызвал у Хитч улыбку, и она осмелилась заговорить:       — Извини… все уже заняты... — скромно начала она, уже жалея о своей затее. — И... м-может... мы...       — Да, конечно, не стесняйся, садись! — та указала на свободное место рядом.       — С-спасибо… — вполголоса сказала Хитч и, поколебавшись, осторожно села. Её удивляло, как вежливо с ней общается подруга её соперницы. — Я... правда... не з-знаю т-твоего имени.       — Меня зовут Габриэль Йо́рдан, а там с Эстель — Люсия Ли́берс. Меня ты можешь звать просто Габи, — однокурсница улыбнулась, делая ситуацию ещё более непринуждённой.       «Габриэль и Люсия», — имена показались Хитч чарующе красивыми.       Габи, внешне схожая с Эстель, но на несколько сантиметров выше, собирала часть густых светлых волос в маленькие хвостики по бокам. Остальные её локоны плавно ниспадали до плеч. С шеи у неё свисала тонкая цепочка с кулоном: меч и две скрещённые стрелы. Где-то эти символы Хитч уже видела.       «На берете Люсии! — она бросила взор на Люсию и Эстель и заметила третье украшение: на чёрном портфеле Инграм висел брелок с теми же символами. — Как мило! — воскликнула про себя Хитч, улыбаясь от такой демонстрации дружбы и единения. — Хотелось бы мне с Фран и Кейси иметь нечто подобное!»       — Билет, Хитч! — прервала её мысли Габриэль. — Возьми у профессора.       Хитч встала и спустилась к столу преподавателя: остался последний билет. Она схватила его и вернулась к напарнице. Та уже надела халат и занималась сбором оборудования и химических реактивов, доставая их из шкафа в углу аудитории.       — И что нам попалось? — Габи взяла билет и, изучив содержание с напускной важностью, произнесла: — Вот так сюрприз! Нам досталось «Кислотно-основное титрование. Определение массы гидроксида натрия в растворе», — она протянула билет Хитч и подмигнула: — И, конечно же, не обошлось без приятной премудрости в виде восьми дополнительных вопросов. Не откажешься поупражняться с ними? — свою просьбу она подкрепила милой улыбкой.       Не успев даже подумать, Хитч кивнула. Как отказать такой очаровательной девушке?       Партнёрша надела защитные очки и перчатки и с уверенностью взялась за работу: аккуратно наполнила бюретку раствором HNO3 и перенесла NaOH в мерную колбу. Затем добавила дистиллированной воды до метки, тщательно перемешала и продолжила титрование из конической колбы с помощью пипетки.       Её действия были выверены и продуманы. В глазах опытной Хитч отражалась смесь восхищения и зависти. А ведь она занималась с Евой!       Заворожённо следя за её работой, Хитч не понимала одного:       «Почему же она не в лидерах группы?»       Габи оглянулась на своих подруг: Эстель и Люсия уже закончили эксперимент и весело болтали. Взгляд Габриэль, устремлённый на них, говорил сам за себя — ей не хватает их. Всего одно разделение на пары, и ей уже ощутимо недостаёт той теплоты и близости, которую дарило общение с Эстель и Люсией. В их дружбе было что-то особенное, что не поддавалось простому объяснению.       — Прошу, не обижайся на Эстель, — ни с того ни с сего выдала Габриэль, обращаясь к напарнице. — У неё сложная жизнь.       — Я... э-э... д-да... п-понимаю... — та без труда представила, насколько нелёгок путь дворянки. — М-могу я з-задать вопрос?       — Про химеру ничего не знаю, — сразу остро среагировала собеседница.       — Н-нет, я не о химере, — в голосе Хитч прозвучало искреннее сочувствие к девушке. — Меня интересует, г-где ты н-научилась так ловко п-проводить опыты?       Лицо Габриэль осветила ласковая улыбка. Должно быть, воспоминание о чём-то приятном заполнило её сердце.       — Эстель меня обучала, — с некоторой гордостью ответила Габи, аккуратно записывая результаты эксперимента в свою тетрадь. — Она просто мастер в этом. И во многом другом.       «О, так с ней занималась Эстель!» — Хитч тронуло это открытие.       В её глазах троица — Эстель, Габриэль и Люсия — предстала как идеальный союз. Инграм даже готова тратить время на занятия химией с Габи. Их дружба крепче, чем кажется на первый взгляд. Именно поэтому Габриэль так скучала по ним — они не просто подруги, а части её жизни. И для такой связи нужно открыться полностью — с своими страхами, мечтами, ошибками... Именно в этом и заключается их уникальная сила.       «Они похожи на три элемента в сложной химической реакции: Эстель с её энергией и решимостью, Габриэль с удивительной точностью и талантом, а Люсия... — Хитч вспомнила, как она пыталась остановить Эстель, когда та унижала её на глазах однокурсников. — ...предоставляет определённую стабильность».       Но, по всей видимости, у Эстель Инграм действительно серьёзные проблемы. Её дерзость — защитный механизм перед жизненными испытаниями. И с учётом того, что её отец — и без того известный дворянин — занимается химерой, сложностей у Эстель прибавится ещё больше!

***

      Закончив отвечать на вопросы, Хитч передала свою тетрадь Габриэль, а та отдала ей свою. Каждая из них переписала необходимые части: Хитч списывала технические моменты практической работы, в то время как Габи сосредоточилась на копировании ответов к вопросам. Совместными усилиями они составили протокол с полным содержимым — от названия до выводов, включая цель исследования и результаты вычислений.       Совместная практика подошла к концу. Хитч, как и подобает дочери интеллигентной учёной, искренне поблагодарила:       — Спасибо, Габи, за с-совместный т-труд!       — Не за что, Хитч, — улыбка сокурсницы тоже была неподдельной. — Работать с тобой — одно удовольствие!       Хитч кивнула, собрала свои вещи и направилась к Кейси и Фран. Уголки её губ слегка поднялись: согревала девушку их дружба, что напоминала о неразрывной связи Эстель и её подруг.       Фран тем временем потягивалась и зевала, поправляя шарф. Паренёк в шляпе с характерной для него скоростью писал работу за двоих.       Увидев Хитч, он одарил её шуткой:       — Как ты умудрилась не стать обедом для Веспертилии? — шипящий смех юноши продлился мгновение, и, не дожидаясь отклика, он сменил тему: — Слушай, а когда у Евы день рождения? Я бы хотел её поздравить!       «Вчера был», — Хитч наполняло навязчивое чувство дискомфорта.       Ева свой праздник не отмечала и строго-настрого запретила упоминать о нём. В их доме вчера находились Фран и Кейси — гости, совершенно не осведомлённые об истинном значении этого дня; к тому же по телевизору показали главную сенсацию — химеру, старшую дочь Евы. Все это сгустилось в один напряжённый день.       — Летом, — солгала Хитч. — Второго с-солума.       — Эх, я буду ещё в Вапор-Гайне! — но Кейси упрямства не терял: — Значит, приеду сюда пораньше! Какие у Евы любимые цветы?       — Те с-самые, что с-стоят в вазах у нас д-дома: пет-туния «Деб-бонэйр Бл-лэк Черри».       — Я что, разбил вазу с её любимыми цветами?! — тот аж подскочил от ужаса и тут же обмяк в кресле.       Хитч разразилась смехом, зажимая рот руками. Побледневший фанат её матери раскаивался просто уморительно. Хотя Хитч прекрасно понимала, что Ева вовсе не сердится, именно выражение его лица, наполненное безнадёгой, развеселило её. Такая картина — редкость.       «А если бы он узнал, что разбил её в день рождения Евы?!» — о реакции на этот факт оставалось только мечтать.       — Извините, что прерываю, — заговорила Фран. — но у меня срочное дело: я хочу попасть в тройку лидеров группы.       Хитч и Кейси недоумённо обменялись взглядами; глаза Кейси расширились от удивления, а Хитч только моргала, не веря услышанному.       — С чего такое рвение, сэр Инис? — тон паренька звучал шутливо. — Visne sapiens fieri?       — Я хочу, чтобы ты помог мне набрать баллы, — Фран же говорила вполне серьёзно.       Лицо Кейси стало серьёзным. Даже немного строгим.        — Это невозможно. Как ты планируешь совершить такой резкий скачок — из средних оценок сразу в число лидеров? Это вызовет подозрения! Преподаватели сразу поймут, что кроется за этим подъёмом. К тому же, чьё место в тройке ты собралась занимать? Хитч или Эстель?       — Мне неважно, чьё место я займу, — та прищурила глаза. — Пусть будет Инграм. Позлю её лишний раз.       — Нет, — резко пресёк Кейси. — Хоть она нам и враг, но своё лидерство она получила честным трудом. Как и Хитч.       — В благородство ударился? — Инис подняла бровь. — Ты забыл про наш договор?       — Договор касался сохранения стипендии, а не лидерства. Это разные вещи.       Фран вновь сузила глаза, и её раздражение стало ощутимым. Игнорируя Кейси, она повернулась к Хитч:       — А ты? Может, ты поможешь мне?       — Я? Я... я... — Хитч, на мгновение задумавшись, вспомнила о поддержке, которую получала Габриэль от Эстель. — Да! Давай п-позанимаемся в-вместе. Мы так л-лучше р-разберёмся в м-материале и... — она хотела сказать «сплотимся», но Фран перебила её:       — Мне не репетитор нужен! — её голос зазвенел металлом. — А тот, кто сделает за меня задания! Я должна стать лидером, и как можно скорее!       — С-сделать за тебя?! — Хитч сама не заметила, как повысила тон. — Н-нет! Это обман! Я так н-не м-могу!       После категоричного отказа, светло-зелёные глаза Фран сверкнули ледяным блеском, а пальцы нервно сжали конец шарфа, показывая неукротимое нарастание эмоций внутри неё — вихря, жаждущего вырваться наружу и обрушиться на окружающих.       — Вот так, да? Вы оба против меня?! — процедила Фран с угрожающим холодом.       Стыд давил на сердце Хитч, но гордость и принципы — наследие знаменитой матери-учёной — не позволяли ей пожертвовать своей честностью. Она была готова поддерживать Фран: разъяснять сложные темы или проводить совместные исследования. Но не делать за неё задания. Поникнув головой, Хитч скрыла глаза под густой чёлкой в попытке укрыться от внешнего мира.       Кейси сохранял непоколебимость: руки скрещены на груди, взгляд твёрдый.       Накалённый воздух между ними достиг предела; пауза растягивалась до невероятно тяжёлой и удушающей. Фран словно превратилась в статую изо льда — пальцы её с силой стискивали шарф. Вдруг, точно взрыв после долгого давления, внутренний вихрь эмоций прорвал хрупкую границу этого ледяного слоя:       — И вы себя называете моими друзьями?! — взревела она, обрушив кулак на стол; звук поразил каждый уголок аудитории подобно громовому раскату.       Хитч невольно вздрогнула, а у Кейси округлились глаза. Этот резкий и неожиданный выпад заставил всех присутствующих обернуться: взгляды приковались к Фран. В её глазах плескалось бездонное отчаяние. Казалось, перед ними загнанное животное, ищущее спасения. Не выдержав напряжения, она стремительно покинула аудиторию, укутавшись шарфом, как щитом — её побег оставил за собой волну осуждающих шепотков.       Хитч уже собиралась последовать за подругой — несколько уверенных шагов были сделаны в сторону дверей, но вдруг рука Кейси крепко сжала её предплечье, останавливая на месте. Хитч оглянулась: глаза напарника были полны недоумения. Но в то же время его смирённое лицо говорило: «ей надо побыть одной».       Они остались на месте — два неподвижных силуэта посреди аудитории, окружённые гнетущим молчанием. Взоры их были прикованы к двери, за которой скрылась их подруга. Вокруг парочки тихо перешёптывались однокурсники — их комментарии смешивались со взглядами, полными вопросов.       «Неужели мы правда плохие друзья?…» — страшные мысли лезли в обеспокоенное сознание Хитч.       Мягкий шелест ткани и волны ягодного благоухания отвлекли её от размышлений. Объявилась та, чьё появление было крайне неуместным в этот момент. Эстель Инграм вальяжно расположилась на столе, забросила одну из стройных ножек на другую и обмахнулась плотным лазурным листом — словно это был роскошный веер.       — Сдаётся мне, Инис вам больше не подруга? — её голос звучал неестественно, выдавая скрытую под усталостью фальшь. Она пыталась сохранять образ манерной дамы, но её нервозность проявлялась в каждом движении. — А как у тебя дела, а, Задержка Рэйсенд? Ты уже знаешь, как мой отец утёр нос Еве? Конечно, знаешь! Такие новости даже до глупого создания, вроде тебя, дойдут быстро!       Хитч молча вглядывалась в листок, которым размахивала Эстель. На нём блестел посеребрённый логотип ИнГИБа, и этот мрачный символ заворожил её.       — Молчи уж, Эстель! — вмешался Кейси, но его слова прозвучали неуверенно и по-мальчишески наивно.       — И что ты сделаешь, смердящий пёс? — парировала Инграм с надменной усмешкой. — Но не в этом суть моего визита... — она небрежно протянула Хитч тот самый лист, за которым та наблюдала, как за зловещим предзнаменованием. — Это тебе, Рэйсенд. От моего отца. Будь добра передать это своей любимой мамочке. Ты же способна выполнить такое элементарное поручение, правда?       Аккуратно взяв синий листок, Хитч ощутила его тяжесть, словно в этом небольшом клочке бумаги заключалась масса не только физическая, но и символическая. Она внимательно прочитала текст:

      Уважаемая доктор Ева Рэйсенд!

Институт Генной Инженерии и Биологии (ИнГИБ) с радостью приглашает Вас на церемонию вручения престижной премии Кимбера. Наш выдающийся учёный Винсент Инграм удостоен этой награды за его значимый вклад в развитие генетических исследований. Особенностью мероприятия станет возможность увидеть его знаменитую химеру №036. Мы с нетерпением ждём возможности приветствовать Вас на нашем торжестве. Церемония начнётся в субботу, 12-ого лунсиса, в 20:00.

С искренним уважением, Оргкомитет премии Кимбера.

      Внизу красовалась изящная подпись «V. Ingram» — безошибочно узнаваемая рука отца Эстель, который, видимо, лично удостоверил приглашение.       «Маме это не понравится...» — приглашение являлось прямым вызовом Еве.       — Я… я передам... — выдавила из себя Хитч. Её глаза за чёлкой увлажнились от нарастающей обиды.       Эстель, отыгрывая искусную драму, одарила соперницу кокетливой улыбкой и, подобно кошке, грациозно соскользнула со стола.       Хитч неотрывно следила за удаляющейся фигурой Инграм, которая, достигнув своих подруг, сбросила манерную личину и вновь превратилась в милую улыбчивую девушку. На лицах всех троих расцвели искренние улыбки. Подруги казались единым целым: привязанность между ними была очевидной и трогательной. Троица гордо вышла из помещения.       Обернувшись в поисках поддержки, Хитч обнаружила, что Кейси испарился. Однажды казавшийся верным товарищем, теперь он оставил её в одиночестве.       Аудитория наполнилась шёпотом — однокурсники обсуждали произошедшее, презрительно глядя на Хитч и словно пригвождая её к месту. Она ощутила себя как в пустыне разочарований, держа в руках символ неудачи: приглашение — тяжёлое и холодное, как камень.       Витавший аромат ягод напоминал, что у кого-то есть настоящие друзья, а «дружба» с Кейси и Фран была лишь тенью по сравнению с единством трёх подруг. Предательская пустота дала понять, что Хитч — одна среди чужих взглядов.       «Наш союз... не более чем иллюзия...» — молчаливое признание разрушило мечты о единстве. Хитч почувствовала пролившиеся по щекам горячие слёзы.

***

      Фран сидела на скамье за академией, где возвышался массивный склад для садового инвентаря. В её руках покоился меха-паук, украденный у Хитч. Он смотрел на неё безжизненными фиолетовыми глазками, будто упрекая за совершённый поступок. Инис нажала на его кнопку: паук собрался в восьмиугольник, и она спрятала его в карман пальто.       Колеблясь между желанием продать Кевина и моральными устоями, Фран долго простояла перед дверями ломбарда. Так и не преодолев внутреннего сопротивления, студентка помчалась в Клапейрон и опоздала на первую пару.       «Где теперь я возьму деньги?» — терзал её главный вопрос.       Возвращаться домой, предчувствуя гнев матери, было последним желанием. Слёзы подступали к глазам, но гордость не позволяла расплакаться. Годы унижений и обид оставили на душе Фран толстую кору, скрывавшую глубокие раны и позволяющую несгибаемо сдерживать ком в горле.       Откинувшись на спинку скамейки, она машинально гладила шарф, пытаясь разобраться в хаотичных мыслях, которые, словно тяжёлые камни, давили на разум. Нежелание копаться в собственных чувствах смешивалось с усталостью от жизни. Но одна мысль не оставляла Фран в покое: правильно ли было отвернуться от друзей, которые не поддержали её стремление стать лидером?       Кейси — опора и верный спутник. С самого их знакомства он всегда был рядом с Фран. Его непоколебимая преданность пробудила в её душе острое чувство вины, открыв неприглядную правду: она оттолкнула ближайшего друга.       Хитч — знакомая лишь пару дней — сумела проникнуть в самое сердце Фран своим искренним гостеприимством на ужине. Встреча с ней обещала зарождение крепкой дружбы. А Ева Рэйсенд... В тот вечер Фран получила от неё больше материнской заботы, чем за всю свою жизнь.       Эти воспоминания жгли душу, оставляя горечь предательства.       «И ведь рассказать им ничего не могу…» — мысли укололи, как жало.       Фран, чья стойкость казалась неприступной крепостью для окружающих, ненавидела себя за трусость перед матерью. Создание образа неуязвимой девушки стало её единственным успехом. Но перед лицом Аделаиды все её силы рушились, оставляя ощущение собственной низости и малодушия. «Трусливая сущность» — вот что, по её мнению, навсегда определит настоящую Франческу Игнис, если кто-нибудь узнает о её проблемах.       Внутри неё царила пустота и холод. Фран в порыве чувств сползла со скамейки на холодный снег. Шарф бесшумно спал с лица, и её сразу одолел сильный кашель, вынуждая надрывать и без того болевшее горло. Усмирив першение, она подняла глаза к небу. Белые мелкие снежинки падали на щёки и таяли, оставляя капельки воды. Они были похожи на слёзы, которые Инис не могла себе позволить.       «Какое же я ничтожество…»       — Фран! — позвал знакомый юношеский голос; та вздрогнула и быстро закрыла лицо шарфом. Нетрудно догадаться, кто пришёл навестить её.       Собрав остатки сил, Фран медленно поднялась с холодного снега.       Её взгляд был направлен на прибежавшего Кейси. Паренёк раскраснелся после долгого бега: дыхание его было учащённым, шляпа чуть не слетела от ветра, волосы растрепались, а пальто, казалось, вот-вот соскользнёт с узких плеч. Всё тот же неряшливый Кейси.       — Я… тебя… везде ищу! — воскликнул он, тяжело переводя дыхание.       — Зачем? — спросила она, пытаясь сохранить самообладание.       — Думаю, нам нужно поговорить...       — Нечего думать, — грубо бросила та. — Я сказала всё, как есть. Я не хочу общаться с теми, кто не хочет мне помочь.       — Фран, мы можем помочь! Мы хотим помочь! — Кейси настаивал, пытаясь говорить мягко. — Расскажи, для чего тебе становиться лидером группы? Почему это так важно для тебя? — но его захватило раздражение: — Я, между прочим, оставил сейчас Хитч одну! А к ней снова цеплялась Эстель!       — Пытаешься выставить меня виноватой?       — Н-нет… нет, Фран! — голос Кейси задрожал. —Я лишь хочу показать, что ты нужна нам. Нужна ей!       Его действия были продиктованы заботой, и Фран почувствовала острую боль от вины: она не смогла защитить Хитч, как обещала. Собственными руками Инис разрушила их бесценные узы назревающей дружбы. Но упрямство не давало ей отступить:       — Раз ей нужна помощь, так иди и помоги, Легарт! — выпалила она, резко повернувшись спиной к Кейси и направившись к металлическому ограждению за складом инструментов. — А в мою жизнь не лезь! И передай Рэйсенд, что вы двое мне противны! — последние слова она выкрикнула, залезая на забор.       Ещё мгновение — и прорвались бы слёзы. Фран сдержалась, понимая, что расплакаться сейчас — значит признать своё поражение.       «Я должна решать свои проблемы сама».       Перебравшись через ограждение, она оставила за собой не только физическое пространство, но и эмоциональную дистанцию, которую сама же и создала. Кейси в отчаянии пытался что-то кричать ей вслед. Его голос звучал как далёкое искажённое эхо. Фран слышала крики, слышала, как он плачет, но упорно не оборачивалась. Плач Кейси, который она не хотела замечать, стал минорным аккордом их общей боли. Их дружеская связь оказалась хрупкой, как стекло, разбитое о камни страха и гордости.

***

      Ева не горела желанием посещать мероприятие в ИнГИБе. При виде синего листочка, переданного её дочерью, учёная замерла от ужаса:       «Неужели это приказ вернуть химеру?!» — но, присмотревшись, она узнала характерные черты пригласительного билета, который был чересчур богато оформленным для официального документа. К тому же, подобные решения передаются электронно.       Несмотря на неприязнь к Винсенту Инграму, который присвоил её интеллектуальное наследие, в душе Евы разгоралось неутолимое желание вновь увидеть химеру №036. Увидеть свою старшую дочь.       Когда химеру показали по телевидению, Ева почувствовала настолько сильное головокружение, что едва стояла на ногах. Хорошо, что Фран принесла ей воды: это спасло от обморока. Той же ночью учёная осталась в своём кабинете: она расхаживала по комнате, пытаясь придумать способ освободить химеру. Внутри неё бушевало мучительное чувство вины — старшая дочь стала заложницей чужой амбиции. Химера была официально признана собственностью Инграма, а его громкое заявление об «открытии» уже разнеслось по всем уголкам мира.       Беспокойство было невыносимым: учёная не представляла, в каких условиях её дочь пребывает в лабораториях Нижнего ИнГИБа. В передаче Винсент назвал химер «инструментами», что вызвало у Евы всплеск ярости. Она опасалась, что Инграм может подвергнуть химеру жестоким экспериментам или использовать в своих исследованиях. И доктор Рэйсенд бессильна перед этим.       Но матери выпал шанс увидеть своё творение. Отметая все колебания, Ева отправилась в ИнГИБ.       Подъезжая к нему в назначенное время, Ева с трудом отыскала свободное место на переполненной парковке среди сотен машин, что свидетельствовали о масштабе предстоящего вечера. Многочисленные корпуса института были окутаны мощными прожекторами, которые играли с мраморными панелями, создавая эффект мистического величия. Каждая линия его архитектуры воплощала дух научного прогресса.       Внутри ИнГИБа Еву захватили воспоминания. Полгода отсутствия казались вечностью, и всё здесь было знакомым, за исключением одного — сегодняшнее мероприятие привлекло огромное количество учёных и представителей СМИ. Старинный престижный институт, как сердце научной жизни страны, всегда собирал вокруг себя элиту умов, а в такой знаменательный вечер их собралось целое море.       Ева с трудом пробиралась сквозь толпу, чтобы подойти к доске с портретами сотрудников. Её взгляд был прикован к пирамиде, где на вершине располагались самые выдающиеся умы. Среди них с гордым значком ИнГИБа и статусом члена Учёного Совета красовался Винсент Инграм.       «Он занял моё место, используя мои исследования и химеру!» — присутствие Инграма в этой элитной группе разжигало в Еве смесь гнева и боли.       Участники мероприятия были одеты в костюмы и вечерние платья, в то время как Ева отличалась от них своим неформальным стилем: на ней была тёмная юбка-карандаш, рубашка вишнёвого оттенка, лиловый галстук-платок с голубым камнем в центре и белый медицинский халат. Эту одежду Ева носила в больнице и в ней же приехала на мероприятие.       Поднявшись на второй этаж, Ева обнаружила, что даже коридоры были заполнены известными исследователями и представителями власти. Встреча с членами Учёного и Военного Советов вызвала в ней ощущение дискомфорта, ведь и сама она в прошлом была частью этой элиты. Сейчас же она являлась тайным исследователем, не имея никакого влияния в Совете.       Церемония разворачивалась в главном зале, где пол между рядов кресел украшали красные ковровые дорожки, а стены — синеие и белые ленты, символизирующие цвета Сен-Вентии. На сцене красовалась трибуна с золотистыми узорами, носившая название «Stella Guiding».       Из окон открывался великолепный вид на ночной Арсиас и его узнаваемую архитектуру: высокие шпили, колонны и балюстрады.       Вдоль стен разместились многочисленные столы, за которыми собрались представители науки, литературы, медицины и других сфер. В почётном секторе, расположенном в первом ряду перед сценой, сидели VIP-гости из разных стран.       Винсент, организатор мероприятия, сумел собрать столь внушительное количество гостей, что казалось, будто в городе не осталось ни одного человека, кто не желал стать свидетелем исторического события. Для Евы, давно не сталкивавшейся с подобным скоплением, это было невероятное зрелище. Атмосфера наполнялась волнением: каждый стремился увидеть химеру и её создателя — Винсента Инграма.       Звуки торжественной музыки, игравшей со всех сторон, подчёркивали значимость момента. Происходящее транслировалось в прямом эфире, обещая стать событием, которое войдёт в историю. Однако Ева, глубоко убеждённая в своём вкладе в создание химеры, ощущала горькую иронию ситуации.       Она ушла в соседний, более камерный зал, где проходил банкет с угощениями и танцами. Здесь также царила оживлённость, но Ева заметила спокойного мужчину в белом халате, стоящего у барной стойки. Он медленно пил вино, словно отгородившись от суеты окружающего мира. Его невозмутимость вызвала у неё зависть. Паника, охватившая учёную, затуманивала её мысли. Словно в поисках спасения, она направилась к бару.       За длинной, идеально вычищенной барной стойкой висели большие телевизоры, демонстрирующие репортажи о разрушениях в захваченном Фрайхайте. Ева, морщась от неприятных кадров, перевела взгляд на разноцветные бутылки, сверкающие под светом ламп. От изумрудного абсента до золотистого сидра — перед ней предстала настоящая палитра напитков. Неожиданно для себя Ева обнаружила, что её нерешительность и страх перед алкоголем помогли успокоиться. Пока она рассматривала бутылки, паника отступила.       Заметив стол с закусками — изысканные канапе, тарталетки с курицей и разнообразные напитки — Ева попыталась подойти ближе, но её быстро вытеснили коллеги-учёные, превратив пространство в настоящий лабиринт из лиц. В поисках уединения доктор Рэйсенд с трудом вернулась в главный зал, где несколько раз сталкивалась с репортёрами, но каждый раз умело уклонялась от интервью. Наконец ей удалось найти уголок, где было относительно спокойно. Холодный воздух и свежесть этого места принесли долгожданное облегчение.       — Доктор Рэйсенд!       Едва она перевела дух, и кто-то знакомый обратился к ней сзади. Голос безошибочно принадлежал Винсенту.       «Не забывай, зачем ты здесь», — напомнила себе Ева, медленно обернувшись.       На сцене перед трибуной стоял доктор Инграм в прекрасном белоснежном костюме и с аккуратным букетом в петлице. Его золотисто-русые волосы были тщательно уложены, а на носу сверкали золотые очки-пенсне. Винсент жестом подозвал Еву к себе. Вздохнув, она направилась к нему.       — Доктор Рэйсенд, какая честь видеть вас сегодня! — Винсент взял руку учёной, поднося её к своим губам. — Как вам моё скромное собрание?       Но Ева не дала себя поцеловать, резко освободившись от его хватки. В присутствии Винсента её обуревали неприятные воспоминания, и она желала как можно скорее покинуть мероприятие.       — Вы же пригласили меня не просто так, — учёная отвела взгляд, напряжённо скрестив руки. — Хотите показать мне «свою» химеру?       — Именно, — кивнул Винсент. — Хотя, прежде всего, я хотел бы обсудить с вами несколько вопросов.       — Это была моя химера, доктор Инграм! — Ева не удержалась от возмущения и подняла голову. Несмотря на большую с Винсентом разницу в росте, она смело встретилась с ним глазами.       — Вы всегда были прямолинейны, доктор Рэйсенд, — Винсент не отступил от её взора. В его глазах вспыхнуло интересное сочетание удивления и уважения. — Но давайте не будем спорить о прошлом. Важно, что я её восстановил и усовершенствовал. Благодаря моим достижениям она вновь жива.       — Она жива и существует благодаря моим исследованиям, — не прерывая зрительный контакт, оспорила Ева.       — Вы передали свои труды институту, — голос Инграма звучал спокойно, но в нём слышалась нотка напряжения. — Давайте просто насладимся вечером. Это место и время для науки, а не личных распрей.       — Для науки? Или для вашего желания украсть чужой труд? Вы знаете, что эта химера — моё творение. И премия Кимбера должна была достаться мне.       Винсент улыбнулся, словно наслаждаясь этим противостоянием:       — Создание химеры — это не только ваша заслуга, доктор Рэйсенд. Без ресурсов ИнГИБа, которые вы так охотно использовали, ваш проект мог бы остаться лишь теорией. Давайте посмотрим правде в глаза: мы оба внесли свой вклад.       — Вы присвоили моё детище! — Ева была вне себя от накопившейся злости. Гордость не просто пошатнули, её сломали. — И теперь подаёте как наше общее достижение!       — В науке, как и в жизни, всё не так однозначно, — с высокомерием возразил оппонент. — Но сегодняшний день особенный. Позвольте мне начать церемонию и получить признание за химеру, — с этими словами Винсент поклонился Еве и встал за кафедру.       «Плевать на его слова. Я должна увидеть свою дочь!» — учёная сосредоточилась на главной цели.       Она направилась к дальним пределам обширного зала. Свободных мест не осталось, что вынудило многих подпирать стены. Программа мероприятия предусматривала важное выступление номинанта перед вручением главного приза — золотого медальона с ликом Адельбе́рта Кимбера, знаменитого учёного-изобретателя и химика. Следом обещали грандиозную демонстрацию химеры, которая, несомненно, вызывала наибольший интерес у гостей. В завершение вечера собравшиеся перетекали в соседнее помещение для банкета, где их ждали праздничные застолья и танцы. Ева же желала уклониться от последней части, сосредоточив своё внимание исключительно на предстоящей химере.       — Сегодняшнее собрание станет вехой истории! — торжественно начал свою речь Винсент. — Именем всего научного сообщества нашей великой страны провозглашаю: вместе мы плетём полотно будущего! В этом свободном мире нет границ для человеческого разума и знания! Я заявляю от имени всех нас: шаг, который мы совершим сегодня — не просто очередной прорыв. Это решительный скачок в эру технологической трансформации!       Ева замерла у дальней стены зала в ожидании кульминационного момента — демонстрации химеры. Вокруг царило волнение. Каждый залп оваций и щелчков фотокамер лишь усиливал её внутреннее напряжение.       — Химера станет символом прогресса и блага для нашего народа, а также всего человечества!       Закончив свою речь под аплодисменты, Винсент склонил голову в почтении. Высокопоставленный представитель Учёного Совета подошёл к нему. С важным видом он передал футляр с золотым медальоном — престижной премией имени Кимбера. Винсент принял награду и продемонстрировал её аудитории, вызвав новый всплеск оваций.       После награждения его окружили журналисты и учёные. Вопросы сыпались со всех сторон, а Ева оставалась невидимой в тени зала. С каждым мгновением сердцебиение усиливалось. Она чувствовала себя матерью на пороге встречи с ребёнком, которого долгое время не видела. Когда занавес поднялся, и химера №036 появилась под яркими лучами прожекторов, Ева забыла обо всём: об обидах, разочарованиях. В её глазах осталось лишь восхищение перед своим творением.       Химера №036 казалась ещё более прекрасной вживую, чем по телевидению. Её движения наполняла грация, а каждая деталь её облика вызывала у Евы гордость: изящные черты лица, аметистовые глаза, иссиня-чёрные крылья ласточки, волнистая светло-розовая шевелюра, рога и длинный хвост — всё это было результатом её труда. Она видела в этой девушке не просто химеру, а часть себя, воплощение своих мечтаний.       Когда химера сделала реверанс, придерживая подол чёрно-белого платья, зал взорвался новым вихрем аплодисментов, что не могло оставить мать-учёную равнодушной, ведь именно она учила её манерам. Ева, не удержавшись, шагнула вперёд, пытаясь пробиться сквозь толпу. Её руки, сжатые в кулаки, дрожали от волнения, а в глазах блестели непролитые слёзы.       Накатившая волна тоски чуть не лишила учёную сил. Она пошатнулась, но быстро собралась, стремясь пробиться сквозь толпу к сцене. Люди вокруг казались непроходимой стеной.       — Фэйт! — крикнула Ева в последний момент, когда охрана уже вела химеру за кулисы.       Та обернулась. Её глаза, полные невыразимой боли разлуки, встретились с матерью на мгновение.       Еве удалось лишь сделать несколько шагов навстречу дочери, перед тем, как их разделила плотная дверь. Химера исчезла из виду, а Ева осталась стоять в толпе, сжимая кулак на груди — символ неутолимой тоски и желания вернуть свою дочь.       Гости уже начинали переходить к банкетному залу. Звуки смеха и музыки казались диссонансом для Евы. Она оставалась неподвижной, глядя на закрытую дверь — единственное препятствие между ней и её самым великим творением.       Ева поникла, пряча лицо в ладонях, готовая разразиться слезами. Но внезапное видение привлекло её внимание: на светлом полу лежало иссиня-чёрное перо, переливающееся в свете подобно звёздному небу. Это было перо её дочери. Ева, не замеченная никем, схватила его и спрятала в карман.       — Доктор Рэйсенд! Я вас повсюду искал, — раздался голос Винсента.       Ева обернулась и подняла взгляд на собеседника:       — Зачем я вам, доктор Инграм?       — Хочу предложить вам деловую сделку, которая изменит ход истории, — ответил он, подчеркнув значимость своих намерений.       — Сразу отказываюсь, — резко заявила та.       — Но позвольте, доктор, — Винсент поднял бровь, попавив очки на кончике носа. — мои планы благородны. Я стремлюсь положить конец войне с помощью химер, и мне необходима ваша помощь. Я предлагаю оптимизировать процесс создания химер, чтобы выращивать их за считанные дни, а не месяцы. Представьте: одна химера, способная превзойти целый отряд! Мы спасём множество людей! Химеры заменят нам солдат!       — Химеры — не расходный материал! — не сдержала возмущения Ева. — Это не просто искусственные существа. Это жизни, обладающие сознанием и чувствами. Они имеют право на выбор. Как смеете вы предлагать заменить ими солдат? Как смеете ставить человеческую жизнь выше жизни химеры?       — Важнее подумать о военном положении, — Винсент говорил с напускной доброжелательностью, пытаясь добиться благосклонности собеседницы. — Без вашего интеллектуального вклада создание полноценной химеры — непреодолимая для меня задача. Я ограничился лишь возвращением объекта номер 036 к жизни в теле, значительно превосходящем прежнее, с помощью клонирования.       — Так вот как всё обстоит! — возмущённый голос Евы наполнился язвительностью. — А эфире вы разбрасывались словами, словно непобедимый гений, доктор Инграм! Без моих знаний 036 так и осталась бы лишь цифрой в отчёте?       — Примите мой искренние извинения за недостойное поведение, но репутация учёного — тяжкий груз, — в каждом его движении сквозило достоинство, но взгляд недвусмысленно говорил о превосходстве. — Я позволил себе ложь ради славы и успеха.       — Вы присвоили мои открытия! Использовали 036 как трофей для собственного восхождения, объявив всему миру о возможности заменять солдат химерами, в то время как без меня это лишь пустые обещания! И вы полагаете, я стану вашим соратником? Не забывайте: моё молчание — не гарантия! — Ева ощутила своё превосходство над ситуацией.       — Ваши угрозы беспочвенны и ни к чему хорошему не приведут, — слова Винсента пропитались высокомерием. — Раз на то пошло, я готов напомнить о номере 037... О второй химере, чьё существование станет для мира сенсацией. И ваша роль в этом будет пересмотрена.       — Вы угрожаете мне? — Ева сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Мою химеру зовут Хитч Рэйсенд. Она — моя семья, и вы не посмеете тронуть её! Или вы готовы разрушить жизни ради собственной славы?       — Ради блага страны, доктор, — холодно ответил тот, не скрывая своего презрения. — Ваша игра в родителя с объектом исследования смехотворна. А ваши чувства к этим экспериментам — ненужный балласт!       — А что насчёт вашей собственной дочери? Для вас она тоже балласт?       — Эстель — часть моего наследия и её роль в истории уже предрешена. А вы слишком увлеклись этими существами, доктор Рэйсенд. Забыли о том, что мы создаём не просто химер, а оружие для спасения человечества! Ваши моральные терзания лишь ослабляют нашу высшую миссию и мешают холодной логике науки!       — Вы называете это «высшим»? — Ева шагнула ближе, её голос зазвучал с новой силой. — Для меня Хитч стала символом того, что даже искусственно созданная жизнь заслуживает уважения и заботы! А ваша дочь... Как вы можете так безжалостно относиться к своему ребёнку? Разве это не предательство самых нерушимых устоев? Я верю: истинная великая цель не требует жертвовать чувствами. И если вы готовы пожертвовать собственной дочерью ради своих амбиций... Значит, ваша «великость» — лишь пустой звук.       — Вы не понимаете масштаба, доктор Рэйсенд, — Винсент надменно усмехнулся. — И не понимаете своего положения.       — Ваши угрозы пусты, как ваша совесть, — взгляд Евы был полон отголосков неприязни. — Это вам нужна моя помощь. А я не позволю использовать мои открытия для ваших целей!       — Это не угрозы. Это реалии власти и науки. Я предлагаю вам стать соавтором великого прорыва или же... остаться тенью на полях истории.       Воздух между ними наэлектризовался от напряжения и неприятия чуждых убеждений. Каждый из них был готов к битве за репутацию.       — Вы переоцениваете свою власть и недооцениваете мою решимость, — невозмутимо изрекла Ева. — Я не стану соучастницей вашего безумства, — она сжала перо химеры в кармане халата, как символ непоколебимой верности своим принципам.       Доктор Рэйсенд резво прошагала мимо Винсента и двинулась в сторону выхода. Тот, оказавшийся неподготовленным к столь быстрому окончанию беседы, инстинктивно повернулся следом и увидел лишь мелькнувшую спину учёной среди плотного людского потока.       Умело исчезнув из поля зрения Инграма, учёная окинула его прощальным взглядом: Винсент остался позади, затерявшись в толпе. Вскоре его фигура полностью скрылась в море гостей. Не теряя ни секунды, Ева устремилась к ближайшему лифту с непоколебимым намерением покинуть мероприятие.

***

      На вершине одинокого холма на окраине Арсиаса возвышался монументальный особняк, чьи пять этажей царили над окружающей местностью. У его входа высились мраморные колонны, а фасад лазурно-голубого цвета словно сошёл со страниц старинного романа. Особняк хорошо открывался виду, даже несмотря на растущие вокруг рощи деревьев. Тенистые леса в летнюю пору были особенно прекрасны, но в зимнее время на их месте стояли лишь пустые стволы и ветки. Защитой особняка служил высокий забор из стальных прутьев с подведённой к нему высоковольтной системой безопасности.       На карнизе особняка сиял герб в виде восьмиконечной звезды. Она состояла из четырёх крупных и четырёх мелких ромбовидных лучей, расположенных чередующимся образом. Каждый луч был окрашен в уникальные тона: верхний сиял небесно-синим оттенком, далее по часовой стрелке следовали бледно-серый, белый, серо-голубой, аметистовый, угольно-чёрный, тёмно-серый и глубокий тёмно-синий.       Внутри восьмиконечной звезды разместилась надпись, выполненная строгим прямолинейным белоснежным шрифтом — фамилия «Ingram». Герб являлся доказательством влияния и успеха их семьи.       Убранство особняка было не менее изысканным: просторные залы в бело-голубой гамме, где бальные мероприятия сливались с тихими вечерами у камина. Спальни украшали мраморные колонны и гипсовыми статуи; зеркальный паркет отражал великолепие хрустальных люстр и старинной мебели из тёмного дерева, источающей роскошь.       Эстель стояла в парадном холле перед высокими покрытыми резьбой дверьми. Дома она одевалась неотразимо: белоснежная блузка с цепочкой на воротнике, фрак небесно-синего цвета, украшенный золотыми узорами на лацканах и подоле, а также шёлковая юбка кофейного оттенка, из-под которой аккуратно пробивались золотисто-жёлтые складки. На груди у Эстель была металлическая брошка в форме восьмиконечной звезды, идентичная гербу на карнизе особняка.       Вокруг собралась прислуга: горничные в белых фартуках, повара с колпаками на головах. По правую сторону от Эстель выделялся дворецкий — Сильвестр, седовласый джентльмен в строгом чёрном костюме и с аккуратной бородой. Его обаятельность не оставляла дам равнодушными. Слева стояла личная экономка с медными волосами, слегка тронутыми сединой, и большими круглыми очками на носу. Все они ожидали хозяина особняка — Винсента Инграма, чьё возвращение обещало новые страницы истории этого величественного дома.       — Госпожа, расплетите волосы, — шепнула экономка.       — Спасибо, Грета, — тихо ответила та.       Эстель распустила свой хвост: крашеные в ярко-багровый цвет локоны легли на её плечи. Винсент не одобрял стиль дочери, считая его несоответствующим образу леди. Когда Эстель впервые покрасилась полгода назад, между ними разгорелся скандал. Несмотря на противостояние, они пришли к соглашению: Эстель сохранит возможность экспериментировать с цветом своих локонов под одним обязательным условием — в особняке носить их распущенными.       Утром отец позвал Эстель для разговора, что случалось крайне редко. Ответственность за его компанию «ИнгХимикс» и исследования в ИнГИБе отнимали у него много времени. А начало работы с химерой в 2117-м году навсегда изменило образ жизни семьи: долгие месяцы Винсент проводил в лабораториях Нижнего ИнГИБа, лишь изредка появляясь на поверхности.       Прошедшей осенью, спустя год после начала работы, он тотчас же отправился в столицу. Эстель оставалась в неведении относительно целей этой поездки, подозревая, что всё связано с таинственным существом. Представить химеру миру Винсент смог только сейчас, в самый важный момент, когда враг перешёл в наступление.       Возвращение отца в особняк после долгого отсутствия навело Эстель на мысли о возможных неприятностях. За время его отсутствия за ней внимательно наблюдали Сильвестр и охрана. Дворецкий хоть и был на её стороне в мелких шалостях, но не мог скрыть от Винсента её многочисленных нарушений правил. Охрана же, в отличие от Сильвестра, неукоснительно докладывала обо всех её проделках.       Сердце Эстель учащённо билось от страха:       «А что, если он узнал о моих побегах с занятий?»       Сквозь панорамные окна, словно в театре, разворачивалось действие во дворе: длинный, блестящий чёрный «Рекувер» подъехал к парадному крыльцу. Водитель, одетый в строгий костюм, торопливо открыл дверь для Винсента, а дворецкий мгновенно распахнул тяжёлые двери особняка.       Эстель и слуги замерли в ожидании. Винсент царственно вошёл в холл, скинув цилиндр и длинное, как тень, чёрное пальто, которые с поклоном принял Сильвестр.       Голос слуг слился в едином приветствии:       — Добро пожаловать домой, господин Инграм! — а затем все снова замерли.       Даже его дочь склонилась в глубоком поклоне, не издавая ни звука.       — Эстель, — не терпящий возражений голос Винсента громогласно рассеял тишину, — подними голову и посмотри на меня.       Эстель покорно подняла взгляд на отца, и словно заворожённая, застыла, рассматривая его. Грация и великолепие — всё, что пришло в её голову при виде его образа. Безупречно выглаженный белый костюм подчёркивал его широкие плечи, золотисто-русые волосы блестели на свету, а золотые очки-пенсне на носу добавляли аристократичности. Винсент всегда пробуждал в ней это ощущение созерцания чего-то прекрасного.       — Идём со мной, — коротко велел он, и слуги расступились перед ними, освобождая путь.        Он направился к мраморной лестнице, и Эстель, не задумываясь, последовала за ним.       В этом огромном особняке, где они жили в одиночестве, Эстель и Винсент казались последними представителями давно ушедшей эпохи. Арсиас был лишён других Инграмов, и Винсент держал дочь в строгой изоляции, запрещая любые контакты с родственниками из других городов.       Её детство и юность прошли в непрерывных занятиях: химия, музыка, фехтование, стрельба и вальс — каждый день был расписан по минутам. Преподаватели, восхищённые её талантом и усердием, не только отмечали её успехи, но и давали программу, превышающую академические стандарты. Эстель, благодаря своим достижениям, обретала редкие часы свободы, которые проводила с подругами — единственными, кто мог разделить её одиночество.       Поднявшись на третий этаж, Винсент неторопливо шёл по ковровой дорожке лазурного цвета, которая словно река текла по коридору. Стены украшали произведения искусства, изящные столы и вазы из тончайшего фарфора, но то, что всегда привлекало внимание Эстель — портреты знаменитых Инграмов прошлого — давно исчезли. Отец приказал их убрать ещё когда она была совсем ребёнком, и с тех пор на стенах зияли пустые места, словно отголоски забытой истории. Причины этого решения и причины запрета общаться с родственниками оставались для Эстель загадкой, как и многое другое в жизни её семьи.       Когда они достигли двустворчатой двери, ведущей в кабинет Винсента, отец аккуратно отворил её ключом, войдя в тёмное и прохладное пространство. Дальняя стена комнаты была почти полностью заполнена стеллажами, уставленными научными книгами. Возле массивного, усыпанного письмами и документами письменного стола, доминировало удобное кожаное кресло.       Винсент опустился в него, зажигая старинную настольную лампу, чей абажур мягко рассеял свет.       Его дочь встала перед столом, не смея нарушить молчание без прямого разрешения отца.       — Эстель, — строго обратился Винсент, — расскажи о твоей новой сокурснице.       — О Рэйсенд? — Эстель поколебалась, прежде чем продолжить. — Она... нерешительная и слабохарактерная. В первом тесте она обошла меня, но это неудивительно — ведь за ней стоит поддержка доктора Рэйсенд. Она общается с Инис и Легартом, но сегодня, похоже, между ними произошла размолвка. Ещё она сегодня оставалась на дополнительных занятиях с профессором Витцем, чтобы наверстать программу прошлого семестра. Но зачем вам эта информация, отец?       — Рэйсенд — химера, — ответил тот. — ИнГИБ следит за её каждым шагом. Я должен был убедиться в правдивости отчётов доктора Рэйсенд, и что химера не представляет угрозы обществу. Это подтверждает, что пора переходить к следующему этапу... и с завтрашнего дня ты начнешь обучение на дому.       Эстель словно окаменела, потрясённая новостью. Её руки безвольно опустились.       — Что... что вы имеете в виду? — запинаясь, спросила она.       — У тебя будет особое задание, — объяснил Винсент. — Твоё обучение в Клапейроне только отвлекает. Особенно после того, как ты скатилась на третье место.       — Я исправлюсь! — непозволительно подняла голос та. — П-пожалуйста, не отправляйте меня на домашнее обучение!       Перед её внутренним взором промелькнули образы беззаботной жизни: подруги, прогулки, общение — всё это казалось утерянным.       Винсент поднялся из кресла и подошёл ближе. Его тень накрыла Эстель. Низенькая девушка сделала шаг назад. Её страх перед домашним обучением смешался с ужасом перед гневом отца. Старший Инграм, глядя сверху вниз, встретил её карими глазами, полными презрения.       — Недостойное поведение, Эстель, — голос Винсента прозвучал как холодный ветер, проникающий в самые глубины души. — Не время для колебаний и слёз. Твоя судьба — быть частью великого дела, которое я замышляю. Причина по которой я перевожу тебя на домашнее обучение заключается не только в твоей успеваемости. И ты не имеешь права спорить со мной, Эстель. Это приказ.       Его дочь, подчиняясь власти отца, опустила голову, ощущая себя маленькой и беззащитной перед его могуществом. Отец отошёл от неё, возвращаясь в своё кресло. Каждое движение Винсента напоминало о его непререкаемом авторитете.       — Присаживайся, — велел он, и Эстель безропотно заняла место в кресле, которое стояло в тени в самом углу кабинета. Рядом с ним располагался стол и ваза с белыми лилиями — любимые цветы отца, напоминавшие о его строгом вкусе.       — Помнишь ли ты, Эстель, дофина Микела́нджело де Лавье́ра? — спросил Винсент, подперев голову рукой и снимая очки, что делало его взгляд ещё более проницательным.       — Мике́ле? Сына короля Луи-Анн де Лавьера? — уточнила Эстель, пытаясь сохранить спокойствие.       — Именно он, — подтвердил Винсент. — Теперь, после смерти старшего брата, он взошёл на трон Западной Пьюрети́. И ты станешь его супругой.       «Чего-чего?!» — Эстель словно окаменела. Внутри всё сжалось от неожиданности и страха.       — Но... но я видела его всего раз в жизни! — вырвалось у неё.       Винсент сурово взглянул на дочь, и та мгновенно замолчала, осознавая, что лучше не противоречить отцу. Приказ есть приказ. Как истинная дворянка, она понимала, что замужество — это не личный выбор, а долг перед семьёй и традициями дома Инграм. Однако, что двигало отцом? Зачем ему брак с одним из королей Фестрии?       Фестрия являлась Соединённым Королевством, состоящим из четырёх территориальных единиц. И у каждой единицы был свой правитель. Микеланджело де Лавьер стал правителем западной территории, граничащей с Сен-Вентией и носившей название Пьюрети́. Фестрия выступала непосредственным союзником научной державы и Винсент, безусловно, стремился укрепить это единение. Но какую выгоду мог извлечь Микеланджело? Возможно, это был шаг к расширению влияния его династии? Но почему именно Эстель? Что делало её столь ценным инструментом в этой политической игре?       — А что случилось с его старшим братом Лорента́йном? — спросила Эстель. — Это же он был главным наследником.       — Он умер от болезни. И его смерть была... неожиданной. Но это не наше дело. Важно, что Микеланджело нужна союзница, способная поддержать его на троне. Ты, Эстель, будешь не просто женой. Ты станешь символом единства Западной Пьюрети и Сен-Вентии.       «Умер, перед тем, как взойти на трон. Подозрительно», — столь скорая кончина наследника нагоняла на Эстель опасения.       — И почему же Микеле согласен взять меня в жёны?       — Об этом ты скоро узнаешь. Как и о своих новых обязанностях, — Винсент с шелестом распечатал одно из писем. Приносил их ему в кабинет дворецкий: у него был ключ от всех комнат.       «Моя жизнь рушится на глазах», — думала Эстель, бросив взгляд на старинные часы, тикавшие за спиной отца.       Стрелки уже показывали 23:20, а она всё ещё бодрствовала, хотя давно пришло время отправляться в постель. Но Винсент не давал распоряжения уходить, что говорило о продолжении беседы.       Лилии в вазе, стоявшие рядом, теперь обретали новое значение — они стали символом не только вкусов отца, но и предстоящих серьёзных перемен в её жизни.       — Раз я теперь на домашнем обучении, смогу ли я видеться с Люсией и Габриэль?       — Ты прекрасно знаешь моё отношение к ним, — тусклым голосом сказал Винсент. — Напомнить тебе прошлогоднее происшествие?       В прошлом году, когда Эстель училась в выпускном классе школы, она и познакомилась со своими подругами. У Габриэль возникли проблемы с её бывшем парнем Рэджинальдом, и Эстель попыталась отомстить ему в своей манере: распускала про него слухи и настраивала против него класс. Однако, Рэджинальд быстро разгадал её план и в последовавшей драке сломал Эстель нос.       — Мы же уже обсуждали это, — сухо ответила ему Эстель. — Я действовала, чтобы восстановить честь Габриэль.       — Неужели дворянке пристало защищать простолюдинку? — возразил Винсент.       — А разве дворянин может жениться на простолюдинке? — контраргументировала Эстель, намекая на свою мать.       В полумраке Винсент не мог разглядеть выражение лица Эстель, но ощутил её неприятие, которое наполняло комнату напряжением.       — Эстель, не заставляй меня снова подходить к тебе, — он снял очки и устало потёр глаза. Очевидно, изнурило его не чтение письма, а непослушание дочери. — Твоё место — рядом со мной. Ты думала, что учёба в Клапейроне — это твоя жизнь? Нет, это лишь подготовка. А теперь, когда появилась возможность использовать твой потенциал в более значимых делах, ты просишь сохранить пустые развлечения? Что касается твоих «подруг», ты больше не будешь с ними общаться. Это не только недопустимо, но и опасно. Особенно после того как ты станешь королевой.       Эстель, чувствуя, как сердце бешено колотится, с трудом сдержала слёзы.       Винсент пристально смотрел на дочь. В комнате стояла такая тишина, что казалось, время замерло. Слова отца били по чувствам Эстель, словно ледяной ветер по мягким цветам. Она никогда не получала тепла со стороны Винсента. Его заменяли ей слуги и подруги. Но это, как она предполагала, никогда не сравнится с родительской любовью.       Она хорошо знала родителей Люсии, чудесных супругов, окруживших свою дочь такой любовью, что Эстель распирала зависть в каждую их встречу. Родители Габриэль тоже лелеяли свою дочь: не раз разрешали троице ночевать у них или возили на пикники летом. Эстель мечтала о такой семье. С самого раннего детства все её прихоти исполняли, но оставалось кое-что, что не могли дать деньги отца или его связи. И ей было ужасно жаль, что Винсент этого не понимает.       — Знаешь, твоя мать была такой же, — предался воспоминаниям Винсент. — Она тоже не желала мириться с моими стремлениями. От этой женщины были сплошные проблемы.       «Подонок».       Мать Эстель, Шарлотта Инграм, оставалась для неё незнакомкой. Ей едва исполнился год, когда родители развелись. Шарлотта покинула Сен-Вентию вскоре после этого, и Винсент запрещал любые контакты между ними. Рассказы слуг и сами воспоминания Винсента рисовали образ женщины, полной доброты и любви, что резко контрастировало с его собственным характером.       Винсент пытался воспитать Эстель в духе расчётливой аристократки, но его усилия были тщетны. Эстель унаследовала от матери эмоциональность и чуткость, что вызывало у Винсента лишь раздражение. Эстель ужасно сожалела, что не знакома с Шарлоттой, и надеялась, что когда-нибудь сможет это исправить.       — Я знаю, ты думаешь, что я был жесток с твоей матерью, — равнодушно сказал Винсент, уловив мысли дочери по её мимике. — И считаешь также поступаю с тобой. Но всё, что я делаю, направлено на благо нашей семьи и нашего имени. Время покажет, что мои методы были правильными, и ты, Эстель, будешь мне благодарна.       «Я никогда не буду тебе благодарна! — хотела закричать та. — Ты отнимаешь у меня мою жизнь!»       — Я не лишаю тебя жизни, Эстель, — вновь угадал Винсент. — Я стремлюсь дать тебе великое будущее. Я был вершиной среди Инграмов, и лишь один человек смог меня превзойти. Её фамилию ты знаешь. Но ты можешь стать ещё большей гордостью для нашего имени. Покажи миру, насколько сильна наша семья. И тогда я дам тебе своё признание. Главное помни: Инграмы всегда добиваются желаемого. А теперь иди, я должен разобрать почту из отдела связи с общественностью.       «Какие-то письма ему важнее чувств собственной дочери!» — мысленно негодовала Эстель и вышла в коридор.       Винсент надел очки, словно закрывая от дочери часть своей души, и сосредоточился на письмах, демонстрируя, что разговор для него исчерпан. Эстель, оставшись одна в коридоре, разъярённо топнула ногой. Она не могла поверить, что отец так поступает с ней!       Войдя в свою комнату, окутанную мраком, Эстель ощутила надвигающуюся волну отчаяния и горечи. Ежедневные встречи с идеализированным образом отца, что она проводила в своём воображении перед сном — хрупкий мост к несуществующему пониманию между ними — рухнули сегодня под грузом реальности. В её душе разгорался ураган ярости.       Сжав кулак до белизны костяшек, Эстель со всей силой обрушила его на стену, отделяющую её спальню от кабинета Винсента — словно пытаясь пробиться через невидимый барьер к сердцу отца.       — Будь ты проклят! — выкрикнула она и смахнула книги со стола. Они с шумом разлетелись в разные стороны.        Разбитая горем Эстель рухнула на кровать, утопая в потоке горьких слёз. Как жизнь могла так резко измениться? Больше нет академии Клапейрон, подруг — Люсии и Габриэль... И самое страшное — предстоящая ссылка за пределы Сен-Вентии и брак по расчёту! Все её старания быть идеальной дочерью оказались напрасными!       В комнату вошла экономка, будто чувствуя бессилие девушки, и обняла её с теплом материнской заботы.       — Грета!.. — всхлипнула Эстель, прижимаясь к ней. — Мне рано ещё выходить замуж!.. Какая из меня королева?! — она разрыдалась громче, уткнувшись лицом в плечо экономки. — Я буду ужасно скучать по тебе... по Сильвестру... и по подругам!       — Госпожа Эстель... — ласково произнесла Грета, поглаживая ту по спине, — я всегда буду рядом с вами в душе и мыслях.       — Останься со мной на ночь, — взмолилась девушка.       — Конечно, госпожа. Ваша судьба сейчас не в ваших руках. Но внутри вас есть несгибаемая сила воли. И пусть даже физически вы покинете Сен-Вентию, ваше сердце останется здесь, с теми, кто вас по-настоящему любит и понимает. Мы будем писать вам, госпожа. Вы не останетесь одна.       Эти слова стали для Эстель маленьким светом в её заполненной темнотой душе — напоминанием о том, что она не одинока.

***

      Было уже за полночь, и Фран всякий раз находила причины не входить в дом. Она бродила по своему Северному району, время от времени подходя к дому, оставаясь на расстоянии, с которого можно было наблюдать за светом в материной комнате. Её целью было дождаться, когда этот свет погаснет — знак того, что Аделаида уснула.       Снегопад усиливался, температура опускалась, а Фран, замерзая, достала карманные часы. Стрелки показывали час ночи. С трудом преодолев внутреннее сопротивление, она направилась к дому. Наконец, желание сбылось — свет в материной комнате погас.       Фран аккуратно открыла скрипучую калитку, тихо ступая по дощатому крыльцу. Вошла внутрь, где её встретил знакомый запах сигаретного дыма. В тёмном коридоре Фран сняла туфли и направилась в кухню. И тут же резко распахнулась дверь комнаты матери.       Аделаида, словно хищник, набросилась на дочь, схватив её за шарф и прижав к стене, обхватив горло. Сердце Фран заколотилось в груди, а пульс участился от страха. Она была уверена, что мать спит, но реальность оказалась иной.       — Где ты шлялась?! — рёв Аделаиды наполнил ветхое жилище, словно гроза. — Почему снова опоздала? Принесла деньги?!       Жёлтый свет из её комнаты, казалось, давил на Фран, угнетая её. Девушка закашлялась, отталкивая мать и жадно хватая ртом воздух. Короткие, быстрые, отчаянные попытки втянуть живительный кислород: она стояла на грани обморока. В последний момент воздух прорвался в лёгкие, и мир перед глазами перестал расплываться. Мать грубо вернула Фран в прежнее положение и с силой ударила её по лицу, оставляя отпечаток своей ладони.       — Спрашиваю ещё раз, где тебя носило?! Деньги принесла?!       — Н-нет… — беспомощность овладела девушкой; удар матери по лицу стал вторым жестоким напоминанием о долге.       — О тебя нет никакой пользы! — взорвалась Аделаида. Её глаза за стёклами очков сверкали яростью. — Совсем, как от твоего отца!              Фран пыталась отдышаться, пока мать угрожающе нависала над ней, и сползла на пол. Аделаида грубо схватила дочь за воротник пальто и силком подняла. Собрав остатки сил, Фран боролась со слабостью.       «Если убьёт меня, моим страданиям придёт конец», — в голове её мелькали мысли о возможном освобождении.       — Тебе было велено принести деньги сегодня, Франческа Игнис! — кричала мать и снова ударила дочь по щеке. — Ты говорила, что принесёшь их! Где они?! Как мы оплатим счета? Думаешь, можно просто замёрзнуть здесь? Нет, такой роскоши я тебе не позволю!       Фран глубоко вздохнула и отвернулась, не желая сталкиваться с разгневанным взглядом матери. Та же, крепко ухватив дочь за шаль, силой потащила её к комнате. После резкого толчка в дверной проём, мать прокричала:       — Мне плевать, как ты найдёшь деньги! Украдёшь или станешь попрошайкой — мне всё равно! Но деньги мне нужны! Слышишь?!       Аделаида громко хлопнула дверью. Оставшись в комнате одна, Фран подошла к зеркалу, снимая шафр. Отпечатки пальцев матери уже начинали превращаться в синяки. Лицо горело от боли.       Фран, не снимая пальто, забралась в постель, достала из кармана меха-паука, который принадлежал Хитч и поставила его на тумбочку. Она так и не смогла расстаться с Кевином: совесть не позволила. Целый день Фран блуждала по улицам Арсиаса, пытаясь найти работу, но безуспешно — нигде не хотели брать студентку.       В её теле разгорался жар — знакомый симптом прогрессирующей болезни. Лекарства были недоступны; мать давно забрала бы все средства до последнего гроша. А стипендия только через шесть дней. Фран чувствовала себя опустошённой, без сил даже подняться с кровати. Её мысли плыли в хаотичном потоке:       «Может быть, это и есть спасение... Если я никогда не проснусь».

***