Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      И, вдруг, Чимин улыбнулся…       Чонгук просто застыл, наблюдая за мимолётной радостью Чимина. Улыбка была светлой, доброй и чуть-чуть игривой — такая, какую редко встретишь. Почти как у Чеширского кота, только без намёка на коварство. Глаза тут же заискрились, словно кто-то подарил ему миллион, или хотя бы пообещал, что всё в его жизни будет хорошо. От этого взгляда, от этой искренности в чертах лица, стало щемяще.       Невольно Чонгук, сам того не замечая, улыбнулся в ответ. Это было непроизвольно, но... приятно. Тепло расползлось по груди, как луч солнца в холодное утро. Он опустил слегка тяжёлый взгляд вниз, на чай в чашке. Он не помнил, когда в последний раз испытывал такие эмоции. Словно это было очень давно, или же никогда такого и вовсе не происходило, но внутри что-то отозвалось яркими нотками и ударило по струнам восприятия, будоража нервную систему и давая повод ей послать сигнал в руки, задрожавшие от новых мыслей. Одна чужая улыбка вызвала столько странных чувств, для него это было чуждо и даже внушало всполохи страха.       Наступил вечер, кружка была давно уже пустой и осталась в одиночестве на столе. Чимин успел отвезти ноутбук в ремонт и вернуться, пока Чонгук подрёмывал в прихожей на стуле, прижавшись к стене. Будто ждал. Непонятно, в общем-то, чего. Может хёна? То есть Чимина.       «Никакой привязанности, никаких лишних мыслей», — с раздражением поморщившись, Чонгук выдохнул. Резко, отчаянно. Но продолжал дремать.       Чимин пришёл с новой порцией счастья в душе. Как-то неожиданно, даже для самого себя. Он улыбнулся снова — и, не спросив ни слова, просто потрепал Чонгука по волосам, мимолётно, будто это был самый естественный жест на свете. Этот жест разбудил Чонгука — вырвал из тяжёлой дремоты, из беспокойного состояния.       Потом Чимин расстелил для него свою постель, а сам ушёл в гостиную и лёг на уютный и большой диван. Он делал это так спокойно, будто так и надо. Никаких нравоучений, никаких вопросов. Только принятие.       Чонгук очень хотел остаться. Хотя бы на сегодня. Хоть на несколько часов. Потому что Чимин ничего не требовал, не задавал лишних вопросов. Просто был. Словно его программа с рождения включала строчку «принимать — по умолчанию». Доверие для Чимина было чем-то более простым и более доступным, чем все остальные качества. Хотя нет, доброта, отзывчивость тоже были где-то наравне с доверием. Однако он доверял — не потому, что был глупым. А потому что умел видеть глубже.       Но... неужели он готов буквально простить попытку изнасилования? Даже если это было в состоянии аффекта?

✗✗✗

      Услышав тихие шаги, первой мыслью Чимина было: «Пусть уходит», а второй было, почти с криком внутри: «Куда, он, блять, собрался ночью?!».       Что с этим парнем не так?.. Почему на него нападают приступы безумия?.. И это его «рыжий»... мерзко въелось контрастом в память.       «Да уж, удачно перекрасился», — мысленно усмехнулся Чимин, чувствуя, как противоречия терзают его изнутри.       Чимин должен был бы его бояться. Но не боялся. Страх тут не приживался. Его вытеснила загадка. Чужое сознательное и бессознательное манило сильнее, чем тезисы здравого рассудка. Да и, по взгляду Чонгука, по тому, как он тогда двигался, как смотрел… было видно — он был не в себе и не с собой. Там не было осознания, не было границ.       В любом случае, он решил не выгонять его не только из-за акта милосердия, но и понимания того взгляда, в котором не было осмысленности и наличия критики своих действий.       Чонгук тонул. А если не вытащить сейчас — он уйдёт. Без шансов на возвращение.       Боковым зрением Чимин заметил, как тот, пытаясь не шуметь, прошёл мимо гостиной по коридору в прихожую. Он ухмыльнулся сам себе и своей догадливости.       «Смыться удумал. Серьёзно? Без денег, с одним паспортом и ветерочком в голове вместо мозгов. Бля, ты гений».       Чонгук в пятый, шестой, девятый раз пытался открыть замок, и с каждым разом становился всё злее. Он прокричал про себя пятиэтажным матом. В какой-то момент он реально подумал: а если через окно? Четвёртый этаж, конечно, не шутки, но водосточная труба манила. Вдохновения на это хватило сполна, и он уже почти вылез из окна, как, внезапно, Чимин неторопливо и сдержанно, как будто не останавливал человека от самоубийства, схватил его за ворот и втянул обратно в кухню:       — Тебе, может, ключи дать? — он улыбнулся краешком губ и победным взглядом окинул Чонгука. — Через дверь, знаешь ли, обычно выходят.       Беглец, как стоял, так и остался стоять, как громом поражённый. Рот приоткрыт, глаза нараспашку. План идиота провалился. Смотреть в глаза Чимина было страшно. Там было слишком много… понимания. И слишком много — его самого. Всё же, встретившись со взглядом напротив, его передёрнуло. Чонгуку не хотелось снова прыгать в омут с головой, зная наперёд, что плавать не умеешь, а помощи не предвидится.       Он громко выдохнул и полный решимости произнёс:       — Ключи. Пожалуйста.       Протянул руку, сжав пальцы до побелевших костяшек. Хотел уйти. Немедленно.       Но Чимин даже не шелохнулся. Его даже забавляла вся эта ситуация и, картинно удивившись, он уточнил:       — Я ни разу не говорил, что дам их тебе.       Вот и всё. Чонгук резко вскипел и сорвался:       — Я тебе заложник что ли?       — О, актёр пошёл, — Чимин хлопнул в ладоши и сел на стул, театрально вскинув брови. — У вас талант! Настоящий! Прямо Оскар за роль страдальца, — всплеснул руками вверх, чувствуя, что чужое поведение наигранно, и сделал лицо, словно нашёл клад, зарытый в недрах земли. Нет, он не собирался брать того в плен, но, всё же, он не видел ни единой причины открывать замок.       — Прекрати издева—!       Чонгук пнул ножку стула. Но силы не хватило — вместо триумфа он лишь взвыл и запрыгал на одной ноге, держась за место ушиба.       Улыбка спала с лица Чимина. Он подошёл, подхватил Чонгука под руку. Осторожно, почти нежно. В груди затрепетала некоторая вина за свои слова, которой вовсе и не было, но совесть...       — Ну, куда ты собрался? В бар? Опять? Опять напьёшься? — голосом отчаявшегося воспитателя он стал говорить, с нотками сострадания и усталости.       Боль в ноге постепенно спадала, и запал Чонгука угасал, сходя на «нет». Чимин наблюдал за изменениями в лице. Взгляд становился рассредоточенным, терял свои краски, переставая выражать хоть какие-то эмоции. Губы начали подрагивать, а пальцы охватило мелким тремором. Чонгук не говорил. Только дышал. Слишком часто. Слишком тяжело. Опустив голову.       Потом заговорил. Хрипло, надорвано:       — Я просто… хочу забыть. Я не хочу пом...       Но Чимин знал, что будет дальше. Этот голос. Эта дрожь. Он слышал такое уже не раз — в клиниках, в телефоне, в тишине, когда кто-то говорил «я не хочу больше». Чимин знал эту импульсивную смену настроения, он бесцеремонно прервал ожидаемый монолог. Схватил за руку. Повёл сквозь коридор в гостиную. Он буквально приказал Чонгуку сесть на диван. Сам плюхнулся рядом, предварительно включив телевизор.       Ужастик. Топ-25. Абсолютно дурацкий, с криками и кровью, чтобы заглушить внутреннюю боль.       Через двадцать минут в комнате было только эхо крика. Потом — смех. Настоящий, детский, сорвавшийся с губ Чонгука. А Чимин смеялся вместе с ним, чуть тише, с облегчением.       Потому что он знал. Этот взгляд — тот самый. Взгляд на краю. Его нельзя игнорировать.       И если Чонгук сегодня заснёт, не вылезая в окно, — значит, он спасён. На сегодня.       Но что, если он не хочет спасаться?