Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…границу.

      Юнги шёл куда-то. Сам не зная — куда. Просто нёс себя вперёд. По дорожкам, усыпанным опавшими лепестками сакуры, мимо прохожих, будто тех и не существовало вовсе. Парк не знал боли, парк жил вне суеты. Здесь всё дышало размеренностью. Даже ветер казался старым часовщиком, неспешно переворачивающим страницы календаря. Ни крика, ни драмы — только деревья и солнце, просачивающееся сквозь зелёное кружево ветвей.              Он добрался до зоны для курения. Сел на лавку. Медленно достал сигарету, как будто каждый жест весил килограмм. Щёлк. Пламя дрогнуло и исчезло, как чужая мысль, сорвавшаяся с языка. Юнги сделал затяжку и закрыл глаза.              Дым обволакивал, как пелена, как граница между «до» и «после». Он слушал смех вдалеке. Детский голос, требующий мороженого. Шум шагов. Чувствовал, как чужие радости отмеряли минуты дня. Мир не рушился. Мир делал вид, что всё так и должно быть. А его боль? Боль — несуществующая, выдуманная. Только внутри. Только в голове.              — Они нужны друг другу. А я… А я всё время мешаю. Всё делаю не так. Даже когда хотел сделать что-то правильно, — коротко усмехнулся. Правда вспыхнула ожогом внутри. — Даже когда пытался быть... — язык не повернулся повторить это слово. — Всё равно куда-то свернул не туда и накосячил, — он откинул голову назад, упираясь взглядом в крышу над ним, а затем в небо.              Белые и бесформенные облака плыли, не думая ни о чём. Он чувствовал: они свободны. А он — нет. Дым от сигареты поднимался к ним, вверх, но не достигнув, растворялся в воздухе. Словно его и не было. Словно и не было никакой затяжки пару секундами ранее. Мысли о том, что можно было бы повернуть время вспять, больно задели, но он понимал: ничего бы не изменилось. Он не умел иначе. Он всегда искривлял дорогу. Всегда выбирал худший поворот.              Он опустил голову. Взглянул на землю. Она лежала столь же безмолвная, как и небо, покрытая тенью и лепестками. Нет, он не плакал. Слёзы пересохли давно. Но боль стучала в висках, ровно, глухо. Словно кто-то изнутри бил в стены черепа, требуя выхода. И выхода не было.              — Я потерял их. Уже потерял. И ничего не могу с этим сделать. Только ждать. Только надеяться. Что когда-нибудь… — он потёр лоб. Последний раз глубоко затянулся. Хотелось прожечь лёгкие насквозь, чтобы хоть там стало тише.              Он погасил сигарету о край урны, смотрел, как тлел последний уголок. Вдохнул дым, оставшийся в воздухе, чужой. И медленно выдохнул.       — Если они мне правда дороги — я должен уметь уйти. Дать им быть счастливыми. Без меня. Даже если мне будет пусто, — кивнул.              Он остался сидеть. Просто сидеть. Пока внутри не стало хотя бы немного спокойнее.              Юнги посмотрел в телефон. Пальцы зависли над клавиатурой. Он стёр первую строчку. Вторую. Написал только тогда, когда слова наконец зазвучали честно — не красиво, не умно, не правильно. Просто по-настоящему.              Yoongi       можем поговорить? не дома. о нас.       если хочешь — я просто попрощаюсь.       Он долго смотрел на экран, не нажимая «отправить». Как будто в этом движении собралось всё его существование. Вся агония, готовая сожрать изнутри. Но он нажал. Потому что хуже уже не было. И потому что по-другому — уже нельзя.              Экран погас. Юнги снова посмотрел наверх.              — Хоть бы он ответил.              Но Хосок не отвечал. Ни «да», ни «нет», ни даже «прочитал». И тогда Юнги, не в силах просто сидеть, открыл карту, поставил метку и отправил. Ничего не приписал. Потому что, если не поймёт — значит, не хотел понимать.              Небо сгустилось. К вечеру туман сел на плечи. Воздух похолодел, и Юнги почувствовал, как мурашки пробежали под тонкой футболкой. Куртку он не взял ещё с утра. Не из гордости — просто забыл, как заботиться о себе.              Сигарета за сигаретой. Он почти не дышал — этим дымом заменял всё, что не мог сказать. Почти одиннадцать. Пальцы дрожали, словно выдавали его страх, который он пытался спрятать.              Он стоял, оперевшись на столб, который освещал его. Словно точка на карте, к которой кто-то должен был прийти, но давно закрыл приложение.              И вот — шаги. Спокойные, решительные.              Куртка прилетела в него с раздражающей точностью.              — Оденься. Простыть решил? Я за тобой ухаживать не буду.              Юнги поймал её, будто схватил не вещь, а дыхание. Смотрел на Хосока. Медленно, не веря. И не зная, как вообще реагировать. Губы дрогнули, но слова пришли совсем не те.              — Я не этого просил... — Юнги сказал это, глядя в землю. Сам не верил, что произнёс.              — А что? Слёз? Извинений? Или чтоб я снова влюбился в того, кто умеет только ломать? — голос Хосока был холоден, но без злобы. В нём звучала усталость. Глухая, бескрайняя, как поле после пожара.              Юнги молчал. Он даже не отводил взгляда, просто стоял с курткой в руках, будто держал не одежду, а что-то колющее, чужое, неприкасаемое.              — Хосок...              — Не начинай, — тот сел на лавку, и свет вырезал из тени его напряжённый, будто выточенный, профиль. — Ты хотел поговорить? Говори.              Юнги медленно подошёл, сел рядом. Между ними — тишина, как бездна. В воздухе — перегоревшие чувства, несказанные признания и то, что они оба боялись назвать вслух.              — Ты думаешь, что, если меня не станет, всё станет проще? Но ты ведь не честен перед собой. Это не я всё испортил. Мы оба молчали. Только ты теперь хочешь забыть, что у тебя чувства хоть какие-то остались. Хоть к кому-то.              — Потому что, может, и не остались, — Хосок откинулся назад, смотрел вверх, будто небо могло дать ответ, которого он боялся. — Всего лишь игра, Юнги. Тебе же этот театр близок по духу?              Юнги вздрогнул. Он опустил голову и надел куртку — не для тепла, а как броню.              — Я не умею по-другому. Я пытался… А потом... я просто испугался. Я понял, что ты важен. Слишком важен. И это всё обрушило.              Молчание. Только ветер шевелил листья в темноте, словно пытался унести неловкость вместе с ними.              — Я не знаю, зачем я позвал, — добавил Юнги, садясь рядом. — Но, если ты правда хочешь, чтобы я исчез — скажи. И я уйду.              Хосок чуть повернул голову. Долго смотрел. Внутри него ломалось то, что он уже считал обломками.              — Ты сам себе ответил. Ты позвал, потому что не можешь иначе. А я пришёл, потому что... чёрт, я тоже не могу иначе, — горький выдох, как признание.              Он потёр лицо ладонями. Дрожь пробегала по нему, но не от холода — от всего, что копилось слишком долго.              — Я не прощаю. Но и не могу тебя отпустить. Вот и живи с этим, Юнги. Мы оба будем.              Юнги только кивнул. А потом вдруг — едва слышно:              — Хосок... я действительно не хочу быть без тебя.              — Тогда оставайся. Просто продолжай делать, что делаешь. Время что-то да расставит, куда необходимо. Наши разговоры сейчас бессмысленны. Мы просто режем друг друга без ножа.              Юнги кивнул.              И они остались на скамейке. Молча. Без объятий, без финала. Только с правдой и дыханием рядом.              Хосок уже собирался встать, когда Юнги негромко сказал:              — Кстати... Чонгук и Чимин просили нас не трогать их. Сказали, сами появятся, когда будут готовы.              Хосок прикрыл глаза.              — Чонгук точно всё знает?              Юнги пожал плечами:              — Не знаю. Но, кажется, знает достаточно.              Хосок хмыкнул. Больше не было, что сказать. Они оба знали: для объяснений уже слишком поздно, а для прощения — пока рано.       

✗✗✗

      Когда вечер следующего дня окончательно поглотил остатки света, Юнги вышел на улицу из квартиры. Оперся о столб уже включившегося секундой ранее фонаря. Закурил, втянул дым и выдохнул с длинным, болезненным выдохом, посматривая в тишину начинающейся ночи. Темнота будто бы стирала границы — она забирала с собой голоса, звуки, даже шелест листьев казался поглощённым её мягкой ватой.              Сзади раздались шаги.              Он не обернулся, просто держал сигарету в пальцах.              — Дашь одну? — голос был глухим и до боли знакомым.              Юнги не ответил, просто протянул пачку. Хосок достал сигарету, зажал её в зубах, как делают те, кто не уверен, стоит ли говорить вслух то, что крутится в голове. Юнги чиркнул зажигалкой, поднёс огонь. Их глаза встретились на миг — в этом молчаливом ритуале было больше признания, чем в сотне разговоров, больше мира, чем в длинных объяснениях.              Они стояли, курили, ничего не говоря. Дым между ними был теплее слов. Чем-то похожий на обещание, которое никто не давал, но оба слышали.              Хосок чуть сжал пальцами сигарету, будто держал не её, а собственные мысли, которые грозили рассыпаться. У него вздрогнуло тело, но не от холода. Он боялся, что одно слово вырвется, и всё разрушит. Боялся — и хотел именно этого.              А потом они вернулись. Всё ещё чужие.              На второй такой встрече, будто уже оговоренной самой судьбой, Юнги заговорил:              — Всё ещё ненавидишь? — спокойно спросил он, сидя на скамейке.              — Не тебя. Просто всё, что между нами. И вообще всё, что я чувствую — слишком громко, — он посмотрел в сторону. Чувства в нём действительно были громче, чем следовало. Громче, чем хотелось признать. Он устал от их веса. Устал от себя.              Пауза. Только хруст пепла, падающего на холодный тротуар.              Хосок сел рядом. Слишком близко, чтобы быть другом. Слишком осторожно, чтобы быть кем-то ещё. Он нарочно держал руки при себе, будто любое движение могло стать признанием. Но плечо выдало его — оно тянулось к другому плечу, даже когда он пытался сидеть прямо.              Тишина затянулась — странная, вязкая, она была и комфортной, и невыносимо неловкой одновременно. Внезапно Юнги чуть пошевелился, обернулся, чтобы стряхнуть пепел, и задел Хосока рукой — плечом. Их взгляды встретились — близко, чересчур близко. Хосок резко выдохнул, будто что-то понял — или наоборот, перестал понимать совсем. Внутри всё сжалось: гнев, желание, усталость, привязанность. Он хотел оттолкнуть — и притянуть сильнее. Одновременно.              Юнги замер. Начал тонуть слишком быстро в глазах напротив. Внутри всё остановилось, только сердце стучало так громко, что казалось, оно переселилось из груди в голову. Порыв что-то сказать заменился на сгусток слюны, который он с трудом сглотнул.              Хосок не отвёл взгляда.              Он смотрел, как будто хотел доказать себе, что выдержит. Что удержит эту грань. Но глаза предавали. Они несли больше, чем он разрешал. Они кричали, пока голос молчал.              И в этот момент напряжение стало почти физическим.              — Нам нельзя... — прошептал Хосок, будто проверял, звучит ли это убедительно хотя бы для него самого. Но даже он не поверил в свои слова.              Юнги только кивнул:              — Притворимся, что забыли, — ему было сложно, но он отвернулся. Одновременно с Хосоком.              Хосок прижал сигарету к губам чуть дольше, чем нужно. Он чувствовал, как сердце бьётся под кожей висков, и понимал: ни один дым не сможет заглушить этот стук. Не сможет заглушить того, что они оба сейчас молчат.              И они не поцеловались. Не сорвались. Не сделали того, что так явно витало между ними. Они просто остались. Рядом. Дышали в унисон, будто дыхание другого подтверждало их собственное существование. Курили. И пытались не смотреть друг на друга слишком долго. Но уже знали — это началось.       

✗✗✗

      Очередное утро. Хосок доставал воду из холодильника. А Юнги потянулся, чтобы достать новую банку с кофе с верхней полки. Чуть не уронил, но в последний момент её поймал Хосок. Банка резко чиркнула по краю полки и вывернулась из пальцев — что-то ещё глухо стукнулось о пол.              Замерли.              Рука Юнги на крышке. Хосок держал: одной рукой — его запястье, другой — банку снизу.              Как будто всё вокруг затаило дыхание. Даже холодильник замолк.              Молния. Мгновенная. Вспышка, как от спички, задетой случайно.              — Осторожней, — прошептал Хосок.              Голос хрипловатый. Он всё ещё держал руку Юнги. Не отвёл взгляда. Внутри мелькнуло раздражение на себя — зачем держит так долго? Но отпустить было ещё тяжелее, чем удержать.              Юнги чуть склонил голову. Хмыкнул. Горько.              — Осторожнее некуда.              Хосок кивнул. Плавно. Медленно. И убрал руки. Будто только это движение сейчас он мог себе позволить. Вся остальная правда могла прорваться через пальцы, если он задержится ещё секунду.              Юнги поставил кофе на столешницу, хотел пройти мимо — чтобы отпустить ситуацию — но носок наступил на крышку от контейнера, которая упала, пока он доставал кофе. Он поскользнулся на ней, потерял равновесие, вцепился в плечо Хосока, чтобы не упасть, и, завалившись вперёд, повалил его вместе с собой на пол.              Падение. Глухой стук. Лёгкий мат.              Мир качнулся и осел. Всё, кроме тяжести тел и неловкости.              Юнги лежал сверху. Пальцы — в волосах Хосока. Бедро — между ног. Дыхание — вровень.              Тишина.              Не из тех, что дарят покой. Из тех, что говорят громче слов.              Хосок не двигался. Только глаза — тёмные, напряжённые. Он чувствовал тепло, вес, чужое дыхание. И ненавидел себя за то, что не оттолкнул сразу. За то, что тело выдало больше, чем сердце готово признать.              Юнги словно застыл. Мышцы напряжены. Как струна — натянута до предела, до скрипа. Сердце громкое, как барабаны в пустом зале.              — Блядь… — выдохнул Юнги, пытаясь встать.              Но Хосок непроизвольно не дал выполнить это действие — рука всё ещё на его спине. Пальцы цепкие, будто не могут решить: отпустить или удержать. Внутри сражались два голоса: «отпусти» и «ещё секунду». И он замер в этом «ещё секунду».              — Вставай, — Юнги заикнулся. — Мы просто упали.              — Угу, — коротко отвечает Хосок. — Просто гравитация, ага.              Они замерли ещё на миг. Потом резко — почти синхронно — отодвинулись друг от друга. Встали. Юнги отвёл взгляд, Хосок начал отряхивать футболку от невидимой пыли. Он тёр ткань слишком долго, будто мог стереть с неё прикосновение, которое горело на коже.              — Чай? — спросил Юнги, будто ничего не случилось.              — Лучше кофе. Мне нужно... проснуться, — Хосок поморщился. — Или забыть.              И сам понял, что второе звучит честнее.              Юнги кивнул, поставил чайник. Движения машинальные, как будто всё, что происходило минуту назад — это просто монтажная ошибка.              Ни один из них не говорил больше ни слова. Но в комнате уже невозможно было дышать — воздух тянулся между ними, как резинка, набухшая от невыраженного. Слишком густо от взгляда, которого не было. От прикосновения, которое длилось дольше, чем должно было.

✗✗✗

      Ванная была наполовину освещена: бледный свет из коридора падал полосой на кафель, выхватывал из темноты только самое нужное. Хосок тихо чертыхнулся, увидев, что барабан стиралки опять был забит грязным — Юнги в очередной раз не донёс до корзины. Сколько можно? Всего два комплекта одежды — и даже с этим справиться не в силах. Упрямство, граничащее с саботажем.              Он громко позвал, стараясь не сорваться:              — Юнги, блин, ну ты издеваешься?              Шаги были ленивые, тёплые, как будто в воздухе плыла не ночь, а нечто между сном и утренним бредом. Юнги появился в проёме, растрёпанный, в свободной майке, с помятым лицом. Протирал глаза кулаком и, не рассчитав, врезался в Хосока плечом, почти прижавшись к нему телом.              — Что..? — пробормотал он, чуть склоняясь ближе.              И этого оказалось достаточно. Мягкий запах шампуня, тёплое дыхание, сонная расслабленность — всё это — как пощёчина по самообладанию Хосока, словно его распахнули изнутри. Юнги ещё не успел проснуться, и в его глазах было то мягкое бессилие, которое делало его опасным именно для Хосока — слишком живым, слишком близким. Он быстро отвернулся, сделал вид, что достаёт вещи из стиральной машины.              — Я сам, — пробормотал Юнги, наклоняясь следом.              Они почти соприкоснулись. Рука к руке — горячее, чем должна была быть просто кожа. Плечо к плечу. А потом — взгляд. Плотный, залипающий, как сахар в чайнике. Воздух как будто стал гуще. Сердце Хосока сжалось. Ему захотелось рявкнуть, уйти, закрыться — и в то же время остаться, утонуть в этой близости.              «Не смотри… не смотри», — твердил себе Юнги, но разум не слушался.              — Слушай, — выдохнул Хосок, опуская глаза, — может, просто... переспим? И забудем.              Тишина.              Юнги резко вдохнул. Эти слова пронзили, как холодная вода по коже. Он хотел — и боялся. Внутри поднялась волна: желание, перемешанное с виной. Он понимал: согласиться — значит разрушить то хрупкое равновесие, что осталось. Хосок просил держать дистанцию. Жить рядом, но не ближе. И если он переступит — больше не сможет вернуться к этому. Они не уживутся. Ему придётся уйти.              Юнги отстранился, но не резко. Просто чуть отступил — движение больше от боли, чем от страха.              — Если я это сделаю, мне станет только хуже, — тихо сказал он. — Я не смогу делать вид, что мы просто друзья или… соседи.              Хосок вздрогнул. Посмотрел. Долго. Внутри колотилось: «Вот оно. Вот признание». И вместе с тем — страх. Потому что он сам не знал, чего просит. Потом кивнул, губы дрогнули.              — Тогда... не забудем.              Хосок чуть протянул пальцы вперёд… Но замер. Почувствовал, что одно прикосновение — и назад дороги не будет.              — Коснешься? — спросил Юнги почти шёпотом. Словно боялся ответа.              — Да, — ответил Хосок, делая шаг ближе. Его рука опустилась обратно, но он стоял так близко, что чувствовал тепло кожи, слышал сбивчивое дыхание. Он вдыхал знакомый запах — мята, сигареты, мыло. Сердце грохотало. Он понял: в нём больше не осталось защиты.              Юнги вздрогнул, будто очнулся.              — Нет. Я всё же не могу, — сказал он тихо, отступая назад. — Потому что я...              — Почему? — прямо спросил Хосок, не отводя взгляда.              — Потому что я... — начал Юнги, но не успел.              Хосок обнял его. Крепко. С яростью и нежностью одновременно, как будто не мог выбрать, что в нём сильнее. Поцеловал в губы — по-настоящему, не сдерживаясь. Юнги дрожал. Отвечал. Но каждое движение было замешано на страхе. Он тянулся — и в то же время чувствовал, как рушит то единственное, что связывало их сейчас: возможность оставаться вместе, под одной крышей, без права на близость. А потом он задохнулся от собственного «нет, только — не это». Отвернулся. Прошептал хрипло:              — Хосок, не поступай так со мной... пожалуйста...              Тот чуть отстранился, взял его за подбородок, повернул лицом к себе. Смотрел прямо в глаза:              — Как ты со мной?              Юнги отвёл взгляд. Там — боль. Такая, что сердце сжималось.              — Я — не ты, — тихо сказал Хосок. Его голос шептал у самого уха, обволакивал. — Считай, что это урок. Как быть настоящим. Как не использовать людей, чтобы доказать что-то. А просто... быть.              Юнги зажмурился. Словно от этих слов сжималось всё внутри. Он вздрогнул.              — Прости меня, — прошептал он, почти беззвучно.              — Пока не могу, Юнги, — ответил Хосок, медленно, но твёрдо.              В глазах Юнги появились слёзы. Они не катились, но блестели на свету.              — Пока не могу... — повторил он, едва слышно.              Но Хосок продолжил, ещё тише:              — Но это не значит, что я тебя не люблю.              И тогда он поцеловал. И Юнги ответил. Уже без всепоглощающей паники. Но и без уверенности в будущем. Как будто в этом поцелуе была вся их история, все срывы, вся вина и попытки быть лучше. Они хватались друг за друга — пальцы цеплялись за ткань, за кожу, как будто боялись потеряться снова.       Для Юнги здесь и сейчас Хосок был его правдой. Осознание резало: каждое касание приближает к черте, где они уже не смогут жить рядом. Но в эту секунду не мог уже поступить иначе.       Поцелуй становился жадным, почти диким. Языки соприкасались, дыхание сбивалось. Тела, разгорячённые, дрожали в руках друг друга. Юнги зацепился пальцами за его шею, почувствовав скрытую футболкой цепочку. В горле пересохло, он приоткрыл глаза. Рука непроизвольно поднялась вверх и замерла, когда скат с рыбой выпали из одежды на грудь.       Хосок чуть отстранился, чтобы поймать взгляд:              — Зелёный?              Юнги тяжело дышал. Смотрел на то, во что сложно было поверить. С трудом поднял глаза. И сказал, едва слышно:              — Да.              И тогда Хосок снова поцеловал его. Глубоко. Без остатка.

✗✗✗

      Юнги спал. Спокойно, почти безмятежно, если не считать едва подрагивающих ресниц и напряжённого лба, который так и не расслабился до конца. Пальцы иногда дёргались, словно он и во сне пытался удержать что-то невидимое, не выпустить из рук.              Хосок не спал.              Он лежал на боку, подперев щеку рукой, а другой — перебирал волосы Юнги. Медленно, нежно, словно это был ритуал. Он касался затылка, мягкой чёлки, чуть завитых прядей у виска — будто боялся разрушить этот краткий мир. Тишина спальни и за её стенами сливалась в единый гул ночи, и только дыхание Юнги разрезало её ровным ритмом.              Как же ты (Юнги) можешь быть одновременно таким сильным… и таким хрупким?              Юнги всегда хотел держать всё под контролем. Даже когда не мог. Особенно когда не мог. Его сила — как щит, и, если он падал, Юнги будто переставал быть собой.              Ты боишься своей слабости. Боишься показать её. Потому и врёшь. Потому и провоцируешь. Потому и прячешься. Сам от себя.              Хосок понимал это. И теперь допустил мысль: «Сколько тебе пришлось пережить боли, чтобы стать таким?»              Я понимаю тебя, Юнги. Понимаю, но не принимаю твои поступки.              И это осознание было как острое, холодное лезвие в сердце. Но потом пришло следующее:              А я и не должен. Я должен принять то, что ты — человек. А люди ошибаются. И ты ошибаешься. Много. Часто. Глупо.              Как и я.              Пальцы замерли у его виска. Хосок вспомнил ту сцену. Он помнил тот момент: Юнги не ждал, не спрашивал — просто наклонился к Чимину. Просто прикоснулся. Проверял. Снова что-то доказывал. А он — он тогда просто хотел уйти. От всего. От них. От себя.              Я тогда злился. А теперь… понимаю. Не оправдываю. Но понимаю.              Потому что, если бы не та провокация, он бы никогда не допустил в себя мысль, что Чимин мог быть ему кем-то большим. Он бы продолжал закрывать глаза. Как всегда — прятаться в «дружбе», в шутках, в смехе.              И в отношениях. В тех отношениях, что были с Юнги.              Потому что тогда он уже понял. Без Юнги он не просто не мог — он не хотел.              Нужно не забыть. А запомнить и принять. Всю сложность. Всю правду. Всю боль. Всю любовь.              Мы с Чимином лечили друг друга. Всегда. Просто теперь, когда у нас есть те, кто любит нас… рана снова напомнила о себе.              Потому что она всё ещё там. Она не зажила. Мы просто научились обходить её стороной.              Хосок вздохнул. Прижался чуть ближе к Юнги, чувствуя его дыхание на своей груди. Оно было ровным, но не глубоко спокойным — будто даже во сне тот сдерживал себя.              И, может быть, эти твои методы и правда ужасны. Может, я никогда их не приму. Но если бы не они… я бы никогда не смог разобраться в себе до конца. Никогда бы не понял, что мне важно.              Иногда чтобы собрать себя — надо сначала расколоться. И, как бы мне это ни было противно… это тоже был путь. Мой путь.              Он продолжал гладить волосы Юнги. Не чтобы успокоить или убаюкать. Чтобы остаться. Чтобы признать. Чтобы дышать. Чтобы хотя бы на миг разделить его сон — и поверить, что так и будет: ночь, дыхание, рядом, без обмана.