Запретная формула любви

      Две недели.       Четырнадцать долгих, мучительно тянущихся дней. Четырнадцать ночей, проведенных в обнимку с телефоном, где его голос, хоть и самый желанный, был лишь суррогатом присутствия. Они лишь недавно признались друг другу в чувствах и решили быть вместе. Но пока втайне ото всех. Они не успели сделать так много, однако Кэндис вспоминала это с особым трепетом, мечтая о новой встрече как можно скорее.       Тот пикник в прохладный ветреный день остался в её памяти яркой вспышкой счастья. Хайнц, с несвойственной злому учёному сентиментальностью, разложил на пледе множество деликатесов: крошечные сэндвичи с копчёным лососем, шоколадные эклеры и спелые ягоды. Они прижались друг к другу под большим шерстяным пледом в клетку, согреваясь не столько термосом с горячим какао, сколько теплом своих тел, крепкими объятиями и поцелуями, украденными у неумолимо бегущего времени. Его пальцы, обычно столь ловкие с инструментами, дрожали, когда он отводил прядь волос с её лица, а её смех звенел в холодном воздухе, растворяясь в шёпоте ветра.       Затем наступила та самая ночь. Сердце Кэндис бешено колотилось, когда она набирала сообщение маме о том, что ночует у Стейси. Ложь застревала в горле горькой пилюлей, но мысль о вечере с возлюбленным делала её сладкой.       Этой ночью случился её первый раз. Не обыкновенный секс, а настоящее посвящение в мир взрослой, всепоглощающей интимной жизни.       Поначалу Хайнц был так заметно нервозен, что это было даже трогательно. Его глаза беспокойно бегали, пока Кэндис лежала рядом с ним на кровати, поглаживая его грудь сквозь ткань фиолетового халата.       — Кэндис, дорогая, мы… нам не стоит торопить события, — его голос охрип. — Ты неопытна, а я… Чёрт, я не готов к такой ответственности. Не хочу сделать тебе больно.       Но она прижалась губами к его шее, нежно пососала кожу, затем провела вереницу поцелуев до самого уха и страстно прошептала:       — Я хочу тебя. Всё будет хорошо, я уверена.       Её тихая убежденность сломила его сопротивление. Однако тревога не исчезла — она лишь преобразилась в почти болезненную осторожность.       У Дуфеншмирца прежде не было сексуального опыта с девственницами. И всё этим усложнялось.       В самый разгар интимной близости, когда их тела уже переплелись, он вдруг замер, нарушая общий ритм.       — Ты в порядке, дорогая? Скажи правду. Я не сделал тебе больно? — прошептал он в полутьме, звуча хрипло от беспокойства.       И каждый раз она, уже опьянённая новыми, захлестывающими ощущениями, задыхаясь, отвечала, утыкаясь лицом в его кожу:       — Я больше чем в порядке! Пожалуйста, не останавливайся. Мне так хорошо с тобой… Я никогда не чувствовала себя так прежде…       Её реакция и неподдельный восторг несколько успокоили его, но напряжение в худощавом теле так до конца и не отпускало. Хайнц боролся с собой, пытаясь не потерять контроль.       Он знал, что под тонким слоем самообладания дремлет нечто более древнее и страстное — животное начало, которое, вырвавшись на волю, могло бы обладать ею дико и безудержно, забыв обо всем на свете. Хайнц переживал ненароком сделать ей больно, поэтому двигался с почти невыносимой нежностью и медлительностью, погружаясь в её горячую, тесную, девственную глубину с благоговением первооткрывателя.       Она же, отдаваясь натиску чувств, тихо стонала, бормоча несвязные слова ободрения и страсти. Её тело извивалось под ним в безмолвной мольбе, ноги обвили его талию, притягивая ближе и глубже, требуя большего. Это полное, безоговорочная доверие, которым она его одарила, пробудило в нём нечто глубинное и первозданное — инстинкт, вложенный в саму его суть самим Творцом.       Стиснув зубы, он кончил в презерватив, оставаясь внутри её горячих, тугих объятий, чувствуя, как мышцы судорожно сжимаются вокруг него.       — Я люблю тебя, Хайнц! — прошептала она.       Её признание, прозвучавшее в самый интимный момент, поразило его прямо в сердце. Он не выдержал её взгляда и с облегчением уткнулся лицом в ложбинку между грудей, ища утешения в тепле. Его губы принялись осыпать вспотевшую, разгоряченную кожу мелкими, лихорадочными поцелуями, пока рот, наконец, не нашёл и не сомкнулся над одним напряжённым, возбужденным соском. Хайнц уделил ему всё своё внимание — лаская, посасывая, вновь заставляя Кэндис тихо постанывать, — прежде чем переключиться на другой, столь же жаждущий. Лишь затем, утолив эту жажду, он поднял на неё взгляд, полный обожания, остаточной тревоги и безграничной нежности. Его голос был низким, охрипшим от эмоций и физического напряжения:       — Я тоже люблю тебя, моя дорогая.       Он не отпускал её ещё долгое время, просто держа в объятиях, уткнувшись лицом в грудь, пока их дыхание медленно выравнивалось, сливаясь в единый, спокойный ритм. В этой тихой нежности заключалась важнейшая связь, создавшая из физического акта нечто более глубокое.       Хайнц шептал слова восхищения о том, как она храбра, как прекрасна, как идеально подходит ему. Его пальцы выводили ленивые, успокаивающие узоры на её спине, стирая легкую испарину и даря чувство полной безопасности. Кэндис, расслабленная и блаженная, таяла в объятиях, чувствуя себя по-настоящему любимой. Эта тихая близость, приглушенный обмен ласками и шёпотом, ощущались столь же значимыми, как и сам акт любви.       Всего за пару дней до начала «заточения» они умудрились выкроить несколько часов для свидания. Оно началось в кофейне. Хайнц, сгорбившись над меню, ворчал на «претенциозные названия» и в итоге заказал простой чёрный кофе, а Кэндис с наслаждением потягивала через соломинку большой стакан карамельного рафа со взбитыми сливками. Он смотрел, как она ловит языком сладкую пенку, и лицо его озарялось умилительно мягкой улыбкой. Кэндис рассмеялась, заметив его выражение.       — Что? — смутился Дуфеншмирц, поймав её взгляд.       — Ничего. Просто… Всё это так ново для меня. От этого чувствую хоровод бабочек в моём животе, — улыбнулась девушка.       Он потянулся через столик и нежно взял её руку в свою, большим пальцем поглаживая костяшки.       — Я тоже, — тихо признался Хайнц. — Я до сих пор не могу поверить, что это происходит. Что ты появилась в моей жизни.       Теперь, спустя четырнадцать дней, её комната казалась тюремной камерой. Розовые стены давили, а постеры со звездами поп-музыки выглядели насмешкой над её «заключением». Кэндис ворочалась в постели, вновь и вновь переживая тот злополучный день, когда она поссорилась с родителями и получила «домашний арест» в очередной раз.       «Мне ведь уже восемнадцать лет, в конце концов! Что это за ограничения?!» — кипела она про себя, вспоминая слова родителей.       «Когда сможешь себя содержать, тогда и будешь делать что пожелаешь!»       Тишину ночи внезапно разорвал странный, нарастающий гул, словно от гигантского насекомого. Звук доносился из глубин её гардероба. Кэндис резко села на кровати. Сердце заколотилось в груди, а страх сдавил грудную клетку так, что невозможно было издать ни звука. Дверцы гардероба содрогнулись и с глухим стуком распахнулись. Из темноты возникла мужская, долговязая фигура в лабораторном халате.       — Ауч…       — Хайнц?! — выдохнула Кэндис, глаза её стали круглыми, как блюдца.       Он неловко вывалился из гардероба, чуть не зацепившись ногой за стул. Волосы были слегка растрепаны, а в глазах горел знакомый огонь безумия и неизмеримой тоски.       — Привет, дорогая, — прошептал её возлюбленный. — Я скучал, а тебе нельзя выходить из дома. Пришлось изобрести Теле-Гардероб-инатор.       Она не верила своим глазам. Может, это сон?       Кэндис молча поднялась с кровати и бросилась к нему, прижавшись к его груди, впитывая тепло тела и любимый запах — доказательство того, что это реальность. Хайнц крепко обнял её, словно боясь, что он может телепортироваться обратно.       — Ты потрясающий… Это гениально! — прошептала она в его халат.       Их губы встретились в порыве, сметающем всё на своём пути. Это был не тот нежный, исследующий поцелуй их первой ночи. Это был поцелуй голода, отчаяния и двух недель вынужденной разлуки. В нём была вся накопившаяся тоска, вся ярость от несправедливости. Его язык требовал входа в её рот, а её пальцы впились в каштановые волосы, притягивая ближе.       — Тише, — прошептала девушка, отрываясь на секунду. — Родители и мои младшие братья спят в соседних комнатах.       Он кивнул, его дыхание было горячим и прерывистым. В глазах бушевала едва сдерживаемая страсть, та самая, которую он так боялся выпустить на волю в ту первую ночь. Теперь Кэндис видела её отчетливо.       Она взяла своего мужчину за руку и повела к кровати, в единственное убежище. Встав на колени на матрасе, он, не отрывая от неё взгляда, сбросил с плеч лабораторный халат. Ткань бесшумно соскользнула на пол. Пальцы девушки, дрожа от возбуждения и необходимости хранить тишину, потянулись к подолу его чёрной водолазки. Медленно, сантиметр за сантиметром, она стала стаскивать её вверх, обнажая бледную кожу его живота, рёбер и груди. Хайнц поднял руки, позволив ей стянуть кофту через голову. Кэндис отбросила предмет одежды в сторону, к халату.       Её ладони прижались к его горячей коже, и он вздрогнул от прикосновения. Она чувствовала напряжение в его мускулах и бешеный стук сердца. Кэндис провела пальцами по соскам, и Хайнц тихо ахнул, прикусив губу, чтобы заглушить звук. Затем пальцы добрались до его ремня. Пряжка расстегнулась с тихим щелчком. Молния зашуршала, пока она медленно его спускала. Он помог ей, сбрасывая брюки, и остался перед ней лишь в тёмных боксерах, которые плохо скрывали его мощную эрекцию.       Хайнц был прекрасен в лунном свете, льющемся из окна — её злой гений, страстный учёный.       Кэндис опустила руку к поясу боксеров. Это движение было красноречивее любых слов. Он тихо застонал и уткнулся лицом в её шею, чтобы заглушить звук. Его губы жгли кожу, язык выводил влажный, нетерпеливый путь до ключицы. Руки тем временем наткнулись на преграду в виде пижамы — милых шортиков и топика с котятами. Ткань сдалась под натиском его длинных пальцев. Он стащил с неё топик, отбросил на стул, и его губы тут же нашли свою цель — упругую, тёплую грудь. Хайнц взял её сосок в рот, лаская языком, в то время как его свободная рука скользнула вниз, под поясок шорт, к горячей влаге между ног.       Кэндис тихо вскрикнула, закатив глаза. Она впилась пальцами в каштановые волосы, прижимая возлюбленного крепче, пока волны наслаждения от его умелых пальцев заставляли её бедра непроизвольно выгибаться. Она изо всех сил кусала губу, чтобы не закричать. Весь мир сузился до шёпота их тел, скрипа пружин матраса от малейшего движения, и бешеного стука сердец.       — Хайнц… Я так хочу тебя!       На мгновение оторвавшись, мужчина нагнулся к брюкам и дрожащими руками оттуда достал квадратную упаковку. Звук разрыва фольги в тишине показался оглушительным. Хайнц нетерпеливо натянул на себя презерватив.       Он вошел в Кэндис медленно и нежно, как и в первый раз, но теперь и следа не осталось от его прежней неуверенности. Была лишь собранная, сфокусированная страсть, едва сдерживаемая необходимостью тишины.       Возлюбленный двигался в ней с глубоким, размеренным ритмом, и каждое движение посылало по её телу волну огня. Кэндис обвила его ногами, впуская глубже, встречая каждый толчок приглушенным стоном. Ногти впивались в его плечи, оставляя красные следы — безмолвные свидетельства её экстаза.       Они нашли свой собственный, тайный, беззвучный язык: его губы, прижатые к её губам, поглощали их стоны; а руки, впившиеся ему в спину, передавали всю силу страсти. Скрип кровати казался им громом, и они замирали на секунду, прислушиваясь к тишине за дверью, слыша лишь собственное прерывистое дыхание и бешеный пульс в висках.       — Ты… ты так прекрасна, — прошептал он, его слова смешивались с поцелуями, которые он рассыпал по её лицу, шее, груди. — Я не могу… я не могу без тебя!       Его ловкие пальцы нашли бутон клитора, укрытый во влажном тепле. Он начал ласкать его, нежно, но настойчиво, идеально дополняя ритмичные движения бедер. Двойной натиск был сокрушительным. Влажные звуки их соития становились громче, а её дыхание превратилось в серию коротких, захлебывающихся вздохов.       Кэндис почувствовала, как всё внутри сжимается, нарастает сладкое, невыносимое напряжение. Она зажмурилась, и тело внезапно выгнулось, каждый мускул напрягся до предела. Затем волна оргазма накрыла её с такой силой, что в ушах загудело. Она беззвучно вскрикнула в его поцелуй, пока внутренние мышцы судорожно сжимались вокруг него, и это свело Хайнца с ума. Стиснув зубы, он последовал за ней в пике с низким, приглушенным стоном. Его тело на мгновение застыло, а затем рухнуло на неё, свой вес он перенёс на локти.       Они лежали, тяжело дыша, напрягая слух в поисках малейшего звука. Был слышен лишь ровный храп мистера Флетчера, доносившийся из родительской спальни, который подтверждал, что они не раскрыты.       Хайнц вышел и аккуратно перевернулся на бок, не выпуская девушку из объятий, и притянул ближе. Она прижалась щекой к его груди, слушая, как бешеный стук сердца постепенно замедляется, выравниваясь до спокойного ритма.       Он был бесконечно нежен. Рука, способная собирать хитроумные инаторы, теперь с благоговением скользила по её спине, ощупывая каждый позвонок, выводя невидимые узоры на влажной коже. Он осыпал её лоб, веки и виски мелкими, легкими, как пух, поцелуями, шепча несвязные слова, переполненные обожанием.       — Ты просто идеальна… — голос был низким и хриплым от усталости и переполнявших его чувств. — Моя девочка…       Он прижал её крепче, если это было возможно, и Кэндис растаяла в его объятиях. Его пальцы медленно, лениво разделяли огненные волосы, распутывая спутанные пряди. Она чувствовала, как его дыхание становится глубже и ровнее, а тело тяжелеет, погружаясь в сон.       И она почти последовала за ним в царство снов, убаюканная теплом тела и чувством абсолютной защищенности. Её сознание уже уплывало, границы реальности размывались. Именно в этот миг абсолютного покоя и раздался звук, леденящий душу, — звук, который разорвал их идиллию.       Скрип.       Скрип половицы прямо в коридоре, за её дверью.       Они замерли в унисон, не веря ещё, то ли их вырвали из сна, то ли кошмар стал явью. Хайнц напрягся, его тело обратилось в камень, а дыхание замерло. Глаза широко распахнулись в темноте, уставившись на дверь.       Размеренные шаги направлялись прямиком к комнате Кэндис.       Панический ужас пронзил его. Он бесшумно соскользнул с кровати, натянул боксеры и схватил с пола свои брюки, водолазку и халат, скомкав их в один узел в кулаке. В два шага он снова оказался у постели. Хайнц наклонился и прижался губами к губам Кэндис в поцелуе, что был одновременно и обещанием, и прощанием, спрессованным в одно мгновение.       — Сладких снов, милая, — прошептал он. — Люблю тебя.       Щелчок поворачивающейся дверной ручки прозвучал как выстрел в тишине. В следующее мгновение Мужчина растворился в темноте гардероба. Едва створки бесшумно закрылись, как дверь в спальню распахнулась. В свете из коридора стояла пробудившаяся Линда Флинн-Флетчер, с подозрением вглядываясь в комнату.       — Все в порядке, милая? — спросила она, щурясь в полумрак. — Мне послышался какой-то шум.       Кэндис, притворяясь сонной, с сердцем, стучащим как поршень, перевернулась и потерла глаза.       — М-м…Все хорошо, мам… Наверное, мне просто что-то приснилось.       Линда постояла ещё мгновение, окидывая комнату взглядом. Он скользнул по закрытым дверцам гардероба, по висящей на стуле одежде Кэндис, не найдя ничего подозрительного.       — Ладно… Спи спокойно, детка. Спокойной ночи.       Дверь закрылась. Кэндис лежала не шелохнувшись, прислушиваясь к затихающим шагам. Лишь тогда она позволила себе выдохнуть, прижав руку к губам, все ещё чувствуя жгучий отпечаток его поцелуя и эхо шепота. Домашний арест больше не казался наказанием. Теперь у нее был свой, совершенно секретный портал к свободе. И к любви.