Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…адрес.

      В последние дни казалось, что было как-то просторнее в их квартире. Словно дышать стало свободнее, чем до этого. Чонгук чувствовал — Чимин стал мягче снаружи, как и раньше, но жёстче внутри. Будто тот же, каким все его знали. Но теперь он видел больше — замечал трещины под защитой, ощущал напряжение и внутреннее сопротивление там, где раньше думал, что есть только лёгкость. Однако понимал: он не знает кода от того замка, что висит тяжёлым на этой двери. Она просто была — не для него. Поэтому он пытался иначе. Не требовать, не давить, а подойти с другой стороны — смехом, заботой, простыми мелочами, которые могли хоть немного согреть изнутри. И именно это постепенно растопило что-то внутри Чимина. Поэтому он и выглядел таким же, как прежде — смеялся, поддевал, бросал лёгкие шутки, будто всё вернулось на свои места. Но Чонгук уже не мог развидеть того, что заметил. Теперь он знал: за этой лёгкостью есть жёсткость, за смехом — усталость, за улыбкой — тонкая боль и броня, которую Чимин настолько долго носил на себе, что уже привык к её весу и научился скрывать от близких.       Кухня пахла цитрусовым средством для уборки и жареными грибами. Чонгук стоял у раковины, склонившись над мокрой посудой, и напевал под нос. Чимин, вытирая тряпкой плиту, хихикал над какой-то их общей шуткой, повторяя её снова и снова, каждый раз делая интонацию ещё абсурднее. Смех срывался между фразами, как мыльные пузыри — лёгкий, щекочущий. Но за этой беззаботностью всё равно таилась натянутая струна: ему было нужно движение, действие, шаг вперёд.              — Слушай, — вдруг выдал Чимин, бросив тряпку в сторону. — А пошли в клуб?              Чонгук не поднял головы. Пальцы ещё скользили по мокрой тарелке. Он ощутил: это было не просто предложение. Это было «давай выберемся». Пусть даже на ночь. Внутри кольнуло сомнение — а не слишком ли рано? Но в его глазах уже теплилось согласие. Он видел: Чимину сейчас нужен выход. И он готов был пойти за ним.              — Куда? — он улыбнулся и встретился с ним взглядом.              — Потанцевать. Просто... потанцевать. Ни с кем не знакомиться, не пить... ну, почти не пить. Просто — мы, музыка и ночь.              Чонгук убрал тарелку на верхнюю полку и вытер руки о полотенце, полностью повернулся к Чимину. На его лице отразилось удивление, вперемешку с интересом и осторожностью.              — Только если ты будешь рядом. Всю ночь.              — Я у тебя на поводке, — фыркнул Чимин, уже стаскивая с себя домашнюю футболку. — Пошли выбирать одежду. Сегодня я хочу, чтобы мы были самыми красивыми в этом чёртовом зале.

✗✗✗

      Они стояли перед зеркалом.              Чонгук — в чёрной рубашке, слегка расстёгнутой на груди, так что кожа выглядывала из-под тёмной ткани, узкие джинсы обрисовывали линию бедра, волосы были чуть влажными, и, хотя он пригладил их назад, упрямые пряди всё равно падали на лоб.              Чимин — в тёмно-синей сетке, под которой виднелся облегающий топ, серебристые брюки мягко подчеркивали талию, глаза были подведены, губы чуть блестели. Он выглядел как ночь — одновременно мечта и вызов.              — Мы будто парочка.              — А мы не парочка? — Чимин прищурился.              — Мы — конец света, — выдал Чонгук, и они оба засмеялись.              Громко, немного нервно, но искренне. Смех отразился в стекле, будто сам дом подхватил его и отпустил обратно.

✗✗✗

      Клуб встретил их мерцанием света и басами, от которых дрожали стены и вибрировало в груди. Запах алкоголя и табачного дыма лип к коже, блёстки и пот чужих тел в воздухе создавали ощущение, что ночь сама дышала рядом.              Они почти сразу пошли на танцпол — слов не требовалось. Движения стали их языком. Тела двигались в ритме, отвечали друг другу быстрее, чем могли бы губы. Они сближались, задевали плечами, растворялись в дымке и сиянии. Всё было красиво. Просто красиво.              У стойки бармена Чимин глянул на Чонгука строго.              — Только один. И ешь что-нибудь сразу.              — Ты слишком красивый, чтобы быть няней.              — Зато я — твоя няня. И могу наказать, если ты ослушаешься.              — Хотел бы я, чтобы ты наказал, — выдохнул Чонгук, но взял только бокал джина с тоником.              В ответ Чимин шумно выдохнул — не облегчённо, а скорее настороженно, будто в словах Чонгука звякнула тонкая, болезненная струна. Он отвёл взгляд, коротко моргнул, словно что-то резко сбросил внутри себя. Чонгук почувствовал, как леденеет в животе. И сразу понял: сказал лишнее.              — Извини, — выдал он быстро. — Это была тупая шутка. Я не подумал. Серьёзно.              Чимин кивнул. Медленно.              Взял коктейль, сделал глоток, поставил обратно. Движения были ровные, слишком ровные — как у того, кто держит себя в руках с усилием.              — Просто... не шути так больше, ладно?              Он не смотрел на Чонгука, но голос звучал спокойно. Не обвиняюще. Усталость в нём была, да. Но и забота — тихая, устойчивая, как ладонь, удерживающая от падения.              И вдруг он ожил. Музыка сменилась — и на фоне зазвучало знакомое вступление.              — Боже, — громко сказал Чимин, хлопнув в ладоши. — Это же моя любимая! Пошли! — он схватил Чонгука за руку, таща обратно вглубь танцпола.              Чонгук успел только выдохнуть и улыбнуться — мир снова стал безопасным и остался только ритм. И да, он пил медленно. Чимин держал руку на его спине почти всё время.              Музыка билась в виски, тела приятно гудели. Свет мигал, рвал пространство вспышками, выталкивая наружу всё хорошее и забытое. Чонгук закрыл глаза и просто танцевал — где-то рядом, на расстоянии полуоборота, двигался Чимин. Тот смеялся, бросал ему короткие взгляды, порой ловил ладонью за запястье — не крепко, но так, словно проверял: здесь ли он ещё. И Чонгук каждый раз сжимал пальцы чуть сильнее, будто обещал: «здесь».              Они снова и снова возвращались на танцпол, где всё было проще. Ни прошлого, ни боли. Только ритм, только они.              Чонгук чувствовал лёгкое покалывание в висках. Пьян. Немного. Уютно. Чимин выглядел более пьяным — глаза блестели, движения были чуть мягче, будто вода перетекала из одного состояния в другое.              Через какое-то время Чимин прижался ближе и прошептал на ухо:              — Может, поедем домой? Мне хорошо... Очень. Но... может, стоит на этой ноте и закончить?              Он улыбался, и в этом было не то самое «я устал» — а «я хочу сохранить это хорошее». Чонгук кивнул сразу, почти с облегчением. Может, это шанс — удержать то, что наконец стало лёгким?              — Давай.              Он вызвал такси, и уже через несколько минут они сидели в тишине. Чувствовали запах пластика и кофе из термоса водителя, слышали фоновые шумы города и обменивались короткими взглядами сквозь мерцающий свет фар. Телефон подсвечивал их лица синим светом, когда они показывали друг другу фото и картинки с дурацкими подписями, мемы и видео с котами. Смеялись тихо, нараспев. Мир был принимающим и обволакивающим, как как воздух после тёплого ливня.              Такси остановилось. Они вывалились на улицу, всё ещё посмеиваясь.              И тут Чонгук замер, посмотрел на дом.              — Бля, — он моргнул. — Я не поменял адрес с последней поездки...              Чимин поднял голову, узнал фасад, и выдохнул.              — Хосок.              — Угу.              Мир на миг стал чуть тише. Кто-то словно подкорректировал музыку внутри них. Не выключил — просто убавил громкость. Чимин смотрел на знакомое окно с минуту. Там, наверху, на кухне, горел свет — тёплый, рассеянный, как будто кто-то ещё не спал. Но, может, просто забыл выключить.              Чонгук почувствовал, как в животе всё сжалось: он помнил, как Хосок и Юнги неделями ждали звонка, как писали сообщения, которые оставались без ответа. А теперь — они сами стояли здесь.              Чимин покачнулся, чуть прищурился и тихо хихикнул.              — Пошли.              — Что? — Чонгук посмотрел на него. Весело, но всё же — осторожно.              — Пошли, говорю.              Чимин дёрнул его за руку и подошёл к двери подъезда. Склонился над кнопками, уверенно набрал какой-то код, и закончил шёпотом:              — Решётка.              Домофон пиликнул, замок щёлкнул — и он, вскинув руки вверх, с торжествующим смешком вошёл первым. Чонгук — за ним, всё ещё сбитый с толку. Подъезд пах как всегда — ничем. Углы стен были ободраны до кирпича, лампа мигала, но свет работал.              На лестнице, когда они почти добрались до нужного этажа, Чонгук остановился:              — Чимин, а ты... ты что задумал?              — Просто поздороваемся, — подмигнул тот и, не дожидаясь, набрал код от квартиры.              Звук открывания двери. Щелчок. Замок поддался.              Чимин оглянулся через плечо, глаза блестели.              — Не поменял, — прошептал он, смеясь, как ребёнок, нашедший тайный проход в родной двор.              Чонгук смотрел на Чимина пристальнее, чем раньше. Тот выглядел слишком лёгким, слишком свободным. Пьяным — но не «в хлам», а как будто от него отцепили груз. Как будто внутри что-то просто отпустило, и всё стало — хоть на ночь — проще. Спокойнее.              «Он, похоже, выпил больше, чем я, — подумал Чонгук, — но не выглядит, будто отключается. Просто... дышит по-другому. Без защиты. Без боли. И я не могу это остановить»              Он только сильнее сжал пальцы, которые держали Чимина за несчастную натянувшуюся сетку, и пошёл следом.              Тот начал бормотать, хихикая:              — Блин, они спят уже, наверное, — он поднял палец вверх, двигаясь уверенно вперёд. — Ща выставят нас. Юнги — точно. Его вообще лучше...              Мысль оборвалась, когда Чимин споткнулся о чьи-то ботинки у входа и, падая на колени, громко выругался, а затем оповестил всех жителей квартиры о своём приходе:              — Ээээй! К вам гоооости!              Дверь комнаты с грохотом открылась. Но не Хосока. Соседняя. На пороге стоял полубессонный, раздражённый Намджун в трениках и с жутким вихром на голове.              — Какого хера?! Чимин? Ты чё тут делаешь?! Валите отсюда! Я спать хочу!              Чимин поднялся, шатаясь подошёл, и посмотрел прямо в глаза.              — Для того, кто разбил сердце моего друга... — он ткнул пальцем в грудь Намджуна. — Ты слишком много ставишь условий, Намджун.              В этой внезапной тишине его голос прозвучал как хлёсткий удар — резкий, почти трезвый в своей прямоте.              Намджун сжал челюсть, но взгляд отвести не смог. Мгновение — и он резко повернулся, хлопнул дверью так, что на стене звякнуло зеркало.              Удивлённый Чонгук встретился взглядом с Чимином, не до конца понимания, что только что произошло.              — Это бывший Хосока, — коротко пояснил Чимин, всё ещё улыбаясь, но глаза были уже серьёзные. — Много выделывается.

✗✗✗

            Где-то за дверью громко хлопнули — смех, голос, шаги. Юнги поморщился, зарываясь лбом в подушку.              — Что за... — пробурчал он сонно.              Хосок уже открыл глаза. Он замер, прислушиваясь. Голос был знакомый. Слишком знакомый.              — Это Чимин, — выдохнул он, будто сам не поверил.              — Что?! — Юнги резко распахнул глаза. — Каким образом?!              — Он... знает код от двери. На всякий случай, — быстро начал натягивать штаны Хосок, вскакивая с кровати.              — На всякий сраный случай... — Юнги фыркнул, прикрываясь одеялом, но подняться не успел и даже не собирался — в комнату ввалился Чимин, хихикающий, полупьяный, с Чонгуком за спиной, который держал его за плечи, будто страховал или просто не хотел отпускать.              — Аааа, Хосоооок! — выдохнул Чимин, раскинув руки и с лёгкостью обвив его в объятии, не замечая ничего вокруг, включая обнажённую грудь.              Хосок замер, прижимая Чимина чуть неловко, и встретился взглядом с Чонгуком.              Тот виновато почесал затылок:              — Кажется, он выпил немного больше, чем я видел.              Хосок чувствовал, как сердце уходит в пятки. В нос ударил запах клубного дыма и алкоголя, и это больно напомнило ему все дни и ночи, когда он ждал хотя бы смс. Теперь Чимин был перед ним, горячий, настоящий. Он обнимает его так легко, будто ничего не было. Между ними — ни тишины последних недель, ни ссор, ни признаний, разрывающих изнутри. Только это внезапное, беззаботное «Аааа, Хосоооок!». И от этого становилось страшнее, чем если бы он просто молчал.              Юнги развернулся к стене и простонал в подушку:              — Заткнитесь. Все. Немедленно.              Но Чимин уже выскользнул из рук Хосока и бросился к кровати, где Юнги с головой закопался в одеяло.              — Юнги! Юнги, вставай! — запел он, хватая ткань. — Поехали на побережье! Срочно! У меня идеи!              — Иди спи свои идеи, — буркнул Юнги, сжав зубы.              Он не хотел оборачиваться. В груди неприятно кольнуло: сердце дёрнулось быстрее, чем он успел отследить. Слишком живо вспомнились недели молчания, когда Чимина будто не существовало. И теперь — вот он. Смеющийся, шумный, непринуждённый. Юнги зажал лицо в подушку сильнее, как будто ткань могла спрятать его от этой внезапной реальности.              Но Чимин уже тянул одеяло, тянул — и в итоге оно рухнуло на пол вместе с ним. Секунда — и взгляд застыл.              Юнги лежал на боку, едва прикрывшись подушкой, а его спина... была как карта ночного неба: засосы, укусы, тёплые, неловкие следы близости и нежности. Следы, которые невозможно было не заметить.              Вздох вырвался у Юнги сам. Он не хотел выдавать ничего, но собственное тело предало: тепло, стыд и какая-то странная уязвимость разлились под кожей. Встретить Чимина именно так — это было слишком. И он не знал, смеяться горько от ситуации или прятаться глубже.              Чимин громко хлопнул в ладоши.              — Ну здрааасте, Хосок, — повернулся он с дьявольским выражением лица. — Что же мы тут натворили?              Чимин сиял. Было в его пьяной радости что-то трогательное — искреннее, без фильтров, без боли, как будто за одну ночь он заново родился. Он захлопал в ладоши, раздавая задания:              — Но да ладно! — он вскочил, указал пальцем на Юнги. — Так! Юнги — собирай пледы! Чонгук — ты найдёшь музыку! Хосок, пожалуйста, еду! Мы едем на побережье! На побере-е-жье!              Хосок потёр глаза, не в силах сдержать улыбку. Да, Чимин всегда был хаосом в чистом виде. Но сейчас — в этом было что-то другое. Слишком живое, слишком настоящее, чтобы списать на алкоголь. Он смотрел внимательнее, чем позволял себе раньше, осознаннее, чем чувствовал себя в этом моменте: за смехом угадывалось желание убежать от боли, пусть даже на несколько часов. И именно это беспокоило сильнее всего.              — Подождите на кухне, ладно? Дайте хоть одеться, — сказал он, положив ладони на плечи Чимина.              — Конечно-конечно! — Чимин радостно кивнул, схватил за руку Чонгука и, хихикая, потащил его за собой.              Когда дверь за ними захлопнулась, Хосок выдохнул и медленно подошёл к кровати. Сел рядом. Осторожно поднял одеяло, укрывая Юнги, чья спина всё ещё пылала следами ночи.              — Он любит море, — сказал Хосок почти шёпотом.              Юнги не обернулся. Но голос его был ровный:              — Я в курсе.              На самом деле он слышал в прошлом это сотни раз — и каждый раз Чимин говорил о море так, будто в нём есть спасение или хоть глоток воздуха. Но видеть его здесь, шумного, пьяного — это било по Юнги куда сильнее, чем он готов был признать. Казалось, все эмоции и недавние события ворвались в комнату и сели рядом, не спросив разрешения.              Хосок провёл ладонью по лицу, пытаясь прийти в себя. Ему тоже было невыносимо видеть Чимина таким — светящимся, и в то же время раненым изнутри. Словно он вернулся только для того, чтобы снова исчезнуть. Страх скрутил внутри, цепкий и липкий: вдруг это их последняя ночь, вдруг завтра он уйдёт окончательно.              — Думаешь, это плохая идея? Он сам пришёл.              — Он пьян.              — Пьян. Да. Но соображает. Я не думаю, что он это предлагает потому, что...              — Потому что ничего не понимает? — голос Юнги стал чуть жёстче.              — Ну, не совсем так... — Хосок покачал головой, глядя в одну точку, прежде чем добавить: — Я думаю, он так смеётся, потому что в трезвости уже не может. И если он всё же здесь — может, это и есть шанс?              Юнги всё ещё не оборачивался. В комнате повисла густая тишина. Слова Хосока резали слух, потому что в них звучала правда, которую он сам боялся признать: Чимин здесь не случайно. И в этом было слишком много надежды.              — И ты боишься, что ты его проебёшь?              Хосок прикрыл глаза, собираясь с силами, и помотал головой. Хотя знал, что тот не видит.              — Нет, — его голос был тихим, но твёрдым. — Я боюсь, что мы его проебём.              И эти слова ударили в самое сердце. Потому что впервые Юнги понял: Хосок видит то же самое, что и он. Они оба боятся не потерять «свою часть» Чимина, а потерять его всего. И это было страшнее, чем признаться в любви.