bang it, bite it, bruise it

      Хёнтак вернулся домой быстрее, чем планировал. Он снял обувь, прежде чем захлопнуть за собой дверь. Он не хотел устраивать сцену, но внутри все горело.       Сумка упала рядом с обувной стойкой, и, сделав три шага в квартиру, он услышал, как мама окликнула его из кухни:       — Ты снова поздно!       Он замер, подумал, что может проигнорировать ее, но это же мама, он не мог быть грубым. К тому же она уже выглядывала из дверного проема.       — Ты не говорил, что у тебя была тренировка. А что это на твоем… — она вышла в коридор с полотенцем в руке и нахмурилась, — это соус? На твоем худи? О боже… вы с Хумином опять играли с едой?       Сердце Хёнтака подпрыгнуло.       — Ничего страшного, — сказал он, отворачиваясь, — я уберу, извини.       Мама прищурила глаза. Она не была злой, скорее, делала ему выговор.       — Это еще и на твоем лице. Чем ты вообще занимался…       — Я сказал, что уберу, — пробормотал он, направляясь в ванную, — извини. Я сам. Не волнуйся.       Она не остановила его. Но он почувствовал, как она внимательно смотрит, когда он закрыл за собой дверь.       Он начал снимать худи еще до того, как дверь полностью закрылась. Он споткнулся, стягивая с головы ткань.       Как только худи оказалось в руках, он уставился на него. На оранжево-красное пятно в районе, где ткань должна прилегать к животу. Пара следов на воротнике, он даже не знал, как они появились. Легкие следы вокруг горловины под шнурками, когда его пальцы потянули вниз текстиль.       Он посмотрел в зеркало.       И на свою шею.       Там тоже было пятно.       Он не стал смотреть в зеркало второй раз. Он открыл кран на полную мощность и сунул худи под струю воды. Без мыла. Без моющего средства.       Он сжимал ткань сильнее, чем нужно.       Пятно. Текстура. То, как оно прилипало. Стойкость соуса, который не оттирался легко, словно хотел остаться там. С каждой секундой, пока он тер, толстовка все больше теряла форму. Цвет размывался. Оно по-прежнему не отмывалось.       Всё еще, блять, там.       Он бросил его на пол. Не мог больше нормально смотреть на это. Не мог нормально дышать.       Ванная казалось слишком маленькой. Кожа слишком тесной.       Он одной рукой распахнул дверцу душа, другой уже стал тянуть резинку штанов. Не дожидаясь, пока вода прогреется. Просто повернул кран и шагнул под ледяную струю.       Холод сильно ударил по плечам, заставив челюсти сжаться. Это не остановило его.       Он снова начал тереть.       На этот раз свою шею. Там, где был отпечаток этой проклятой руки. Там, где он чувствовал давление.       Он продолжал, даже когда стало больно. Ногти скользили по коже, которая уже начала жжечь. Он не мог понять, что было водой, а что потом. Его глаза были закрыты. Плечи напряжены.       Соус, вероятно, уже исчез. Смылся.       Но он не чувствовал, что он пропал.       Казалось, он глубже впитался в кожу. Все еще пачкая его. Все еще был с ним.       Всё еще чувствовал большой палец под подбородком. Отпечаток пальцев на щеке. То, как смеялся Сонджэ. Громко, не жестоко, просто развлекаясь.       Хёнтак прижался лбом к стенке. Пусть вода течет, пока он не сможет отличить свой пульс от давления на кожу.       Всё должно было закончиться.       Но почему этого не произошло?       Почему он не мог просто покончить с этим?       Руки опустились по бокам, не в знак поражения, а скорее в каком-то ступоре. Жжение на коже начинало стихать, но это не приносило облегчения. Это было похоже на то, что что-то ускользает из рук, что-то, на что он должен злиться, на то, что он не мог назвать.       Он попытался дышать носом, но он был заложен. Он вытер лицо, затем еще раз. Он не мог понять, болела ли его грудь от задержки дыхания или от чего-то другого. Почти как синяк внутри ребер.       Он попытался снова переключить внимание. Подумал о том, чтобы сразиться с ним. Чтобы закончить все таким образом.       Что произойдет, если он действительно вступит в бой с Сонджэ? Не так, как в прошлый раз, когда он лишь слегка толкнул его на крыше, больше беспокоясь о Джунтэ, чем о себе. Он имел в виду настоящую драку, когда бы он вложил в один удар все свои чувства и эмоции. Это бы что-то изменило? Помогло бы ему чувствовать себя лучше?       Вряд ли.       Он понимал, что проиграет. Он не был глупым. Ну, может, немного, но не этом плане. Он мог быстро реагировать, не думать, прежде чем говорить, или не понимать, когда лучше оставить ситуацию в покое, но не был настолько наивен, чтобы верить, что может победить в бою, который уже проиграл, просто войдя в него.       Кроме того, даже если бы он попытался… что бы произошло потом?       Сонджэ остановился бы?       Он рассмеялся бы еще сильнее?       Он получил бы больше удовольствия?       От этой мысли ему скрутило живот. Он ненавидел это. Ненавидел, что не мог понять, где начинается стыд. Ненавидел, что не знал, за что ему стыдно.       Не за удары. Не за руку на его лице. Даже не за слова.       Это было что-то другое. Тот миг, когда он замер. Как его грудь сжалась. Тот момент, когда он не мог сдвинуться, ни сказать что-то, просто стоял и выдерживал. Как какая-то… псина.       Он стиснул зубы.       Он ненавидел это слово. Ненавидел то, как Сонджэ его произнес. Как будто это не было оскорблением. Просто факт. Что-то, во что он уже верил.       И должна была быть только злость — самая неприятная часть. Это должна была быть ярость. Она должна была воспламенить его изнутри, как в каждой другой драке. Как в каждый раз, когда кто-то переходил черту, и он в ответ наносил удар. Но на этот раз все было иначе.       Оно сковывало его где-то между грудью и животом, поднималось к горлу, но не выходило наружу.       Потому что под всем этим, под гневом, унижением и болью в челюсти, было нечто совершенно иное, что безумно раздражало.       Прикосновение не было ласковым. Оно было унизительным. Грубым. Странным.       Почему его кожа все еще горела в тех местах, где были те руки?       Почему он помнил, как палец давил ему на подбородок?       Почему он все время думал об этой чертовой улыбке? Об этом смехе? Об этом проклятом взгляде?       Это из-за блядского соуса?       Он провел руками по волосам и сделал воду горячее, надеясь, что она сможет выжечь эти мысли из его головы. Он закрыл глаза, снова прижимая лоб к плитке.       Ничего больше не помогало.       Он снова подумал о том, чтоб кому-то рассказать. Может быть, Хумину. Но Хумин бы разозлился. Джунтэ запаниковал бы. Шиын… нет. Он даже не хотел думать о Шиыне сейчас. Не с тем, что сейчас творилось у него в голове.       Он не хотел, чтобы они… чувствовали угрозу. Чтобы их тревожили. Не хотел, чтобы их жалели. Не хотел объяснять то, чего сам не полностью понимал.       Ему пришлось бы признать, что что-то произошло.       Реакция, которую он не понимал. Тот факт, что он не вздрогнул, когда должен был. Часть его, которая все еще чувствовала себя слишком тепло, слишком запутанно, слишком живо с желанием врезать кому-то в зубы. Сломать. Разбить губы.              Но размышления об этом не приносили удовлетворения. Он не хотел об этом думать. Ему нужно было, чтобы Сонджэ исчез из головы.       Он хотел проводить время с друзьями, как обычно: играть в баскетбол, есть, болтать, а может, даже учиться, если это значило, что они будут вместе в мире и спокойствии.       Но мог ли он что-то сделать сам?       Он вздохнул и остался в воде.       И сказал себе, что все равно снова станет нормальным, как только выйдет из нее.

***

      Они были на уличной площадке школы. После шестого урока солнце сильно мешало, паля им на голову, даже Шиын снял пиджак из-за жары.       Хёнтак не собирался играть. Его мышцы все еще болели после бессонной ночи, полной напряжения, но ему нужен был шум. Нормальность. Повод подвигаться.       Шиын снова забросил мяч. Трехочковый. Попадал точно, чисто. Он даже не реагировал, когда мяч попадал в кольцо, просто ловил отскок и кидал обратно.       Хумин не выдержал.       — Вы это видели? — крикнул он, хватая Хёнтака за плечо. — Скажите, что я не показалось. Скажите, что этого парня не возьмут в национальную сборную.       — Он тренировался, — сказал Джунтэ, из его губ вырвался тихий смешок.       — Не недооценивай его! — воскликнул Хумин. — Если бы ты был повыше, я бы точно пригласил тебя в нашу команду.       — Я бы не согласился, — равнодушно ответил Шиын.       — Почему нет? — Хумин надул губы, отпустив плечи Хёнтака и схватившись за Шиына, — Мы же друзья, верно? Разве ты не сделаешь одолжение своему любимому бро?       Хёнтак фыркнул.       — День, когда Шиын назовет себя твоим «бро», станет днем, когда тебя позовут на свидание.              — Однажды, — пробормотал Джунтэ после легкого смешка.       Все казалось почти нормальным. Впервые за день Хёнтак не ощущал желания вырваться из своей кожи. Блевануть. Ударить. Или сжечь худи, которое испортил Сонджэ.       И тут он услышал это.              — Эй! — Кто-то окликнул его с трибун. — Хёнтак, как дела, чувак?       Все обернулись.       Чхве Хёман стоял там, думая, что он здесь свой, что это его компания и его момент. Он улыбался. Как всегда, оглядываясь вокруг, как будто ждал аплодисментов.       — Почему ты здесь? — Спросил Джунтэ, даже не пытаясь скрыть отвращение на лице.       — Я тоже пришел сюда играть, — сказал Хёман, уже позволяя себе подойти ближе, — я просто проходил мимо и подумал: «Эй, мои друзья играют в баскетбол. Я должен присоединится к ним».       — Твои что? — спросил Хумин.       — Не стесняйся. Мы тусуемся вместе, типа, постоянно.       — Мы не… — начал Джунтэ, но Хёман уже подошел, делая вид, что не слышал их.       Он сделал глоток из своего стакана, а затем снова улыбнулся. Конкретно Хёнтаку. Его взгляд сразу же упал на него.       — Кстати, — начал он небрежно, — как прошла драка с Сонджэ на днях?       Пальцы Хёнтака задрожали.       Все на несколько секунд замерли, убеждаясь, что правильно услышали.       Джунтэ первым повернулся к Хёнтаку.       — Так-а?       — Что ты имеешь в виду под дракой? — Спросил Хумин.       Шиын просто посмотрел на него, его взгляд казался более хмурым, чем обычно, и выглядел немного разочарованным.       — О, ничего. Он просто… он просто спросил меня, где он может найти Сонджэ. Подумал, что вы, ребята, подрались. — Хёман поднял брови, выглядя слишком невинно, и напряг мышцы. — Мы объявляем войну школе Гангхак? Мне начать набирать людей?       Хёнтак ответил не сразу. Его челюсть щелкнула, прежде чем он заставил ее расслабиться.       — Мы не дрались, — пробормотал Хёнтак, поднимая мяч с земли.       — Черт, упустил возможность. Надо было драться. Я бы подрался. Типа, если бы Сонджэ смотрел на меня косо? Мгновенная драка. Я занимаюсь дома. У меня сейчас супер-сильное тело.       На этот раз он действительно напряг оба бицепса, как будто кто-то из группы мог впечатлиться. Джунтэ скривил лицо, делая вид, что собирался блевануть.       Хёнтак уставился в пол.       — Я серьезно, — продолжил Хёман, — я бы напрыгнул на него, ударил коленом прямо в зубы. Пау! Мгновенный нокаут.       Джунтэ моргнул.       — Ты думаешь, что Гым Сонджэ проиграет, потому что ему никогда не пролетало коленом по лицу?       — Точно! — воскликнул Хёман, совершенно не уловив сарказм. — Вот в чем все ошибаются в уличных боях. Нужно быть непредсказуемым. Элемент неожиданности. Я раньше занимался дзюдо, знаешь ли. Где-то месяц.       Никто не ответил.       Он продолжил.       — Если бы это был я, и кто-то бы на меня накинулся с таким настроем, я бы врезал ему по морде. Прямо… Бум! Плечом вперед. Без всяких колебаний.       — Ты бы умер, — сказал Хумин, прикусывая внутреннюю щеку, — серьезно.       — Ты этого не знаешь наверняка, — возразил Хёман, — у меня хорошие рефлексы.       Он начал наносить удары кулаками в воздух, пытаясь выглядеть круто.       — Тем не менее, — Хёман бросил взгляд на Хёнтака, — уважуха, конечно, если ты действительно дрался с ним и решил это держать в секрете, правда. Я так не смог бы. Разве что по стратегическим причинам. Ты долго будешь играть? Собираешься потом прикончить его? Нужно подкрепление?       Хёнтак сжал мяч в руке. Он слишком пристально на него смотрел. Он ничего не сказал.       — Брат, я пойду. Только скажи, и я принесу трубу.       — Нет, — раздался голос с другой стороны площадки. Не громкий. Не пугающий. Но достаточно четкий, чтобы       Это был Шиын.       — А? — обернулся Хёман.       — Тебе лучше уйти, — сказал Шиын. Он по-прежнему не повышал голос, стоял прямо. Он был ниже ростом, но Хёману показалось, что он выглядит выше, чем обычно.       — Подожди, ты серьезно? — Хёман рассмеялся, не понимая, шутка это или нет.       Шиын не ответил. Просто посмотрел на него.       И этого было достаточно.       Потому что даже идиот мог понять, что этот взгляд не говорил, что он шутит. Что-то в них было. И это что-то говорило: «Я не буду повторять».       — Ага, окей. Черт. Вы крутые ребята, — Хёман почесал затылок и отступил назад, — ладно, ладно, я ухожу. Сегодня без летящих коленей.       Он отступил с той же неловкостью, с которой и пришел.       — Увидимся на уроке, — добавил он себе под нос, прежде чем направится к задней части школы, чтобы перекурить.       Когда он ушел, никто не произнес ни слова в течении нескольких секунд.       Затем Джунтэ повернулся и взглянул на Хёнтака.       — …Ты правда ходил к Гым Сонджэ?       Хумин тоже был тише, чем обычно, и слегка нахмурился.       Хёнтак ответил не сразу.       Мяч все еще был в его руках, но теперь казался слишком тяжелым. Или, может, такими казались его руки. Может, это просто было из-за жары. Или из-за воздуха. Или, из-за неприятного чувства, вызванного тишиной вокруг.       Джунтэ ждал. Хумин тоже.       Шиын ничего не говорил, но Хёнтак чувствовал его взгляд больше всего.       Он выдохнул и положил мяч рядом с талией.       — Мы не дрались, я уже говорил это.       — Тогда что вы делали? — спросил Джунтэ, стараясь звучать непринужденно, но не удавалось, — ты пошел к нему? Он что-то сделал?       — Просто поговорили, — пробормотал Хёнтак, не отрывая глаз от пола.       — Поговорили? Что это вообще значит? — нахмурился Хумин. — Ты не разговаривал с Сонджэ. Этот мудак не умеет разговаривать.       Вот она. Суматоха. То, что он не мог объяснить. То, о чем он не мог рассказать, не нарушив покой. То, что вызывало бы больше ссор и еще больше боли.       Поэтому он сказал первое, что пришло в голову, и то, что могло заставить его замолчать.       — Это было… на счет Бэкджина.       Невинная ложь, которая остановила все.       Никто ничего не сказал. Шиын отвернулся. Рот Джунтэ приоткрылся, он хотел что-то сказать, но не знал как. Хумин моргнул, глаза слезились, затем он опустил взгляд в пол.       Имя Бэкджина по-прежнему имело такой эффект. Честно говоря, больший, чем Хёнтак ожидал. Больший, чем он хотел. Но это сработало. По крайней мере, на какое-то время.       Они молчали, и он чувствовал, как их головы работают, пытаясь восполнить пробелы.       Так было лучше. Он мог позволить им сделать неправильные выводы.       Но это длилось не долго.       Хумин поднял глаза, и когда он заговорил, голос не отдавал злостью. Только замешательством.       — …Почему ты нам не сказал?       Хёнтак напрягся, его челюсть щелкнула.       Он открыл рот, затем закрыл.       Он не знал, как это объяснить. Он солгал один раз, и теперь ему приходится продолжать лгать, чтобы все было… спокойно. В каком-то смысле.       Хёнтак не знал, что сказать, чтобы не казаться сумасшедшим. Чтобы не оказаться в этой петле новой лжи.       О чем ему следовало лгать? О разговоре, который едва ли можно было назвать разговором? О крыше, которая была небезопасна? О руках, которые прикоснулись к нему, и смехе, который не был связан с насилием?       Он отвернулся.       — Потому что я не могу, — соврал он. Легко, это означало, что он не застрянет в этой лжи.       Вот и все.       Больше никаких слов.       Или так должно было быть.       Но на этом все не закончилось.       Он думал, что закончилось. Он думал, что достаточно произнести имя Бэкджина, чтобы положить конец разговору. Обычно так и было. Так было в течении нескольких месяцев. Никто не хотел задавать больше вопросов, когда речь заходила об этом, ведь воспоминания были как синяк, который болит слишком сильно, даже, если это всего лишь царапина.       На следующий день, во время второго перерыва, Хумин подошел и сел рядом с ним.       Все казалось нормальным.       Пока Хумин не пододвинулся слишком близко.       Сначала он ничего не говорил. Хёнтак не смотрел на него. Не было нужды. Он уже чувствовал его взгляд.       — Ты уверен, что с тобой все в порядке? — наконец спросил Хумин, стараясь не показывать, что его это слишком волнует. — Я имею в виду… Ты выглядишь как-то странно с тех пор, как… Ну, ты понимаешь.       — Я в порядке, Баку. Он меня не бил, ничего такого…       — Я не об этом спрашивал.       Хёнтак прикусил внутреннюю сторону щеки. Он просто не хотел срываться. Не на Хумина. Не на своего лучшего друга.       Но он не знал, как еще оградить то странное чувство, искаженное чувство, сидящее в груди. Ту часть его, которая не спала с той ночи. Часть, которая все еще вздрагивает каждый раз, когда кто-то слишком неожиданно касался его шеи.       — Забей, Хумин, — сказал он, немного жестче, чем хотел.              Хумин откинулся назад, намеренно прислонившись плечом к Хёнтаку и тот почувствовал знакомое ощущение.       — Ты же знаешь, я не забиваю на такие вещи, — пробормотал он, — ты мой друг.       Это ранило. Задело больше, чем должно было. Больше, чем любые слова Сонджэ.       Потому что Хумин был искренен. И он имел право беспокоиться. Все они имели на это право.       Но Хёнтак все еще не мог заставить себя рассказать. По крайней мере, правду.       — Ничего такого, — пробормотал он снова, — мы просто… поговорили.       — Поговорили? — в голосе Хумин слышалось недоверие, — ты сказал, что это было о Бэкджине. И что? Что это вообще значит? Что он сказал?       — Я уже говорил.       — Да, ты сказал: «Я не могу». Но это не отговорка.       Хёнтак ничего не ответил       И тогда, незаметно взгляд Хумин скользнул к его шее, к небольшим красным следам, которые Хёнтак оставил своими ногтями, пытаясь оттереть соус. И прикосновения Сонджэ тоже.       — Он тебя обидел?       Это заставило Хёнтака вздрогнуть. Ну, не физически, а внутри. По его шее пробежала волна жара.       Он не знал, как ответить на этот вопрос.       Считается ли это болью, если ему не оставили синяков?       Если единственное, что горело внутри него — было непониманием того, чего он, блять, хочет?       Он покачал головой.       — Я не ранен, — сказал он, — я в порядке.       Хумин не поверил, но и не стал давить.       Возможно, он понял, чтобы бы это ни было, он не был готов об этом говорить. Или, может быть, он подумал, что это действительно связано с Бэкджином, и решил пока уважать его личное пространство. Поверил, что Хёнтак расскажет ему, когда сможет. А может, он просто не знал, что еще спросить, ведь у него 99 айкью, и на этом все закончилось.       Но Хёнтак знал, что это еще не конец. Что он был обязан… по крайней мере, сказать им хоть что-то.       Они давали ему время. Давали ему пространство.       Но они не отпускали его.       И Хёнтак не был уверен, как долго он сможет сдерживаться, прежде чем снова начнет страдать.

***

      Скакалка ударялась о бетон.       Хёнтак пропотел уже вторую футболку. Лодыжки болели от дополнительного веса, дыхание перехватывало каждые несколько раундов, но он не останавливался. Это была общественная баскетбольная площадка недалеко от его дома, почти пустая, за исключением нескольких школьников, играющих в дальнем углу.       Обычно он приходил сюда с Хумином, чтобы убить пару часов, пытаясь забить друг другу слэм-данкБросок сверху в баскетболе. Игрок выпрыгивает вверх и одной или двумя руками бросает мяч сквозь кольцо сверху вниз.или висеть на кольце, как идиоты. В последнее время, еще до финала, тренировки стали более серьезными, настоящими, с утяжелителями на лодыжках, спринтами, тем, над чем они смеялись, но все равно занимались. Хумин был лучше в отслеживании повторений. В сосредоточенности. В разговорах, чтобы скоротать время.       Но сегодня Хёнтак пришел один.       Веревка продолжала биться о землю. Это было единственное, что удерживало его в равновесии. Единственное, что стояло между ним и тем, что снова начало кипеть в его груди.       Он не знал, сколько раз уже повторял упражнений. Потерял счет после двадцати подходов. Его икры дрожали. Пот капал с подбородка. Ноги ныли от боли, но почти ничто не заставляло его остановиться. Ничто не заставляло воспоминания уйти.       Голос Сонджэ. Смех. Это дурацкое выражение лица.       Он споткнулся. Упал на пятки, грудь тяжело вздымалась, веревка вышла из ритма. Он уронил ее.       Опираясь руками на колени, он стоял, тяжело дыша.       Дело даже не в том, что сделал Сонджэ. На этот раз он не сделала ничего необратимого. Он даже не ударил его. Не так, чтобы это можно было засвидетельствовать или доказать.       Но…       Давление. Пауза. Тот момент, когда Хёнтак не отреагировал достаточно быстро.       Он вытер рот тыльной стороной ладони и сел на землю возле забора. Бедра горели. Рубашка прилипла к спине. Телефон зажужжал в кармане, но он не стал проверять.       Он думал о том, что сказать другим. Об этой лжи. О Бэкджине.       В тот момент это казалось самым разумным шагом. Это сработало, не так ли? Они на время отстали от него. Никто не хотел упоминать его имя. Оно было как бомба вины: скажи его один раз, и все отступают, оставляя тебя в покое.              Но в этом и была проблема. Потому что Бэкджин был не просто кем-то.       Он не был каким-то оправданием, которым можно было бросаться направо и налево.       Особенно для Хумина.       Хёнтак откинулся спиной на забор и уставился в небо.       Хумин стал… другим после похорон. Немного менее безрассудным. Возможно, более осторожным с людьми, даже когда притворялся, что это не так. И это потому, что Бэкджин был для него важным человеком, возможно, более важным, чем для остальных.       Хумин однажды сказал, что Бэкджин был единственным парнем, на которого он равнялся в средней школе. Что он ненавидел его и одновременно скучал по нему. Что он хотел бы бороться сильнее, чтобы не допустить такого исхода.       Несмотря на то, что Бэкджин разрушил жизнь Хёнтака, Хумин по-прежнему безгранично ценил его.       А Хёнтак произносил его имя. Как ни в чем не бывало.       У него сжималось горло от одной мысли об этом.       — Я твой должник, — пробормотал он про себя, едва слышно.       Не Бэкджину. Не Сонджэ. Хумину.       Он был должен ему настоящее объяснение в конце концов.       Но у него его еще не было. Ни одного, которое имело бы смысл. Ни одного, которое не звучало бы так, будто он сошел с ума.       Он уставился на свой телефон. Снова задумался, не написать ли Сонджэ.       Спросить его, что это, блять, было. Спросить его, знает ли он что-нибудь о На Бэкджине.       Он не заблокировал номер. Он думал об этом, но не сделал этого.       Но он и не сохранял его.       Сообщений с той ночи все еще были там. Местоположение. Текст.       Хёнтак сунул телефон обратно в карман.       Он не знал на что надеялся. На объяснения? На какую-то разумную причину, которая бы сделала бы все менее странным? На что-то, что помогло бы ему вернуть долг Хумину?       Он не думал, что Сонджэ даст ему это. Черт, он даже не думал, что Сонджэ даст ему хоть что-то. Он не давал объяснения своим поступкам. Он просто делал то, что делал. Он двигался по миру, как будто тот принадлежит ему, а все остальные просто реагировали на его действия. В этом не было никакой логики. Он просто действовал по настроению.       Хёнтак уже чувствовал, как его мозг разрывается от слишком большого потока мыслей. Икры ног все еще горели от чрезмерных тренировок. Мысль о том, чтобы написать Сонджэ, заставляла его хотеть удариться головой об ближайшую стену, только чтобы заставить себя молчать.       Поэтому он снова встал и взял скакалку.       И сказал себе, что пойдет домой после еще пяти подходов.       Десяти, если все еще не будет чувствовать себя нормально.       Скакалка теперь хлестала сильнее.       К третьему подходу дыхание Хёнтака снова выровнялось, но только снаружи. Внутри царил хаос. Его сердцебиение было беспорядочным. Не от усталости, с этим он мог смириться. Он хотел справиться с другим. Дело было во всем остальном.       Четвертый. Он не позволял себе делать паузы между этими подходами. Это означало думать. Это означало снова прокручивать в голове лицо Хумина. Тот момент, когда он спросил, не обидел ли его Сонджэ, и Хёнтак не смог дать тому четкого ответа.       Потому что ответ был не «да».       Но и не «нет».       Пятый. Пот капал ему в глаза. Он быстро моргал. Прыгал еще быстрее. Веревка зацепилась за пятку, он выругался и начал заново. На этот раз еще быстрее. Если бы он мог просто давить сильнее, может быть, чувство вины вытекло бы через подошвы его ботинок.       Шестой. Он снова подумал о том взгляде, который Хумин бросил на него, когда он солгал о Бэкджине. Не сердитый. Даже не грустный. Выражение, которое может вызвать только горе.       Хёнтак доверял Хумину. Больше, чем кому-либо. В этом и была проблема. Поэтому это так больно.       Седьмой не прошел гладко. Его лодыжка зацепилась за скакалку, и он запнулся, веревка запуталась и ударилась о бок его икры с такой силой, что оставила след. Хёнтак зарычал и бросил ее сильнее, чем хотел. Она дважды отскочила от покрытия.       Его грудь снова сдавило. Руки слегка дрожали. Он снова сел на бетон и наклонился над коленями.       Он не плакал. Не плакал. Просто болело горло. Вот и все.       Он снова достал телефон из кармана.       Долго смотрел на него. Слишком долго.              Чувство вины все сильнее жгло грудь, поднимаясь вверх.       Он не хотел писать ему. Но он должен был знать.              Если Сонджэ что-то знал о Бэкджине, что, блять угодно, что могло иметь значение. Даже если это не поможет ему, это может помочь ему отплатить Хумину за все. За имя. За ложь. За то, что он прервал это священное, сбивающее с толку горе в свой собственный щит.       Его пальцы нависли над экран на секунду дольше.

+82-02-XXXX-YYYY

      Ты в интернет-кафе?      

      Хёнтак уставился в экран телефона. Затем заблокировал его и бросил рядом с собой на бетон.       Он потянулся за скакалкой.       Как только го пальцы коснулись ручки, телефон звякнул.       Один раз.       Он замер. Медленно выпрямился. Экран уже был включен.

+82-02-XXXX-YYYY

      Почему       Скучаешь по мне?       Большой палец Хёнтака снова завис над клавиатурой. Он набрал, удалили, набрал снова.

+82-02-XXXX-YYYY

нужно поговорить      

      Поговорить?       Ты имеешь в виду подраться????       Я занят.       Поднимаю ранг.       Сердце Хёнтака дрогнуло. Конечно, он занят. Почему же еще он был в интернет-кафе?

+82-02-XXXX-YYYY

я серьезно. я здесь не для того, чтобы ссориться. мне нужно спросить кое-что.      

      Он ждал       Еще ждал.       Прошла минута.       Две.

+82-02-XXXX-YYYY

      Магазин под кафе       Буду через 5 минут       Вот и все.       Хёнтак даже не задумался. Он встал так быстро, что веревка выскользнула из его руки и раскрутилась на бетоне. Он схватил ее, сунул в карман куртки и уже побежал к выходу.              Он забыл, что на ногах у него все еще были утяжелители, пока не сделала четвертый шаг. Они тянули его вниз, замедляя бег, но он не останавливался. Просто бежал дальше. Пот уже пропитал его спину, рот пересох, появился привкус металла.       Интернет-кафе было не так далеко, но и не близко. Он хорошо это знал. Иногда после школы они останавливались там, чтобы купить хот-доги или лапшу быстрого приготовления, а Хумин всегда пытался незаметно добавить себе дополнительные начинки.       Но теперь путь туда казался другим.       Дорога казалась длиннее, чем обычно. Вес на лодыжках делал его шаги неровными. К тому времени, когда он добежал до магазина, он задыхался.       Но Сонджэ там не было.       Не видно ни снаружи магазина, ни прислонившегося к стене, ни внутри у напитков.       Хёнтак стоял, топчась у двери. Он старался не выглядеть так, будто ждет, но именно такое впечатление он и производил.       Он посмотрел на часы. Прошло пять минут.       Потом шесть.       Потом десять.       Пот на его шее начал стыть, превращаясь в липкую массу. Его толстовка неприятно прилипала к бокам. Он ненавидел ждать. Он ненавидел такое ожидание больше всего на свете.       Но часть его ожидала этого.       Потому что, конечно же, Сонджэ не появится сразу.       Конечно же, он заставит его ждать. Стоять там как идиот, сжимая в руках скакалку и ловя взгляды проходящих мимо незнакомцев с кофе со льдом и рюкзаками, гадая, какая чертова тренировка привела сюда парня, выглядящего так, буто он проиграл пари.       Но он не ушел.       Не шевелился.       Просто переносил вес с ноги на ногу. Считал каждый сигнал дверного датчика. Старался дышать ровно.       И говорил себе, что неважно, как долго Сонджэ заставляет его ждать.       Одиннадцатый сигнал дверного датчика был от парня в костюме. Двенадцатый — от курьера. Тринадцатый — …       Шаги.       Медленные. Ленивые. Это означало, что человек, которому они принадлежали, не заботился о скорости, ни о времени, ни о том, ждет ли кто-нибудь.       Хёнтак обернулся.       Сонджэ вышел из-за угла с одной рукой в кармане, а в другой держал на половину докуренную сигарету. Он выглядел так, будто пять минут назад выкатился из чужой постели: помятая рубашка, без пиджака, одна сторона волос торчала чуть больше, чем другая. Он зевал, прикрываясь рукой, когда подходил, выглядя совершенно незаинтересованно, словно это было каким-то поручением, на которое он не соглашался, но все равно выполнял, чтобы поскорее покончить с ним.       — Ты долго шел, — пробормотал Хёнтак, не сдержавшись.       Сонджэ моргнул ему в ответ. Медленно. Затем наклонил голову, преувеличенно и любопытно, делая вид, что не расслышал его.       — Что такое? — спросил он, стряхивая пепел с кончика сигареты, — ты скучал по моим зубам или что-то типа того?       Сонджэ рассмеялся над собственной шуткой.       Хёнтак прикусил язык. Но он не клюнул на приманку. Просто скрестил руки на груди, стараясь не показывать, что все еще потеет под толстовкой. Скакалка в его кармане теперь казалась ему глупостью. Как и все остальное.       Сонджэ прислонился к стене рядом с дверью магазина, снова стряхивая пепел на землю.       — Ты выглядел очень отчаянным в тех сообщениях, — сказал он, — даже не поставил точку. Поэтому я понял, что это срочно.       Хёнтак молчал. Он не доверял себе, так как боялся, что не сможет сдержаться и начнет кричать, а этого он не мог себе позволить, если хотел получить ответы.       Сонджэ посмотрел на него, а затем его губы скривились в улыбке. Зубы были видны.       — Ты сюда бежал? — спросил он.       Хёнтак опустил взгляд.       Утяжелители на лодыжках.       — Что за хрень? — Сонджэ рассмеялся, затянувшись сигаретой, — ты тренируешься, чтобы побить меня или что? Чтобы защитить своих друзей? Думаешь, у тебя получится?       Сонджэ сжал челюсти.       — Мы можем просто… — он выдохнул, — можем поговорить?       — Да, да, — Сонджэ отмахнулся рукой, снова зевнув, как будто все это еда ли стояло того, чтобы не заснуть тут, — ты повторяешь. «Можем поговорить». Как в блядском смс о разрыве.       Хёнтак посмотрел на него, игнорирую половину слов, которые вылетели из его еуст.       — Это на счет На Бэкджина.       Это остановило зевание.       На секунду.       Сонджэ бросил на него взгляд. Его глаза по-прежнему были полузакрыты, он по-прежнему выглядел безразличным, но уголок его рта слегка опустился вниз. Затем он снова выпрямился, как ни в чем не бывало.       — Ага, — сказал он, — ты думаешь, я знаю?       — Я просто хочу знать, знаешь ли ты… что-нибудь, — Хёнтак сжал кулаки в рукавах.       — Например? — спросил Сонджэ, слегка наклонившись, чтобы показать, что он внимательно слушает, — например, где я закопал тело? Или сказал ли он что-нибудь о тебе перед смерть? Или, может, ты думаешь, что он оставил мне завещание: «Сонджэ, я оставляю тебе последнюю зацепку для завершения дел с Баку»?       Хёнтак вздрогнул. Горло сдавливало.       Сонджэ не остановился.       — Я имею в виду, если ты ищешь моральный компас, я бы пошел в церковь при приюте, — посмеялся он, — ты думаешь, Бэкджин заботился о чьем-то закрытии дела? Да ладно. Этот парень едва запомнал имена, если они не были ему полезны.       Руки Хёнтака дрожали.       — Но это мило, —продолжил Сонджэ, пристально наблюдая за ним, — ты, пытающийся убрать за своим Баку. Ведущий себя так, будто вам, ребята, должны какую-то правду. Как будто не ты был причиной того, что он втянулся в это еще глубже.       Вот и все.       Эта фраза едва успела пройти через его синапсы, как Хёнтак двинулся.       Он не думал об этом. Не планировал. В одну секунду он стоял там, напряженно сжимая плечи губы, а в следующую — его пальцы вцепились в воротник Сонджэ, с силой прижимая его в стене, так что пустые стаканчики из-под рамёна на соседнем столе слегка задрожали.       Сигарета выпала из рта Сонджэ.       Но он не вздрогнул. Даже не моргнул.       Его голова слегка откинулась назад, ударившись о стену. Пауза.       Он рассмеялся.       Громко. Совершенно беззаботно. Как будто Хёнтак только что рассказал ему анекдот в самый подходящий момент.       — Наконец-то, блять, — сказал Сонджэ, задыхаясь от смеха, — вот он.       Челюсть Хёнтака была сжата. Его сердце билось быстро. Он чувствовал, как рубашка Сонджэ скомкалась под его руками, чувствовал, как дыхание между ними изменилось, но Сонджэ не боялся. Он даже не был дезориентирован внезапным движением Хёнтака.       Просто до чертиков взволнован.       — Ты сейчас меня ударишь? — спросил Сонджэ насмешливым тоном, почти вызывающим, — давай, ну же, дай мне повод.       Хёнтак не стал этого делать. Его руки дрожали от сдерживаемого гнева.       Сонджэ улыбнулся шире.       — Ты думаешь, что только ты один что-то потерял?       — Заткнись, блядь…       — Ты думаешь, мне нравился он? Нет, не нравился, — сказал он, — он был полезен, поддерживал порядок, правильно играл в игру. А такие люди…       Он наклонился немного вперед, настолько, что его дыхание коснулось подбородка Хёнтака.       — Они не умирают, пока кто-то не попытается их заменить.       Хёнтак не ослабил хватку, он был немного сбит столку, хотя не признавался в этом Сонджэ.       — Что?              — Ты слышал меня, — голос Сонджэ теперь был более расслабленным, — какой-то парень пришел в боулинг. Не прошло и двух дней после похорон. Сказал, что у него есть вакансия.       — Какой парень?       — Не знаю. Не спрашивал, — Сонджэ снова улыбнулся, обнажив зубы, — не было нужды. Он дал мне визитку.       — Где визитка?       — Не помню, — ответил он сразу, откинув голову назад. Он снова начал выглядеть скучающим, — где-то в мой комнате, наверное, замята под обертками от снеков. Хочешь, я ее найду?       Хёнтак уставился на него.       Сонджэ выглядел восторженным. Его зрачки были слегка расширены, зубы оскалены, смех все еще застрял в горле, словно хотел вырваться наружу. Каждый раз, когда Хёнтак махал рукой, он выглядел более довольным. И каждый раз, когда Хёнтак открывал рот, довольный вид исчезал. Вместо этого он выглядел скучающим.       — Но если ты этого хочешь, — прошептал Сонджэ гладя на руки Хёнтака, — тебе придется отпустить.       Вздох. Жар, бетон за их плечами и между ботинками. Запах сгоревшей сигареты на земле. Затем Хёнтак медленно ослабил хватку.       Сонджэ отступил в бок, небрежно поправил рубашку, видимо, ощущая себя на какой-то репетиции. Он снова улыбнулся, широко, ярко и маниакально.       — Ты забавный, когда действительно злишься, — сказал он.       Хёнтак не ответил.       Не моргнул.       Просто смотрел.       И впервые Сонджэ не знал, означало ли это, что Хёнтак отступает или собирается что-то сломать.       Хёнтак сделал еще один шаг назад, чтобы вздохнуть. Его пульс все еще был неровным. Он чувствовал, как он бьется за глазами, в запястьях, в горле. Скакалка в кармане его худи снова казалась мертвым грузом. Бессмысленным.       Он выдохнул один раз, с трудом сглотнув.       — Отведи меня к себе.       Сонджэ моргнул, немного удивленным тем, что Хёнтак до сих пор не ушел в ярости и не ударил его. Он снова наклонил голову, расслабленно и беззаботно улыбаясь.       Затем он начал напевать.       Что-то, что Хёнтаку странным образом узнал. Возможно, поп-песня, которую постоянно слышал вокруг. Намеренно фальшиво.       Хёнтак ждал. Он чувствовал, как его челюсть снова сжалась.       — Отведи меня к себе, — повторил он, на этот раз медленнее. — визитка. Ты сказал, что она там.       Сонджэ не ответил. Он все еще напевал. Слегка стучал двумя пальцами по витрине магазина, выбивая ритм, соответствующий мелодии. Оттягивал время или играл с ним. Вероятно, и то, и другое.       Хёнтак знал, что будет дальше. Он уже знал, что у Сонджэ на уме.       — Зачем мне это? Что я с этого буду иметь?       Потому что так работал Сонджэ. Он всегда так работал, все оценивая с точки зрения полезности и удовольствия. А у Хёнтака не было ни того, ни другого. Не с ним.       Сонджэ внезапно перестал навевать.       Он вытащил еще одну сигарету из мятой пачки в заднем кармане. Один раз постучал ею по ладони. Затем зажал ее между зубами, не зажигая.       Он ничего не говорил. Просто достал дешевую пластиковую зажигалку, открыл ее и протянул между ними.       Он приподнял одну бровь.       Как вызов.       Хёнтак посмотрел на зажигалку, потом на сигарету. Сначала он не шевелился.       — Хочешь, чтобы я зажег? — осторожно спросил он.       Сонджэ слегка прикусил фильтр сигареты и пробормотал:       — У тебя же есть руки, не так ли?       И Хёнтак взял зажигалку.       Его пальцы слегка коснулись пальцев Сонджэ. Холодная кожа. Никаких подергиваний. Никаких изменений в позе.       Он зажег пламя и подержал его там. Кончик сигареты загорелся медленно. Горел неравномерно.       Сонджэ вытащил ее изо рта, сделал затяжку у лица Хёнтака, затем откинул голову назад и выдохнул.       Длинный чистый поток дыма поднялся вверх.       И он наконец заговорил.       — Пошли.       И оттолкнулся от стены.       Начал идти.       Не оглядываясь.       Даже не остановившись, чтобы посмотреть, пойдет ли Хёнтак за ним.       Потому что, конечно же, он сделает это.