bang it, bite it, bruise it

      Хёнтак шел быстро, даже не зная куда. Просто знал, что нужно уходить. Подальше от голоса Хумина, подальше от широко раскрытых глаз Джунтэ, подальше от Шиына. От всех.              Дождь усилился. Не сильно. Он пропитал одежду Хёнтака еще до того, как он понял, что идет дождь. Но ему было все равно. Пусть он промокнет насквозь. Пусть он заставил его дрожать.              Где-то между третьим поворотом и пятым кругом он понял, что даже не знает, на какой улице находится. Вокруг было много старых зданий. Лестница показалась ему знакомой, хотя он был уверен, что никогда раньше ею не пользовался.              Он прошел мимо полузаброшенной прачечной самообслуживания, вся стена которой была покрыта граффити. За углом послышалось тихое шуршание. Затем мелькнуло что-то оранжевое.              Сначала он даже не заметил его.              — Не ожидал тебя здесь увидеть, — раздался голос.              Спина Хёнтака мгновенно напряглась.              Гым Сонджэ.              Сонджэ не вышел, чтобы показать себя. Просто стоял, прислонившись спиной к бетонной стене, сигарета свободно свисала у него изо рта. Он даже не смотрел на Хёнтака. Только на улицу. Дождь.              — Что случилось? — спросил Сонджэ, его голос был слишком небрежным, чтобы быть издевательским, что делало его еще более насмешливым, чем предполагалось. — снова проиграл бой?              Хёнтак не ответил. Просто стоял неподвижно на секунду дольше, чем следовало. Он чувствовал, как вода еще сильнее пропитывает его, и слегка дрожал под одеждой. У него запершило в горле.              Ему следовало уйти.              Он понимал это. Каждая клеточка его тела кричала продолжать идти, не делать этого снова, даже не останавливаться. Просто идти.              Но он этого не сделал.              Сонджэ тоже.              Наконец, он повернул голову, совсем чуть-чуть, чтобы взглянуть на Хёнтака сквозь пелену дождя.              Сонджэ рассмеялся, все еще держа сигарету в зубах, и улыбнулся достаточно широко, чтобы показать свои ровные зубы и десны. Он нашел все это до глупости забавным. Звук вырвался скорее из его груди, чем изо рта, немного злобный.              — Ты дерьмово выглядишь.              Хёнтак ничего не сказал. Просто стоял под дождем, вода стекала по его лицу. Если бы не дождь, Сонджэ мог бы подумать, что он плачет.              Он долго смотрел на Сонджэ. Никакого выражения лица, никакой реакции, просто смотрел.              Сонджэ почти не промок. У него было такое раздражающее везение, что даже дождь никогда не заставал его врасплох. Его куртка была немного влажной на плечах, а на очках блестели капельки воды. Его волосы немного пригладились, слегка завиваясь на концах. Он выглядел довольным.              Хёнтак подошел ближе.              Не быстро. Не агрессивно. Просто... зашагал. Он не думал об этом. Его ноги приняли это решение раньше, чем он смог осмыслить это.              Он остановился перед Сонджэ, примерно в полуметре от него. Ничего не сказал. Просто смотрел.              Сонджэ удивленно наклонил голову. Сигарета, зажатая в его губах, слегка шевельнулась, когда он снова улыбнулся, явно сдерживая смех. Он выдохнул дым уголком рта, затем ухмыльнулся.              — Что, — спросил он, слегка передвигая сигарету, — ты хочешь поцеловаться снова?              Насмешка была непринужденной. Лёгкая. Он даже не ожидал ответа. Просто сказал это, чтобы увидеть реакцию.              Но на этот раз Хёнтак никак не отреагировал. Не пошевелился. Не вздрогнул. Не отвел взгляда.              Он просто протянул руку и разломил сигарету пополам. Прямо между зубами Сонджэ.              Фильтр упал на мокрую землю. Подожённая половина упала вслед за ним.              Сонджэ моргнул, застигнутый врасплох. Он начал смеяться. Сначала коротко и с перерывами, потом громче и без пауз. Он смеялся так, словно это было совсем не смешно, но он ничего не мог с собой поделать. Десны и зубы снова обнажились на всеобщее обозрение.              Хёнтак вытер ладонь о толстовку и совершенно серьезно сказал:              — Я голоден.              Сонджэ не переставал смеяться. Хёнтаку было все равно.              — Я хочу пиццу.              Сонджэ уставился на него, он все еще пытался понять, что, черт возьми, только что произошло, но даже не мог перестать смеяться.              Он не мог понять, сорвался ли Хёнтак, наконец, или это был его своеобразный способ флирта.              — Ты серьезно? — спросил он через мгновение. — ты сейчас мной командуешь?              — Да, — сказал Хёнтак.              Не моргнул. Не отвел взгляда.              — Купи мне пиццу.              Секунду Сонджэ просто... смотрел на него. Он перестал смеяться, хотя широкая улыбка все еще была на его лице. Приоткрыв рот, он слегка усмехнулся, не в силах поверить в такую дерзость.              Смех вернулся. Еще более громкий, чем предыдущий.              Громко, во все горло. Он запрокинул голову, это его на самом деле позабавило, и снова показал все свои зубы — это все, что смог заметить Хёнтак, его смех и все остальное. То, как он смеялся, заставило Хёнтака почувствовать, что в следующий раз он кого-нибудь укусит.              — Ты, блять, невероятен, — сказал он, снимая очки и протирая их краем своего шмотья. — ты на самом деле, блять, ненормальный. — затем он пожал плечами. — хорошо. — сказал он, медленно выбираясь из узкого переулка. — пойдем, купим твою гребаную пиццу.              Хёнтак не сказал спасибо.              Они пошли.              Вернее, Сонджэ шел, а Хёнтак следовал за ним.              Не рядом, как он мог бы сделать с Хумином или Джунтэ, где они могли бы соприкоснуться плечами, и никому не было бы до этого дела. Расстояние между ними было недостаточно, чтобы чувствовать себя непринужденно. Он держался в нескольких шагах позади, низко опустив голову и не снимая капюшона, как будто не хотел, чтобы кто-нибудь догадался, что они вместе.              Сонджэ некоторое время ничего не говорил, просто шел своей обычной походкой, как будто всегда знал, куда идти. Его руки были в карманах куртки. Каждые несколько шагов он слегка поворачивал голову, чтобы проверить, идет ли Хёнтак по-прежнему за ним.              Он был. Всегда в трех шагах.              Не рядом.              И Сонджэ почему-то находил это милым.              Как будто выгуливал собаку.              В этом образе было что-то такое, что тронуло его. Хёнтак плелся позади, как упрямая дворняжка, которая не хотела, чтобы на нее претендовали, не хотела, чтобы ее держали на поводке, не хотела следовать за ним, не хотела признавать, что она идет за ним, и все же… он шел. Тихо. Мокрые ботинки «Ванс» шлепали по асфальту вслед за Сонджэ.              Сонджэ ухмыльнулся, глядя вперед. Это было прекрасно. Он не возражал вести за собой. В любом случае, это всегда устраивало его больше.              Только когда Сонджэ остановился перед дерьмово выглядящей пиццерией с неоновой вывеской, Хёнтак понял, где они находятся. Заведение выглядело так, будто его не убирали как следует по меньшей мере месяца три. Пол был липким.              Сонджэ толкнул дверь плечом и шагнул внутрь.              Хёнтак последовал за ним, по-прежнему держась на расстоянии. Все еще мокрый.              Девушка за стойкой поприветствовала их улыбкой, а затем протянула им ламинированное меню.              — Давай, — сказал Сонджэ, протягивая Хёнтаку меню, как будто делал ему одолжение. — заказывай, что хочешь. Я плачу.              В этом был какой-то особый оттенок. Что-то самодовольное. Что-то, что заставило Хёнтака инстинктивно сжать челюсти.              Может быть, это было не великодушно, а унизительно. Как будто Сонджэ занимался благотворительностью. Как будто Хёнтак был какой-то бродячей собакой, которую он нашел под дождем и теперь кормил из жалости. Как будто это было угощение.              Итак.              Хёнтак заказал всё.              Три большие пиццы. Одна с двойной порцией мяса. Другая с пулькоги. Порция крылышек. И куриные вырезки. Немного картофеля фри. Одно из тех ненужных блюд с кукурузой и сыром. Газировка. Еще газировки, просто чтобы не раздражать.              Девушка за стойкой дважды моргнула.              — Все это на двоих?              Сонджэ хмыкнул сквозь нос.              — Очевидно.              Хёнтак уже собирался отвернуться, но затем снова открыл рот.              — И кукурузный салат.              Сонджэ моргнул.              — Кукурузный салат?              — Я люблю кукурузу, — сказал Хёнтак.              Затем он повернул голову к кассирше и добавил.              — И еще возьмите пиццу с креветками.              — Это отвратительно.              — Ты что-то сказал?              ​​Кассир выглядела смущенной, посмотрела на Сонджэ, как бы спрашивая: «Вы уверены?»              Сонджэ все время улыбался. Даже не колеблясь, он вытащил свою карточку и сказал:              — Вы слышали его.              Заплатил, не моргнув глазом.              Они сели за стол в одном из углов. С Хёнтака почти перестало капать, но стол перед ним был слегка мокрым от капель воды, которые он выжимал, когда закатывал рукава.              Сонджэ оглядел его с головы до ног и ухмыльнулся.              — Ты такой стервозный, когда злишься.              Никакой реакции. Сонджэ смотрел на него еще дольше.              — Ах, — выдохнул Сонджэ, медленно кивая, словно складывая все это воедино. — Шиын что-то сказал?              Хёнтак моргнул, но все равно не позволил ему вывести себя из себя.              — Он был в бешенстве, — продолжил Сонджэ. — ударил меня прямо в челюсть. С левой стороны. — он в шутку потер скулы костяшками пальцев. — пришлось ударить его по лицу, чтобы он ушел. Однако это не привело к обострению ситуации. Не весело.              Это вызвало у Хёнтака более явную реакцию. Его руки дернулись, но он быстро спрятал их под стол.              — Что ты ему сказал? — спросил Хёнтак.              Сонджэ широко улыбнулся, немного наклонился, подперев подбородок ладонью.              — Я просто сказал ему правду. Ему это не понравилось.              Хёнтак нахмурил брови.              — Какую правду?              — Расслабься, — сказал Сонджэ и улыбнулся еще шире. — я не сказал ему, что тебе понравилось целовать меня. Я не жестокий.              От воспоминания у Хёнтака похолодело внизу живота. Теперь кулаки были сжаты под столом. Сонджэ наблюдал за ним с нескрываемым весельем.              — Ты выглядишь так, будто собираешься меня ударить, — весело сказал он.              — Заткнись нахрен.              — Я думал, ты проголодался, — ответил Сонджэ, кивая в сторону официантки, которая принесла еду.              Принесли их блюда — стопки картонных коробок, из которых валил пар. Крылышки, картофель фри, кукурузный сыр, слишком много газировки.              Сонджэ откинулся на спинку стула, когда расставили пластиковые тарелки, и взял кусочек пиццы с пулькоги. Он ни на секунду не сводил глаз с Хёнтака. Медленно откусил кусочек, позволяя сыру растянуться между его ртом и ломтиком, губы приоткрылись ровно настолько, чтобы можно было подцепить его языком. Он вонзил в него зубы чисто, неторопливо, как будто хвастался. Хёнтак отвел взгляд слишком поздно, уже чувствуя, как внутри у него все переворачивается.              — Я начинаю думать, что ты хочешь целоваться, только когда злишься. — он прожевали и проглотил. — теперь ты злишься?              Хёнтак уставился на него с отсутствующим выражением лица.              Он не ответил.              Но взял кусочек.              Сонджэ усмехнулся себе под нос, довольный тем, что ему не нужно было, чтобы Хёнтак отвечал, чтобы знать, что он выигрывает. После этого он ничего не сказал. Просто откинулся на спинку стула и продолжил есть.              Какое-то время они просто ели.              Хёнтак на самом деле съел много. Больше, чем Сонджэ ожидал. Он не разговаривал, не реагировал, не поднимал глаз, если только не тянулся за очередным кусочком. Его волосы начали подсыхать. Но он быстро обгладывал крылышки, словно умирал с голоду.              Сонджэ с интересом наблюдал за ним.              — Ты левша? — спросил он, слизывая жир с пальцев медленными, неторопливыми движениями языка.              Хёнтак продолжал есть, даже не поднимая глаз.              — Приятно слышать, — беспечно сказал Сонджэ. — если я когда-нибудь захочу сломать тебе руку, я позабочусь о том, чтобы это была левая рука.              Хёнтак свирепо посмотрел на него, но не смог ответить из-за набитого рта.              Сонджэ улыбнулся еще шире. Взял кусочек жирного куриного филе, надкусанный наполовину. Затем, не вытирая руки о прилипшие крошки, он поднес его ко рту Хёнтака.              — Вот, — сказал он. — за то, что был такой хорошей маленькой шавкой сегодня вечером.              Хёнтак посмотрел на кусочек курицы, — все еще теплый, — на след от зубов Сонджэ, на жир, прилипший к его пальцам. Он не пошевелился. Он не наклонился вперед. Просто сидел, уставившись на него, плотно сжав челюсти от пережевывания. Сонджэ слегка наклонил руку, как будто предлагал лакомство особенно глупой собаке.              Его пальцы все еще блестели, все еще были немного скользкими от его собственного рта, на большом пальце виднелся мазок чего-то красного.              — О-о-о, — проворковал Сонджэ, глаза его заблестели, — что? В прошлый раз ты отлично сосал мой пупок, а теперь стесняешься?              Челюсть Хёнтака дернулась.              Он жевал медленнее. Проглотил. Наклонился вперед. Откусил кусочек.              Не очень нежно.              Его рот сомкнулся вокруг куриного филе, но его губы скользнули по пальцам Сонджэ, медленно, влажно. Он провел языком по среднему пальцу и, когда отдернул руку, чуть-чуть поцарапал костяшку зубами.              Сонджэ удивленно приподнял брови. Он не сразу отдернул руку. Просто наблюдал, забавляясь, как Хёнтак пережевывал кусок, не моргая.              К тому времени, как они были готовы, от них ничего не осталось. Ни одного крылышка. Ни кусочка жареного мяса. Кукурузный сыр был вычищен дочиста, а пицца с креветками, какой бы отвратительной она ни показалась Сонджэ, тоже исчезла.              Хёнтак откинулся на спинку стула, уперев руки в бока. Он выглядел спокойным, а может, просто усталым. Но Сонджэ знал, что тишину лучше не принимать за умиротворение.              Сонджэ посмотрел на пустые коробки, затем на Хёнтака и издал короткий смешок.              — Не оставил мне ни одного крылышка, — пробормотал он. — что, твоя карьера в тхэквондо закончена, и тебе больше не нужно следить за своим весом?              Эти слова были сказаны с ухмылкой. Легким тоном. Почти бездумно. Но они задели сильнее, чем предполагалось. Или, может быть, это прозвучало именно так, как Сонджэ хотел.              Выражение лица Хёнтака сначала не изменилось. Но он двигался быстро. Носок его ботинка приземлился прямо на ногу Сонджэ под столом, сильно надавив. Как раз в то место, куда, как он помнил, ударил Шиын.              Сонджэ издал резкий, едва различимый звук, нечто среднее между шипением и смехом, его колено рефлекторно дернулось.              — Ах, блять...              Он потянулся под стол, чтобы схватиться за лодыжку, и боль застала его врасплох на секунду дольше, чем ему хотелось.              Хёнтак ни разу не отвел взгляда.              — Эта нога все еще работает, верно? — сказал Хёнтак. — если нет, у тебя есть другая.              Сонджэ моргнул, глядя на него, а затем снова начал смеяться.              — Ой, — тихо сказал он. — задел за живое?              — Ты думаешь, это смешно? — спросил Хёнтак, слегка касаясь здоровой ноги Сонджэ своей собственной.              Сонджэ наклонил голову.              — Еда? Еда была довольно вкусной.              Взгляд Хёнтака не сходил с его лица. Он даже не осознавал, сколько гнева сдерживал, пока не услышал этот комментарий. Разговоры о его весе, фигуре и карьере просто перевернули все с ног на голову. Дело было не в Сонджэ.              Дело было просто в том, что ссора с Шиыном была еще слишком свежа. То, как Баку смотрел на него после этого. Чувство вины, которое еще все еще внутри. Жар до сих пор пробегал у него по коже от всего, что сказал Сонджэ, и от всего, о чем он умолчал.              И тот факт, что ему не было противно находиться здесь, как легко было сидеть вот так напротив Сонджэ, как будто он не предавал людей, которым на самом деле было не наплевать на него.              — Ты закончил? — Хёнтак сумел заговорить, отводя ногу назад.              Сонджэ посмотрел на него. Боль в ноге все еще ощущалась. Однако улыбка не исчезла с его лица. Он откинулся на спинку стула, глаза за стеклами очков блестели.              — Даже близко нет, — сказал он.              Они снова вышли на улицу. Было уже поздно. Хёнтак не спросил, где они находятся. Он даже не взглянул на уличные указатели. Он просто шел в нескольких шагах позади, снова засунув руки глубоко в карманы толстовки. У него болел живот от того, что он ел слишком быстро. Его голова разболелась еще сильнее.              Сонджэ не стал ждать. Он никогда этого не делал. Просто шел так, как шел всегда. Он не оглядывался, не спрашивал, следует ли за ним Хёнтак. Он знал. Он всегда знал.              Хёнтак ненавидел это.              Ненавидел, насколько легче было следить за тем, кто не задавал вопросов. Кто не говорил ему, что он делает не так. Кто не выглядел разочарованным. Кто не говорил: «Я понимаю», или «Я здесь ради тебя», или «Ты не одинок». Кто только что закурил сигарету, обнажив десны, и спросил: «Что, ты хочешь поцеловаться снова?» как будто это была шутка.              Даже сейчас Хёнтак чувствовал это затылком. Эта смесь стыда и тошноты и эхо его собственного голоса, говорящего: «Нет, я не такой». Он мог притвориться, что все еще не думает о том, как они целовались в последний раз. Или как будто тонул.              Он вздохнул, сам того не желая. Звук вышел усталым и слишком громким для тихой улицы.              — Хумин, наверное, зайдет сегодня вечером, — пробормотал он, в основном самому себе.              Сонджэ замедлил шаг. Затем повернул голову, уже улыбаясь.              — Оу, — сказал он бодрым голосом. — боишься лишней эмоциональной поддержки?              Хёнтак не ответил. Просто отвел взгляд. Он почувствовал, как у него сжались челюсти. Сонджэ продолжал улыбаться, хотя в его глазах появилось странное выражение.              — Ты можешь вместо этого пойти ко мне, — сказал он.              Хёнтак остановился.              — Нет.              Не колебался. Не смотрел на него. Не думал. Это было мгновенно, жестко, почти сердито. Он ожидал, что Сонджэ предложит это, в глубине души, желая, чтобы он попросил об этом. Итак, это слово все время было у него на устах.              Сонджэ рассмеялся.              — Ты такой чертов дразнилка, — сказал он, снова поворачиваясь спиной к Хёнтаку. — ты выпрашиваешь еду, как бездомный, ходишь за мной по пятам, ешь из моих чертовых рук, а потом ведешь себя так, будто это ты проводишь черту.              Хёнтак ничего не сказал. Он просто продолжил идти. На этот раз он действительно прошел мимо него. Он направился к углу улицы, где, по его мнению, могла быть автобусная остановка. Он слышал, как Сонджэ следует за ним по пятам. Он не пытался догнать его. Теперь они просто отошли на несколько шагов, поменявшись местами.              Хёнтак опустил взгляд. Его лицо снова стало горячим. Он снова почувствовал то неприятное, горячее ощущение внизу живота. Чувство вины смешалось с чувством голода, хотя он только что поел.              Он уже прорепетировал, как соврет Хумину, если его не будет дома, когда тот придет к нему домой. Он уже представлял себе квартиру Сонджэ. Запах застоявшегося дыма в его комнате. Простыни, к которым он однажды прикасался.              Он стиснул зубы.              Он не собирался возвращаться туда. Только не снова. Только не после того дерьма, которое он наговорил. Не после того, как Шиын так на него посмотрел. Не после того, как Баку даже не стал возражать.              Он не хотел возвращаться.       Хотя и хотел.       Он не хотел этого признавать.       Хотя он уже это сделал.              Расписание автобусных остановок было порвано, приклеено скотчем сбоку, и его невозможно было прочитать. Там была скамейка. Хёнтак не сел. Просто стоял, засунув руки в карманы, наблюдая за дорогой, ожидая автобус. Позади него Сонджэ наклонился к табличке «АВТОБУСНАЯ ОСТАНОВКА» с названием улицы. В зубах у него снова была сигарета, и он рылся в карманах в поисках зажигалки.              После того, как ему удалось достать зажигалку, он заговорил мягко, почти ласково.              — Ты уверен, что не хочешь зайти?              У Хёнтака пересохло в горле.              — Я уверен.              Он не обернулся. Это не доставило ему удовольствия. Он просто уставился на дорогу.              Автобус ехал медленнее, чем ожидалось. Они сели в него, не сказав ни слова.              Сонджэ заплатил за себя. Он не предложил заплатить за Хёнтака. В этом не было необходимости, поскольку в желудке Хёнтака все еще теплилось воспоминание о последнем унижении. Он постучал по своей карточке, опустив глаза.              Они двинулись по узкому проходу. Было не слишком многолюдно, но и достаточно пусто, чтобы у них был выбор. Они могли бы сесть отдельно.              Но они этого не сделали.              Сонджэ выбрал место у окна. И на этот раз Хёнтак последовал его примеру. Сел рядом с ним, выпрямив спину, скрестив руки на груди, не касаясь друг друга. Даже не близко. Все еще слишком близко.              Он не знал, почему он это сделал.              Может быть, он устал. Может быть, он был слаб. Может быть, он просто хотел посидеть.              Автобус тронулся.              Они не разговаривали.              Хёнтак не смотрел на него. Не смотрел в окно. Просто смотрел вперед, не отрывая взгляда от сидений перед собой. Время от времени автобус подпрыгивал, и его бедро касалось бедра Сонджэ. Он не вздрагивал, несмотря на тепло внизу живота. Он и не двинулся с места.              Его остановка была в пятнадцати минутах езды.              Хёнтак сидел неподвижно. Подумал об остекленевших глазах Шиына, когда он уходил. О том, как слегка надломился его голос, когда он извинялся. О том, как напряглись его челюсти, когда он послал его нахуй. Подумал о том, что Баку тоже ничего не сказал. Просто стоял там. Позволил ему уйти. Выглядел разочарованным.              Он не винил их. Он бы тоже не стал за собой гнаться.              Автобус остановился. Двери открылись. Кто-то вышел спереди. Затем они закрылись.              Одиннадцать минут.              Он все еще чувствовал, как Сонджэ посмотрел на него, когда он сказал нет. Как он засмеялся. То, что ему не нужно было говорить: «Ты все равно придешь», было очевидно. Все было уже решено.              Девять минут.              Сонджэ не сказал ни слова. Даже не взглянул на него. Но Хёнтак чувствовал его. Его присутствие, его дыхание, от которого запотевало окно. Его губы, всегда улыбающиеся, как будто он знал что-то, чего не знал Хёнтак. Его колено подпрыгнуло один раз. Затем остановилось. Затем подпрыгнуло снова.              Хёнтак хотел ударить его. Поцеловать его. Уйти. Остаться.              Он хотел вернуться домой.              Но он не хотел видеть глаза Хумина.              Не хотел видеть, как Джунтэ может отвернуться, делая вид, что ничего не случилось. Не хотел сидеть в тишине. Или чувствовать вину. Или самого себя.              Пять минут.              Он чувствовал, как что-то скручивается внизу его живота. Голод, хотя он только что поел. Или стыд. Или желание. Что-то отвратительное. Что-то, что вызывало у него желание схватит пальцами челюсть Сонджэ и заставить его заткнуться, даже если он еще ничего не сказал.              Он не понимал, что, блять, с ним не так.       Он не понимал, когда это началось.       Он не понимал, как остановить автобус.              Подъехала его остановка. Автоматический голос зачитал название улицы. Автобус замедлил ход. Двери открылись.              Хёнтак не пошевелился. Он не выглянул в окно. Не обратил внимания на знаки. Он не притворялся, что думает об этом. Он просто остался. Все еще скрестив руки на груди. Глядя прямо перед собой, сжав губы. Это было единственное, что он мог сейчас контролировать. Решив не двигаться.              Двери снова закрылись.              Рядом с собой он услышал тихий смешок, звук, вырвавшийся из глубины его горла.              Довольный.              Понимающий.              Сонджэ ничего не сказал. Он просто щелкнул языком, медленно провел им по внутренней стороне щеки и сильно прижался к ней. Затем он позволил языку скользнуть по внутренней стороне рта с влажным звуком. Он чуть подвинулся, и его плечо впервые коснулось плеча Хёнтака.              Слов не было.              Только этот шум.              А потом улыбка.              Он был прав все это время. С того момента, как Хёнтак вошел в переулок, мокрый и глупый, он знал, что именно так все и закончится. Хёнтак даже не взглянул на него.              Поездка на автобусе после этого показалась ему недолгой. Счет минутами больше не шел. Хёнтак не помнил, как решил не выходить на своей остановке.              К тому времени, как автобус остановился, Сонджэ встал первым, хоть и Хёнтак вышел из автобуса первым, потому что он сидел у прохода и все такое.              Хёнтак не оглядывался по сторонам. В этом не было необходимости. Он уже был тут раньше.              Последний раз был не так давно.              Он не сказал ни слова, просто прошел за Сонджэ, как перед тем, как выйти из пиццерии, на несколько шагов назад, опустив голову, не совсем пытаясь спрятаться, но и не стараясь, чтобы его заметили. Не было никакой светской беседы. На этот раз никаких самодовольных комментариев.              Сонджэ стоял, засунув руки в карманы и отвернувшись. Хёнтак уставился себе под ноги.              Когда двери лифта открылись, снова стало тихо. Они добрались до квартиры, той, что на углу, со статуей возле двери, и Сонджэ, даже не взглянув, набрал код. Замок щелкнул, открываясь. Он толкнул дверь ладонью и вошел.              Он не стал открывать ее. Он не стал ждать.              Хёнтак все равно последовал за ним.              Дом был точно таким, каким он его запомнил. Аккуратный. Дорогой. Белые стены и мягкий свет. Это место выглядело слишком опрятным, чтобы в нем можно было жить, как в отеле.              Но дверь в дальнем конце коридора, когда они поворачивали за угол, была другой.              Это была единственная дверь в этом помещении, которая выглядела так, словно ей не место.              Сонджэ наклонился и снял ботинки. Просто скинул их наполовину и вышел из остальных. Один из них оказался носком к стене. Он не стал его поправлять. Просто направился прямо к запертой комнате в конце коридора.              Хёнтак стоял там неподвижно.              Какая-то часть его ожидала чего-то. Чего-то, что могло бы произойти. Чего-то жестокого. Толчка к стене, поцелуя в губы, возможно. Требование, или смех, или попытка напомнить ему, что это было.              Но ничего из этого не последовало.              Единственным звуком был щелчок поворачиваемого ключа. Затем из-за угла донесся скрип открывающейся двери.              Хёнтак медленно опустился на пол и снял свою обувь. Это был не его дом, поэтому ему было все равно, в какую сторону смотреть.              Он двинулся вперед.              Комната за прихожей была точно такой же, как и в прошлый раз. Большая, дорогая, холодная. Единственными признаками жизни были оранжевая ветровка на стуле и слабый запах сигаретного дыма, который чувствовался раньше. В этом месте не было тепла. Никаких фотографий. Никакого беспорядка. Это был не дом. Просто пространство.              За исключением этой комнаты.              Хёнтак вошел внутрь, направляясь к двери, и, стоя в дверном проеме, выглядел безумцем.              Всё выглядело… чище, чем в прошлый раз.              Все еще в беспорядке. Одежда беспорядочной кучей лежала на стуле. Несколько бутылок на столе. Несколько блокнотов. Пепельница. Простыни не были застелены, но и не выглядели так, будто на них спали, просто было накинуто слишком много слоев. Толстовка с капюшоном валялась на полу.              Сонджэ стоял к нему спиной, занятый чем-то у стола. Он не обернулся. Ничего не сказал. Не повел себя так, будто это имело значение, был там Хёнтак или нет.              Хёнтак остался там, где был.              Просто стоял там.              Наблюдающий. Ожидающий. Сам не зная зачем.              Он шагнул внутрь. Ничего не сказал.              Хёнтак больше не смотрел на Сонджэ. Просто медленно прошел мимо него.              Он сел на кровать.              Одно стеганое одеяло было слишком тонким, а другое, казавшееся слишком толстым, неуклюже уложено рядом с подушками. Он не стал поправлять их, просто лег на спину. Уставился в потолок, стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в затылке.              Пахло им.              Ни одеколона, ни дезодоранта, ни даже сигаретного дыма. Просто что-то скрывалось за этим. Запах, который мог быть только в чьей-то комнате, в наволочке, простынях, в воздухе.              Запах Сонджэ.              Он невольно сглотнул.              Его тело казалось слишком тяжелым. Его желудок все еще сводило от еды. Но было и что-то еще. Казалось, он вот-вот взорвется. Он хотел, чтобы его снова схватили. Даже прижали к себе. Грубо обращались. Это ужасное, постыдное чувство, когда хочется, чтобы его подавили настолько, чтобы он перестал думать.              Он не двигался.              Просто уставился в потолок, и его снова затошнило.              Он пошевелил рукой, вытащил телефон из кармана толстовки, и на экране высветилось его лицо.              Сообщений нет.              Он зашел в чат со своей мамой.              

Мама

Я остаюсь на ночь у друга

      Хорошо, пришли мне адрес                     Он открыл свой личный кабинет, нажал «Поделиться» и отправил геолокацию, не сказав больше ни слова. Никаких оправданий. Никакой лжи. Даже имени не было. Только адрес.              Ответ пришел быстро.              

📍

      Повеселитесь сегодня вечером 💙                     Как только он выключил экран и положил телефон на матрас, он заметил какое-то движение.              Сонджэ встал из-за стола.              Коротко зевнул, неосторожно приоткрыв рот, не пытаясь его прикрыть, потому что он не боялся Хёнтака. Он вытянул руки над головой, прогибаясь в спине. Затем его пальцы двинулись вниз. Медленно расстегнул брюки на талии.              Хёнтак застыл.              Он встал, оглядываясь. Его глаза были широко открыты. Он наблюдал за застежкой-молнией. Ткань скользила по коже..              Сонджэ слегка повернулся, чтобы показать пояс боксеров от «Calvin Klein», которые были на нем надеты. Бледно-черные с белой полосой. Чистые. От этого движения его рубашка задралась, обнажив плоский живот.              Хёнтак пристально смотрел на него.              Не моргая.       Не дыша.       Не двигаясь.              Его горло снова сжалось, к горлу подступила тошнота. Он ненавидел себя за то, что не мог отвести взгляд.              Он наблюдал, как Сонджэ совершенно небрежно снял штаны, а затем швырнул их на стул, как будто ему было все равно. У него были длинные ноги. Это не выглядело так, как будто он тренировал их специально, как это делал Хёнтак, но все равно казалось, что они созданы для того, чтобы выбивать дерьмо из кого-то, даже не вспотев. Его бедра были напряжены, не массивные, но крепкие, а икры были отмечены старыми синяками или исчезающими царапинами, которые он не потрудился прикрыть. Он наклонился и поднял с пола пару спортивных штанов. Начал натягивать их, медленно, как будто у него не было чувства срочности, или, может быть, он точно знал, что делает.              Хёнтак закрыл глаза и откинулся на подушки.              Слишком поздно.              Этот образ уже запечатлелся в его мозгу. Узкие бедра. Пояс. Плоский живот, к которому он когда-то прикасался губами.              Сонджэ снова зевнул, не прикрывая его рукой. Не было ничего постыдного в том, чтобы показать заднюю часть горла.              Он повернулся к кровати, все еще в одних спортивных штанах и толстовке, на секунду засунул большой палец за пояс, прежде чем позволить ему защелкнуться на месте.              — Тебе удобно в них? — спросил он все еще хриплым от зевоты голосом. — твои школьные брюки.              Он подумал об этом. Его колени слегка болели из-за того, что ткань сморщилась. Он немного пошевелился на матрасе. В бедрах было тесновато. Холод пробежал по коленям. После долгого сидения пояс задрался слишком высоко.              Он покачал головой.              Сонджэ никак на это не отреагировал. Ничего не предложил. Просто повернулся на бок и наклонился к лампе на прикроватной тумбочке.              — Круто, — сказал он. — ты не можешь одолжить мою одежду.              В комнате стало темно.              — Но ты можешь свободно снять штаны.              Хёнтак почувствовал, как у него снова сжалось горло. Как будто он только что проглотил что-то слишком большое для его рта. Он просто уставился в потолок, который больше не был виден. Он слышал, как зашуршали простыни — Сонджэ забирался на матрас с другой стороны.              Это была его кровать. Его комната. Его личное пространство. Ему не нужно было освобождать место для кого-то еще. Если только это его не забавляло.              Но он сделал это ради Хёнтака.              Желудок Хёнтака, казалось, вот-вот разорвется.              Он не хотел смотреть на него. Не хотел поворачиваться в его сторону и видеть, что он лежит там. Но ощущение присутствия Сонджэ уже заставляло его пульс учащенно биться. Его снова затошнило, что-то внутри него пыталось вырваться наружу. Это было даже не чувство сытости от переедания. Это было не чувство вины. Это была все та же дурацкая жара, что и раньше.              Он не понимал, что делает.       Он не понимал, что, блять, хотел.              Он сел.              Он этого не планировал. Он даже не осознавал, что двигается, пока не выпрямился, заложив руки за спину и отталкиваясь от кровати.              Сонджэ как раз заканчивал снимать очки. Он потер внутренней стороной ладони один глаз, держа очки в другой руке, и уже собирался отложить их в сторону.              Он поднял взгляд, как только почувствовал движение Хёнтака.              На его лице отразился слабый свет из коридора. Его ухмылка уже расползалась по лицу.              — На что, черт возьми, ты уставился, псина?              Хёнтак не ответил. Просто таращился в одну точку.              Все в его груди казалось таким громким. Его сердцебиение, дыхание, мысли. Его снова затошнило.              Не из-за еды. Не только из-за еды. Из-за всего. Из-за того, что он был здесь. Из-за того, что хотел быть здесь. Из-за того, как сильно он хотел снова поцеловать Сонджэ, и как отвратительно он себя при этом чувствовал. От того, что матрас рядом с ним слегка прогнулся, и он почувствовал запах кожи Сонджэ. От того, что вкус этого аромата был ему уже знаком.              Он не хотел этого делать.       Не хотел этого хотеть.       Не хотел быть здесь и все еще чувствовать, что хочет большего.              — Я не твоя гребаная псина, — пробормотал он. Этого было достаточно для его собственных ушей. Слова прозвучали грубо.              Сонджэ не ответил. Вместо этого он издал короткий смешок. Просто издевательство. Вероятно, он снова улыбался. Вероятно, это показалось ему забавным.              — Я не такой, — повторил Хёнтак, немного громче, хотя и не собирался этого делать. — я не просто собака, которую ты кормишь, когда тебе скучно. Или игрушка, с которой ты играешь, когда тебе не хочется оставаться одному.              Сонджэ ничего не сказал, и это было хуже, чем то, что он смеялся. Хуже, чем то, что он насмехался. Хуже всего на свете.              Голос Хёнтака слегка дрогнул, когда он заговорил снова.              — Я тоже чей-то сын.              Это было самое обидное. От этого ему показалось, что в груди вот-вот что-нибудь разорвется.              — У меня есть мама, — сказал он. — у меня есть люди, которые заботятся обо мне. Я не просто... не просто то, что ты нашел на улице. Я дышу. Я думаю. Я делаю разные вещи. Я чувствую себя дерьмово, и...              Он оборвал себя слишком внезапно.              Слишком хорошо понимал, как жалко это прозвучало. Слишком хорошо понимал, что это все равно не имело бы значения. По крайней мере, для него.              Потому что Сонджэ было все равно.              Хёнтак знал это. Он всегда это знал. Что он видел его только тогда, когда это его забавляло. Когда это его развлекало. Когда это давало ему что-то, что можно было укусить. Что-то, что можно было разорвать на части. И даже сейчас, даже здесь, Сонджэ, вероятно, все еще думал, что все это было частью игры.              Хёнтак посмотрел на него, изучая его лицо.              Все, о чем он мог думать, это о том, как сильно он хотел разбить ему лицо. Только один удар. Только один. Прямо по этому глупому рту, по этому самодовольному, смеющемуся лицу, по выражению его глаз, словно ничто в мире больше не имело значения.              Но он не пошевелился.              Потому что он знал, что это не будет иметь значения. Ничего не получится. Даже удара.              Его руки дрожали, когда он положил их на колени. Глаза защипало. И все, что он мог слышать, так громко отдававшийся в его голове, был голос его мамы, когда он сломал колено.              Не позволяй никому видеть, как ты плачешь. Никогда.              Он проглотил звук, застрявший в горле. Проглотил слезы. Проглотил все.              Выдохнул.              Его затрясло. Это было очевидно. Его дыхание передавало более ясный сигнал, чем его слова, умоляя: «Пожалуйста, пожалуйста, перестань смотреть на меня».              Он позволил себе упасть обратно на матрас. Просто... лежать. Как марионетка, у которой перерезали ниточки. Спина прямая, руки безвольно повисли. Он отвернулся к стене.              Не сказал ни слова.              Не планировал больше ничего говорить.              Он просто хотел исчезнуть.              Но тут его дернули воротник толстовки вверх и назад, сдавили горло, с силой приподняв его тело на полпути, прежде чем мозг успел сообразить, что к чему. Его спина выгнулась дугой, оторвавшись от кровати. У него полностью перехватило дыхание. Он потянулся к рукам на своем воротнике, попытался впиться ногтями, но давление на них уже было ослаблено. И без того слишком сильное.              Руки Сонджэ потянули его за толстовку, как собаку на поводке.              Хёнтак задыхался. И был вынужден посмотреть ему в глаза.              Его ноги непроизвольно подогнулись. Спина выгибалась на матрасе, дыхание прерывалось. Он крепко сжимал толстовку с капюшоном, ткань так сильно стягивала горло, что впивалась в кадык. Он не мог сглотнуть. Не мог думать.              Он поднял глаза.              Лицо Сонджэ было теперь слишком близко, одна ладонь на груди Хёнтака, прижимающая его к земле. И в кои-то веки… на этот раз выражение его лица было нечитаемым.              Он не выглядел самодовольным.       Он не выглядел удивленным.              Его брови были нахмурены. Рот приоткрыт. Он не улыбался. Глаза широко распахнуты, и это не было похоже на истерику или манипуляцию, просто он был встревожен. Он выглядел по-настоящему растерянным.              — Какого хрена ты плачешь? — голос Сонджэ был полон недоверия.. раздраженный. Хёнтак выводил его из себя. — теперь ты плачешь?              Он еще раз дернул толстовку, подтягивая его сильнее, а затем толкнул обратно на матрас.              — Ты не плакал, когда Бэкджин сломал твою гребаную коленку, — сказал Сонджэ. Теперь его голос звучал все громче, но не из-за повышения тона, а из-за раздражения. — ты не плакал тогда... Ты, блять, даже не заплакал, когда мы... когда я выбил из тебя все дерьмо так сильно, что ты не мог стоять на ногах.              Хёнтак продолжал пялиться, его горло судорожно сжималось.              — Ты не плакал на ебаной крыше. Ты не плакал, когда я схватил твое глупое лицо и прижал его к стене. Не плакал, когда я... — Сонджэ слегка замедлил напор, воспоминания оборвали его слова на полуслове. — ...когда я так сильно тебя, блять, поцеловал, что ты даже не понял, было это на самом деле или нет.              Рука, лежавшая на его груди, теперь была прижата к шее Хёнтака.              — Но теперь ты плачешь? Сейчас? — Сонджэ опустил глаза, изучая лицо Хёнтака, как будто он ничего не понял. — почему сейчас? Кто, блять, заставил тебя плакать?              Он не мог осознать этого. У него в голове не укладывалось, что кто-то другой достучался до него так, как не досталось Сонджэ.              — Я унизил тебя, — продолжил он нормальным голосом, больше не крича. — я использовал тебя. Обращался с тобой как с дерьмом. Ты не заплакал, когда я выбил из тебя все дерьмо. Ты даже не заплакал, когда я заставил тебя меня полюбить.              Хёнтак крепко зажмурился.              Это было неправильно.              Сонджэ стиснул зубы. Его хватка снова ослабла. Рука, сжимавшая его горло, скользнула к челюсти, затем раздался резкий шлепок.              — Не делай этого, черт возьми. Не пытайся отвернуться.              Хёнтак не произнес ни слова. Его щека горела. Но не так сильно, как кожа вокруг глаз.              — Я причинил тебе боль больше, чем кому-либо другому, — пробормотал Сонджэ, в этот момент он больше разговаривал сам с собой, чем с Хёнтаком, размышляя вслух.              Его голос звучал так сумасшедше. Сердито. Не то чтобы он хотел заставить Хёнтака плакать сильнее, но он не мог смириться с тем, что не он был тем, кто был причиной этого плача.              Кто-то другой проник внутрь первым. В теле Хёнтака было что-то чужеродное, что не имело никакого смысла.              Это его чертовски бесило.              — Ты тогда не плакал. Так что это за хрень?              Сонджэ все еще был над ним, его рука все еще сжимала толстовку Хёнтака. Другая его рука потянулась к лицу Хёнтака, не уверенный, хочет ли он снова ударить его или погладить по коже. Он даже не был уверен, знает ли он, чего хочет. Просто знал, что ненавидит это.              Ненавидел слезы.       Ненавидел, что не он их вытирал.              Его пальцы дрогнули.              Из горла Хёнтака вырвался какой-то звук. Мягкий. Влажный глоток. Как будто его тело вспомнило что-то слишком быстро.              Тот же звук. Снова.              Он подавился.              — Ты, должно быть, шутишь, — тихо сказал Сонджэ.              Хёнтак открыл рот, но так ничего и не произнес. Он инстинктивно дернулся в сторону, пытаясь защититься, но Сонджэ все еще крепко держал его за толстовку. Напряжение между ними не спало. Его рот снова открылся, и это был еще один приступ рвоты, на этот раз более сильный, но все еще сухой. Тошнота подкатывала к горлу уже несколько часов, а может, и дней. Стыд, желудочная кислота и жар под ребрами не оставляли его в покое.              — Я причинил тебе боль больше, чем кому-либо другому, — повторил он, на этот раз медленнее, больше для себя. — ты никогда не плакал из-за меня.              Его голос не соответствовал выражению его лица.              — Но сейчас ты плачешь. Из-за них.              Он наклонился ближе.              — Ты плачешь из-за Шиына.              Сонджэ уставился на нее.              Не отодвинулся.              Он посмотрел на лицо Хёнтака, на его раскрасневшиеся щеки, на слезящиеся глаза, на то, как тяжело вздымалась его грудь, словно он разрывался между плачем и рвотой, и что-то… просто шевельнулось в нем. Его органы, казалось, перестроились. Раздражение не проходило. Но теперь в это было вплетено что-то еще. Своего рода очарование. Болезненное удовлетворение от того, что он ломал то, что не имел права ломать.              — Что, ты собираешься рыдать на моих простынях? — его голос стал грубым, но тише, чем ранее. — в следующий раз тебя вырвет мне в рот?              Он не стал дожидаться ответа, не то чтобы Хёнтак был в состоянии его дать в любом случае. Его рот прижался к губам Хёнтака, прежде чем из него вырвался следующий рвотный позыв. Это было совсем не нежно. Ничего подобного в этом не было. Зубы ударились о зубы. Угол был неудачным. Сначала Хёнтак не мог даже открыть рот, его тело не могло выбрать между борьбой или рвотой.              Но когда он это сделал, это был всего лишь язык. Сонджэ вошел глубоко, так или иначе, ему нужно было проникнуть внутрь и вырвать то, что заставило Хёнтака заплакать.              Это было недолго.              Может быть, секунд десять. Может быть, меньше. Голодно, но не столько сексуально, сколько собственнически. Сегодня вечером его жестокость была под другой маской.              Он отстранился.              Обе руки разжались.              Внезапно, без предупреждения.              Хёнтак резко сел, что чуть не заехал Сонджэ локтем в лицо. Он наклонился вперед, одной рукой вцепившись в матрас, а другой зажимая рот.              Он поперхнулся один раз. Сплюнул. Затем еще раз. Его позвоночник согнулся, и его вырвало. Ничего изящного. Никакого предупредительного покашливания. Только сильная рвота, от которой у него перехватило дыхание. Он согнулся пополам, тело дернулось раз, потом другой. На полу возле кровати что-то густо растеклось. Звук был влажный. Громкий. Этот тип шума вызывал у людей фобию. Сонджэ, однако, было все равно.              Руки Хёнтака тряслись.              Он не знал, плачет он или нет.              Он тяжело дышал. С его губ свисала слюна. Из носа текло. Он даже не мог как следует ухватиться за матрас, чтобы сесть.              Он снова поклонился, как собака. Задыхаясь от собственного стыда.