Визави

      Чимин уже дико хочет спать, его глаза после бессонных ночей неистово слипаются, но сначала он пустил отдохнуть Эву. Первый ажиотаж похищения фэйри спал, и началось накатывание ощущения опасности и нахлёсты волн тревожности внутри: Чимин прекрасно осознаёт, что за существо оказалось в его руках. Насколько фэйри опасен, насколько могущественен, учитывая то, что сказал ему погибший торговец. Кто-то сродни рыцарю, боевой фэйри. Да и, взглянув на него, сидящего опершись спиной на стену, можно считать то, насколько он силён. Широкий разворот плеч, длинные руки со стальными мышцами. Пальцы выглядят обожжёнными и обветренными, но крайне изящными. Крепкие ноги, недюжинный рост, острый цепкий взгляд. В нём силы, скорее всего, не одного мужчины, а если вспомнить о том, что фэйри по обыкновению своему владеют магией, то становится ещё тревожнее.        И не то чтобы Чимин боится существа, теперь сидящего в углу дома охотника, нет, но он достаточно умён, чтобы опасаться схороненных в том силы и возможностей, которыми фэйри способен воспользоваться, чтобы освободится. Из этого вытекает вопрос: почему же он не избавился от своего прошлого пленителя, если на вид так силён? От него почти волнами исходит эта сила, дурманит мозг присутствием, как и всякое «потустороннее». Эва как-то рассказывала, что фэйри обладают некой властью над рассудком людей, одурманивая их собственной аурой, но Чимин слабо в подобное верил.        Взгляд Чимина касается на вид дремлющего создания, который, смежив веки с длинными ресницами, недвижимо сидит там, где его приковали. Намджун, будучи охотником, имеет множество интересных приспособлений в своём распоряжении, в том числе так вовремя пригодившееся кольцо в стене. Чимину стоило лишь жестами показать, и фэйри, хмыкнув, позволил привязать его к этому стальному кольцу. Конечно, вера в то, что он просто и мирно будет сидеть, была слаба, однако вопреки предположениям Чимина о будущих попытках побега фэйри, тот действительно… лишь сидит.        Веки зудят и кажутся тяжёлыми, но Чимин так увлекается собственными мыслями, что смотрит на фэйри дольше положенного. Тот раскрывает яркие янтарные глаза и начинает безмолвно глазеть в ответ. Взгляд у него донельзя острый и, кажется, проницательный, будто существо способно пробраться в разум Чимина, отыскивая там уязвимые точки, необходимые для удара. Чимин хмыкает, но взора не отводит, держа в руках газету, одолженную у Намджуна, чтобы нести свой караул, пока Эва спит, было не так тоскливо.        Хочется сказать существу пару ласковых, вмещая в них всё, что Чимин о нём и ему подобных думает, однако он не уверен, что фэйри поймёт. Потому, первым разорвав зрительный контакт, Пак уставляется в буквы новослова, которые планомерно начинают расплываться перед лицом от скопившейся усталости. Если припомнить, то когда он нормально спал?.. Лет десять назад. Чёрт, это слишком долгий срок.        Но десять лет назад случилось именно то, что привело их с Эвой сюда. Двоих совсем юных смертных, теперь скитающихся по Нарт-Ок в поисках таинственного представителя бессмертной расы. Чимин моргает, понимая, что читать или тщетно пытаться это сделать — бестолку. Буквы сливаются, мозг отказывается концентрироваться, и Пак кладёт газету на грудь, уставляясь в потолок.        Есть кое-что ещё, не дающее покоя ему. То, что было увидено в палатке торговца, то, что показалось странным только спустя несколько часов после произошедшего. Чимин поднимает руку и разглядывает перстень, наглым образом отобранный у лысого черта, а теперь венчающего средний палец Пака. Янтарь, сверкающий под стать потусторонним глазам фэйри, отражает блики давно вставшего солнца, на камень опускается пылинка, витающая в воздухе и… больше ничего. Пак отчётливо помнит, как увидел призрачное мерцание камня, оказавшегося в артефакте. Он хорошо помнит, какими острыми стали его чувства — все без исключения: слух, зрение, осязание, обоняние. И прибавилось что-то ещё, что-то, для чего у Чимина нет характеристики.        Фэйри шевелится, привлекая внимание, и Пак обращает на него взгляд, но тот лишь меняет положение, которое может быть из-за оков лишь сидячим, и снова смыкает веки. Луч утреннего солнца, падающий из окна, освещает смуглую, кажущуюся бронзовой кожу, тёмные волосы слегка прикрывают лицо, обнажая при этом кончик заострённого уха. Насколько Чимин помнит по первому взгляду, мочка одного была порвана, но второе цело. Мочку венчает тонкая нитка серебра, оканчивающаяся тремя кругами из неблагородного для мира фэйри металла. Эва рассказывала, что у фэйри совершенно иное понятие драгоценностей, и серебро для них — хлам. А вот цинк, медь, никель — настоящая находка, так как являются проводниками магической силы. Для чего Чимину эти знания — непонятно. Но факты сами собой откладываются в голове, пусть Пак и слушал подругу мимоходом вполуха.        Чимин брезгливо искривляет губы и отворачивается. Он бы не хотел дышать одним воздухом в маленькой комнатке с этим существом, с бесчувственной, высокомерной тварью из числа народа, долго издевавшегося над его соплеменниками. Фэйри живут неестественно (по человеческим меркам) долго, кто знает, быть может, и этот мучил невинных смертных? Скрестив руки на груди и скинув на пол газету, Чимин углубляется в мысли снова: скоро они отправятся на Рубиновый остров, а там… цель совсем близко.        Они с Эвой нашли кроху сведений, которые помогут им в нужде, преследуемой уже много лет, и Чимин искренне рад тому, что оказывается даже на половину шага ближе к искомому. Перед глазами вспыхивают давно лелеемые в душе болью образы: светловолосая небесной красоты женщина с мягкой улыбкой и выразительными голубыми глазами, тепло и гладкость её рук, её доброта. И этого его лишили… тоже фэйри. Злость затапливает сознание Чимина, и тот встаёт, потирая уставшее лицо обеими ладонями. Косички вздрагивают, колечки в них тихо позвякивают, когда Пак поднимается с дивана и направляется терроризировать намджунову кофеварку в ожидании, пока Эва поспит. Покидать дом Намджуна они собираются на рассвете, а пока… слонение без дела — их основное развлечение.        Можно было бы отправиться в город, чтобы закупиться продуктами, но Чимин не станет рисковать, особенно после того, как они бросили труп лысого торговца, который, вероятнее всего уже нашли и подняли шумиху. Чимин набирает в кофеварку воды, когда слышит копошения за своей спиной. Намджун и Юнги покинули дом, отправившись по своим делам, так что в жилище охотника только они трое: Чимин, спящая в спальне Эва и… это. Пак оборачивается, сразу замечая взгляд фэйри, направленный на резервуар с водой для кофеварки. Кадык существа дёргается, словно в попытке сглотнуть, и до Чимина доходит — он, наверное, уже много часов без воды. Злость вскипает: Чимину совершенно не хочется ухаживать за своим пленником и вообще хоть как-то контактировать с ним, пусть Эва развлекается сама со своей магической древней игрушкой. Он с грохотом ставит резервуар в кофеварку, и та начинает приятно гудеть. Хоть что-то. Но скребущее ощущение внутри не оставляет в покое.        Он нужен Чимину живым. Они должны добраться до Рубинового острова с живым фэйри. А живые существа нуждаются в воде. Нервно постучав по лакированной поверхности столешницы, он всё же тянется к подвесному шкафчику над своей головой и выуживает оттуда простенькую кружку. В репертуаре Намджуна абсолютно разные чашки: со сколотыми бочками, с трещинками, нелепой формы, слишком цветастые. Чимин хватает первую же попавшуюся, прежде чем подставить под поток воды из крана, а после громко топает по сбитому из досок полу, чтобы приблизиться к фэйри. Тот его присутствие замечает и снова распахивает глаза. Оглядывает хмурого и недовольного Чимина снизу, но не шевелится. Пак же лишь нагибается и с грохотом, расплескав капли по полу, ставит чашку у его ног. Фэйри не двигается, хотя взгляд его от принесённой воды вспыхивает, словно ждёт, пока Чимин отойдёт.        И как только Пак возвращается в кухонную зону, обхватывает чашку скованными руками. Чимин наблюдает невольно, пока ждёт остывания кофе в своей кружке, сидя за столом, смазанно из-за усталости глядит за тем, как фэйри приникает к кружке пересохшими губами, как вода стекает по его подбородку и из уголков губ из-за торопливости, как от каждого глотка ярко выступает и дёргается кадык под смуглой кожей. Почему-то из рассказов Эвы Чимину рисовался облик кого-то изящного, светлокожего и до нереальности, сюрреалистичности тонкого, словно водомерка. Именно такими Чимин представлял фэйри. Но перед ним скорее дракон, нежели лесная фея.        Тот, осушив кружку, тихо ставит её на то же место, где для него оставил питьё Чимин, а последний этого уже не видит: подперев щёку ладонью, отчего кончики светлых волос едва ли не касаются стола, Чимин дремлет, вырубившись от усталости сидя. Косички с кольцами вокруг лица его покачиваются в такт дыханию.

◇◇◇

       Чонгуку удивительно интересно наблюдать за ним. Грозный грубый парень преображается в чуть ли не лесную фею, как только черты его смягчаются во сне. В злую лесную фею. Светлые спутанные волосы ниспадают по плечам, множество тонких стальных колечек отбликами ловят свет. Когда его светлые брови больше не оказываются нахмуренными, то лицо кажется гораздо более молодым. Сколько ему? Наверняка ещё даже четвёртый десяток не пошёл. По меркам Чонгука, прожившего четыре тысячелетия, он совсем ещё юнец. Хорошо сложенный, однако его мышцы то и дело объяты несусветным напряжением, высокий, широкоплечий, а ещё неповоротливый, несмотря на природную скорость.        Чонгук внезапно вспоминает о Хантере — его старом приятеле, с которым они воевали ещё четыре века назад. Чимин чем-то даже похож на Хантера, возможно, вспыльчивостью, а ещё, быть может, привычкой сперва делать, а потом думать. Чонгук припоминает о той войне с континентом Аль — война была продолжительной и кровавой, а он, как Страж, отправился туда только последним, лишь в том случае, когда непосредственно Королю грозила опасность.        Чонгук моргает, отводя от смертного взгляд. Здесь пахнет пылью и полным отсутствием магии, хотя есть некая перчинка в окружающем воздухе, скорее всего, где-то хранится магическое оружие охотников, но шлейф этот такой тонкий, что без детальной концентрации и не распознать. Мысли в голове начинают учащать свой бег, внутри Чонгука складывается ощущение, что его затхлая жизнь, которую стыдно-то жизнью называть, так, прозябание в прострации, меняется. И меняется кардинально. Чимин ищет что-то древнее, что-то магическое. И это не столько вход в Заз, о котором успел расслышать Чонгук из его разговора с охотниками, но нечто более могущественное. Даже кожа от этого ощущения опасности едва не покрылась мурашками.        Смертный роняет голову со стуком на локоть, чем снова привлекает к себе внимание. Чонгук лениво его оглядывает, словно смотрит сквозь спящего Чимина. Его расфокусированный взгляд касается волн светлых волос, укрывших умиротворённое в дремоте лицо. В свете солнца, падающего из кухонного окна, они кажутся почти золотыми. Ядро, словно жёлтая канарейка. Чонгук хмыкает от своих же мыслей и тут же себя одёргивает: его не волнуют смертные и их цели. Хочет чего-либо добиваться, Ядро ему в помощь.        Кстати, о Ядре. Ядро — субстанция, которую никто и никогда не видел из живущих фэйри. Ни один, даже Король. Но каждый фэйри и фэец его ощущает внутри себя. Ядро — кладезь их магической силы. По древним легендам есть три варианта появления фэйри и каждый концентрируется на Ядре. Поэтому лично для Чонгука странно знать, что смертные постоянно употребляют имя прародителя, то используя как вознесение слов Господу, то как ругательства. Смертные, пусть и ненавидят фэйри, но почему-то всё время произносят священное имя. Ядро. Целостное, неизведанное, но определённо живое, субстанция, послужившая зарождению его расы. Чонгук помнит каждую легенду и песню, посвящённую Ядру. Даже сейчас, стоит мельком подумать, как мотив давно зазубренной мелодии и древнейших слов, которые никогда не коснутся губ смертных, неся в себе нечеловеческую силу, и мелодия звенит в заострённых ушах. Песнь всегда его успокаивала, он до сих пор помнит, когда воспевал её в последний раз. Наверное, всё это взаимосвязано: воспоминания о Хантере и последней Песни. Хантер не вернулся в Заз, потому что погиб ещё четыре сотни лет назад на руках Чонгука. Тогда фэйри воспевал в последний раз.        От этого воспоминания становится неприятно, и Чонгук нахмуривается, сводит густые чёрные брови к переносице и дёргает непроизвольно руками. Боли почти нет — Эва постаралась на славу, замотав его запястья в несколько оборотов бинта, и впервые за четыре года Чонгук не ощущает этого фонового жжения, преследующего его денно и нощно.        Из мыслей его выдёргивает тихий звук шагов. Эва выходит из комнаты и взгляд её тут же натыкается на спящего за столом Чимина. Девушка, приглаживая небольшими ладонями с пухлыми пальцами свою буйную розовую шевелюру, укоризненно оглядывает вырубившегося спутника, а уже после переводит внимание на сидящего на полу Чонгука. Эва добра и в этом её слабость, в том же и сила. Чонгук не любит добрых существ, нередко доброта становится либо оплотом мученичества, либо корнем ненависти. Часто добряков ломают, потому фэйри предпочитает быть молчаливо-холодным. В нём когда-то тоже были и сострадание, и радость. Но не сейчас.        Он осознаёт, что Эва испытывает к нему интерес сродни интересу ребёнка, который впервые увидел гусеницу. Эве интересна не столько личность Чонгука, сколько его принадлежность к расе высших, но сам он не против — пусть смотрит, пусть спрашивает, лишь бы без перехода личных, сокрытых во мраке границ.        Она присаживается перед Чонгуком на корточки и страдальчески осматривает непотребный внешний вид. Его одежда давно поистрепалась, волосы грязные и скатавшиеся в колтуны, если поскрести по коже, то можно содрать слой грязи, прикрывающей кожу. «Хозяин», убитый Чимином, не был достаточно милостив, чтобы предоставлять фэйри возможность следить за собственной гигиеной.        — Если ты пришла просто попялиться, то даже для раба это некультурно, — выдаёт на фюри Чонгук, не желая пока раскрываться перед Чимином в знание новослова, а тот может проснуться от звука их голосов. — Ежели пришла спашивать — задавай свои человеческие вопросы, пока я в настроении произнести хоть слово.        Эва тепло улыбается, несмотря на надменность произнесённого фэйри. Она вдруг садится прямо рядом с ним, словно не боится от слова совсем. И пускай она прикасалась к Чонгуку прежде, бинтуя ему запястья, но то было в присутствии троих вооружённых мужчин, готовых снести ему голову за любую провинность. Глупая юная птичка, совсем отбито чувство страха.        — Я смотрела на тебя и мне было жаль.        — Я не нуждаюсь в человеческой жалости, — отфыркивается Чонгук, едва ли не закатывая глаза. Голос его от долгого молчания и редкого питья совсем огрубел и стал скрипучим, словно движутся вековые деревья под порывами ветра.        — Сколько ты провёл в той клетке? — голос Эвы совсем доброжелателен, взгляд больших круглых глаз делает её совершенно невинной, как были невинными в воспоминаниях жрицы Пророчицы, когда он был мальчишкой. Самые невинные и чистые создания в любом из измерений. Из Эвы бы получилась прекрасная жрица — девушка напрочь состоит из света.        — Четыре года, — почему-то не утаивает фэйри, позвякивая оковами, пока меняет положение, чтобы сидеть боком к собеседнице.        — Это ужасно, — шепчет та, сморщиваясь. — Четыре года в рабстве…        — Для меня срок пустяк, — усмехается Чонгук.        Эва на него с сожалением смотрит.        — В ваших фолиантах пишут, что мы держали вам подобных в клетках декадами, — холодно выговаривает Чонгук, глядя перед собой.        Эва несколько мгновений помалкивает, ковыряет ниточку на своих поношенных брюках, а после совсем тихо проговаривает, словно боится, что её расслышат:        — Я в это не верю, — моргает она, уставившись на Чонгука.        Чимин шевелится, прерывая их беседу, и Эва тут же замолкает, оставляя Чонгука в смятении. Фэйри смотрит за тем, как она убеждает уставшего друга поскорее отправиться в кровать, а тот и не сопротивляется вовсе. Чонгук же нахмуривается, но ничего не говорит ей.

◇◇◇

       Чимин проснулся пару часов назад, и теперь разглядывает закат из окна кабинета Намджуна, где обосновались они с Юнги. Старший охотник запретил Чимину приближаться под каким-либо предлогом к карте Рубинового острова, так что ею занят протеже Намджуна, который через лупу рассматривает каждую черту карты уже несколько часов к ряду с тех пор, как вернулся из Оникса. Пак же развлекает себя тем, что разглядывает трофеи охотников: рога тёмных дриад, копыта келпи, шкура, сброшенная нагом. Намджун охотник умелый, и это — лишь часть его трофеев. Остальная же сокрыта мраком и множеством металлических сейфов, уберегая любопытные носы вроде Чиминова от последствий магического воздействия низших из магической расы.        — Знаешь, тебе не прибавит очков положительного отношения, если ты всё время будешь стоять у меня над душой, — спокойно проговаривает Юнги, не отрываясь от лупы.        — Я лишь контролирую процесс, — холодно и скучающе выдаёт Пак, а будущий охотник скептично и недовольно на него воззряется, приподняв бровь. — И не смотри так, останутся глаза выпученными.        Юнги реплику игнорирует, а Чимин продолжает обводить стены кабинета незаинтересованным взглядом.        — Разве ты не должен быть рядом с ним? — тихо спрашивает Мин, снова разглядывая участок карты через лупу. — Вроде как опасный фэйри, а ты не сторожишь. Непохоже на тебя.        — Насточертело сидеть и смотреть на него. Это мне, знаешь ли, настроение не улучшает, — отфыркивается Пак, сложив руки за спиной. — Эва фанатеет по нему, вот пусть и возится.        Юнги посмеивается. Они знакомы давно. Уже года три, с тех пор, как Намджун попал в переделку, когда его отряд оказался под атакой мощного древнего нага. Несколько охотников погибло, и Джун бы оказался в их числе, если бы не очутившиеся рядом Чимин и Эва. Они отвлекли нага на себя и сумели помочь убить его Намджуну единственным возможным способом — обезглавливанием. В тот год Эва и Чимин провели несколько недель в доме охотника, знакомясь с Юнги — тогда тот был ещё совсем несмышлёным, словно котёнок, не раскрывший глаза. За пролетевшее время протеже охотника изменился и стал походить на большого наглого чёрного кота.        — А ты? — бессовестно отвлекает Чимин Юнги от разминки затёкшей шеи. — По-прежнему обиваешь пороги баров Оникса?        — Такое чувство, что разговариваю с праведником, ни разу не зажёгшим в баре, — закатывает глаза он и продолжает похрустывать шеей.        — Увы, у меня было мало времени, чтобы посвещать этому все свои свободные часы.        — Просто я не охочусь за призрачной целью, о которой знает только инфантильная пацифичная девица, фанатеющая от древних демонов, — Чимин от слов Юнги опасно оскаливается, но больше в шуточной форме — они уже все привыкли к подобной манере общения друг друга.        — Фэйри! — доносится голос от выхода и Эва сощуривается, зло буравя спину Юнги, который не оборачивается даже.        — Называй их как угодно.        — Они не демоны. Демоны — алчны и жестоки. В них нет ничего человеческого и святого, — со знанием дела и возведя палец к потолку, нравоучительно произносит девушка. — Ими движет желание заключения сделки с последующей выгодой. Нет ни целей, ни стремлений. Лишь примитивная потребность хаоса и вандализма.        Чимин уже привык к тому, что Эва рдеет за правильность всего потустороннего, он почти не обращает внимания на её лекции. Ядро, она просто ходячий справочник.        — Спасибо, что провела мне вводную лекцию в мир потустороннего, — с каменным лицом отвечает будущий охотник. Чимин прыскает: кому как не Юнги известно всё о фэйцах.        Хотя, вспоминая слова Эвы… демоны не относятся к низшей магической расе. Они появились из Расщелины, когда проснулось Ядро (Чимин слишком часто слушает Эву, да и многое откладывается в его разуме). Расщелина — тёмная материя, образовавшаяся в пространстве мироздания, которая уравновешивает силы древнего божества, коему поклонялись фэйри. Именно от них люди переняли то самое Ядро и зачастую используют его как ругательство.        — Кстати, — нахмуривается Пак, пока подруга не начала очередной экскурс в мир тайн истории Нарт-Ок и других континентов, — где ты была? Ты оставила тварь одного и без присмотра.        — Он связан, — скептично произносит Эва, и только сейчас Чимин замечает в её руках пластиковый пакет, тут же на покупку изгибает бровь. — Куда он денется прочь от артефакта? От тебя? — розовые короткие волосы подпрыгивают от извечной слишком обильной энергии девушки, когда она покидает кабинет.        Чимин следует за ней, пока они оба не оказываются в гостиной, где и был оставлен фэйри. Тот сидит в том же положении, прикованный к стене, и скучающе смотрит в потолок. Образец тунеядства и высокомерия. Чимин поморщивается и чешет шею, задевая рукой колечки в косичках, отчего те звенят.        — За чем ты ходила? — устало вздыхает Пак, плюхаясь на диван, который, как нельзя кстати, стоит напротив твари.        Эва лишь, сурово на Чимина глянув, присаживается рядом с фэйри на корточки и вытряхивает из пакета содержимое. Янтарные глаза перемещаются на подношение, и существо выпрямляется, неверяще моргает, переводя взгляд с покупки на Эву.        — Эва, какого хрена? — взбеленяется Пак тоже, вскакивая с дивана.        Он буравит взглядом не новые, но явно в хорошем состоянии кожаные сапоги на устойчивом маленьком каблуке. Пряжки блестят серебром по бокам, а коричневый материал, из которого обувь изготовлена, местами чуть протёрся.        — Он бос, — надавливает девушка, кивая на смуглые ноги, которые вытянул фэйри, разминая. — Как ты предлагаешь ему идти до Лазурита босым?        — Да мне плевать, — фыркает Пак. — Пусть хоть все ноги себе сотрёт до мяса.        Эва жёстко смотрит на Чимина. Она знает причины такой лютой ненависти, однако настолько жалостлива ко всему живому, что готова заплакать, если раздавит улитку, что уж говорить об объекте собственного обожания и долгих поисков.        — Хорошо, — выпрямляется Эва и отряхивает для уверенности охристого оттенка куртку из вельвета, — вот тебе логичные доводы. Он — живое существо, имеющее свойство уставать, испытывать боль и неудобства. Нам нужно в любом случае добраться до Лазурита, в любом случае мы пойдём пешком, а идти туда без малого полтора суток. Он сотрёт себе ноги в кровь и замедлит нас, оттягивая прибытие на остров.        Эва — мягкий человек, но если она чего-то очень хочет… то становится даже более упёртой, чем Чимин. Тот смеривает её взглядом, способным поджигать не хуже спичек, что-то бубнит себе под нос и отворачивается, не желая продолжать дискуссию и явно в ней проигрывая. А Эва присаживается напротив фэйри снова.        — Я не знала точный размер, прости, — произносит незнакомые для Чимина предложения она. Её фюри день ото дня становится лучше и мягче, даже Чимин на слух способен определить, как легко вылетают из уст подруги древние слова.        — Этот мир тебя не заслуживает, птичка, — ухмыляется фэйри, а Чимин наблюдает за тенью смены эмоций на его смуглом лице.        В общении с Эвой он кажется даже… человечным? Но Чимин не позволяет себе слишком сильно обманываться. Из-за того, что фэйри общается с девушкой мягко, ещё не становится человеком и ещё не прекращает быть опасным существом, способным убить голыми руками.        — И Ядра ради, — требовательно и громко начинает Эва вдогонку Чимину, — дай ему возможность помыться! Он четыре года просидел в этой клетке!        — Это он тебе сказал? — сощуривается Пак, разворачиваясь к подруге всем корпусом.        — Да, — чуть тушуется она, моргая.        По всей видимости, Эва теперь его личный переводчик. У неё гораздо лучше выходит находить с тварью общий язык, ибо он слишком упёрт и спесив для Чимина и его статуса владельца фэйри. Пак сталкивается с ним взглядом, и янтарные радужки слегка посверкивают в освещении электрических лампочек на потолке. Чимин фыркает и отворачивается, прежде чем вернуться к Юнги. Он должен достать охотника, чтобы тот запомнил карту как можно более тщательно, с рассветом им будет необходимо выдвигаться.

◇◇◇

       Слюна противной склизкой массой стекает по заострённым ядрённо-жёлтым клыкам и копится на самых их несуразных и кривых кончиках, прежде чем, растягиваясь до ниток, капнуть на прогорклую вспаханную землю, состоящую из золы и трухи. Гончая скалится, издаёт неясные и пугающие для этого мира звуки, она раззявливает неестественно огромную пасть, показывая остальные острые зубы, расположенные в три ряда — от крохотных, словно иголки, до огромных в центре челюстей, способных дробить кости. Она скалится и утробно кряхтит, даже не рычит, переступая всеми шестью лапами по земле и поднимая дряхлую зловонную пыль.        Вторая гончая приближается к ней, и две твари начинают рычать друг на друга, клацая мощными тяжёлыми челюстями и грозя перегрызть друг другу хребты. Они бьют одна другую лапами, тявкают низкими, чудовищными голосами и выпускают ядовитые когти, чтобы пригрозить сопернице посильнее.        — Место, — вылетает на древнем языке хриплым мёртвым голосом, больше похожим на скрип несмазанных вековых дверей, и гончие притихают, поджимая несуразные лысые хвосты, тонкие и обтянутые тёмной, почти агатовой склизкой кожей.        Существо — а это явно не человек, проходит мимо гончих. Его искусанная временем и дырами мантия волочится следом, поднимая труху в воздух. Одна из гончих недовольно поднимает продолговатую непропорциональную морду, сверкая алыми глубко посаженными и мелкими глазами, слюни капают из её вечно жаждущей и голодной пасти, пока повелитель проходит мимо, обдавая их своим пепельным удушливым запахом.        Третья гончая нервно стелится перед господином, размахивает похожим на крысиный хвостом и вьётся, будто юла, ища снисхождения и похвалы. Она, раззявив слюнявую смердящую пасть, роняет перед господином мокрое, вымазанное в скользкой слюне нечто, а тот склоняется, без доли омерзения подхватывая подношение. Влажная прядь волос повисает в его костлявых, обтянутых серой дряхлой кожей пальцах, с середины локона вдруг падает металлическое колечко, беззвучно и глухо увязнув в трухлявой почве Пустоши. Гончая с интересом обнюхивает свою же находку и порыкивает, роет шестью лапами почву рядом, словно готовится к броску.        — Всё почти готово, — скрипучий голос ликует, пусть адским тварям и не понять его ликования, и господин стискивает локон в кулаке. Несколько светлых волосинок осыпаются из прядки и почти теряются на фоне чернильной мёртвой земли.        Существо присаживается напротив гончей, и двое других сразу же оказываются рядом. Они благоговейно стелются вокруг повелителя, показывают неприятные чешуйчатые животы и низко склоняют головы, издавая тихие похрипывания.        — Вы знаете, что делать, мои принцессы, — почти елейно, если такое возможно подобным голосом, произносит он, а гончие принимаются тщательно обнюхивать светлую прядь с золотистым отливом. — Вперёд! — грозно командует господин, и адские гончие, утробно и голодно рыча, бросаются прочь.        А существо шагает по Пустоши дальше, не заметив стальное упавшее колечко, он втаптывает его в мёртвую землю, которая тут же подношение сжирает своей глубиной. Он ждал сто лет. Век, для людей кажущийся долгим, прежде не казался ему проблемой, но последняя сотня доводит его до белого каления. Из-под капюшона не видно дряхлого, поистрепавшегося лица, лишь редкие седые пряди жидких остатков прежней шевелюры. Осталось подождать совсем немного, век он вытерпел и должен подождать ещё кроху, прежде чем найдёт своего исполнителя желаний. Существо улыбается бескровными, похожими на бумагу губами, показывает старые гнилые зубы, в глубине потрёпанного капюшона сверкают ненормально алые, бесовские глаза, полыхающие от нетерпения.

◇◇◇

       Чимину до одури не хочется с ним контактировать, однако так или иначе придётся, ведь путь их ждёт крайне долгий. Сперва нужно добраться до поселения Лазурит, а после, забрав оттуда их транспорт, который они схоронили, чтобы не вычислили передвижения в Ониксе посредством видеонаблюдения, им необходимо будет выдвинуться в сторону реки. На реке их будет ждать паром, иного выхода нет. Чимин, задумчиво проматывая в голове ближайшие действия, которые будут их вскоре ждать, выходит из спальни, где перепроверял свой рюкзак. В гостиной Намджуна, пока сам хозяин дома лишь флегматично и уставше развалился в кресле, Эва тихо разговаривает на фюри с пленным. Как говорится, дорвалась. И пусть злость Чимина после поимки фэйри, всплеснувшаяся из-за давних воспоминаний, немного улеглась, к пленнику он подходит с ледяным выражением лица.        — Скажи ему, пусть поднимется, — ровно выдаёт Чимин и почёсывает шрам на брови. Эва глядит на Чимина снизу своими оленьими глазами, как и сам фэйри, медленно при этом моргая.        — Его зовут Чонгук, кстати, — с какой-то долей веселья и лукавства произносит старая подруга, поднимаясь с места.        — Меня это мало волнует, — жмёт раздражённо плечом Пак, отводя взгляд.        Эва устало вздыхает, смеривая его мрачным взглядом, а после оборачивается к фэйри:        — Он не всегда такой говнюк, — молвит на древнем наречии девушка, пока Чимин делает вид, что у соседней стены есть нечто интересное для него.        — Только по средам и пятницам? — изгибает фэйри тёмную бровь. — Или по нечётным числам?        Эва прыскает, бросая на Чимина взгляд, пока у того от их разговоров на фюри нервно дёргаются желваки. Ему не нравится не понимать, о чём идёт речь. А судя по тому, как Эва лояльна к существу и как проскальзывают мурашки по его коже, темой обсуждения может являться он. Взглянув на сидящего мужчину, Чимин ловит отблески лукавого веселья в его янтарных глазах и тут же нахмуривается, стараясь выглядеть внушительнее и шире.        — Скажи ему…        — Его зовут Чонгук, — настойчивее произносит Эва, упираясь руками в бока. — Чимин, я знаю, как ты относишься к таким как он, — кивает на фэйри подруга, — но… стоит, быть может, стать малость терпимее? Нам предстоит долгая дорога, и тебе кое-что от Чонгука нужно в конце концов.        Пак непримиримо приподнимает в раздражении верхнюю губу, оскаливая белые зубы. Взгляд тёмных карих глаз вперивается в расслабленное лицо предмета их обсуждения, тот выглядит совершенно невозмутимым и даже… хитрым. Проклятый фэйри, уже окутал Эву своими чарами. Хотя, если подумать, её и окутывать магией нет нужды — Чимину кажется, что даже ещё не повстречав фэйри, Эва была в нём по уши. Но не из плотского или любовного интереса, он знает. Эва просто, как маленький ребёнок, мечтала заполучить древнюю и крайне опасную игрушку.        — Скажи Чонгуку, — давит Пак, глядя на него с почти яростью, — чтобы следовал за мной.        Эва выглядит донельзя хитрющей и довольной, когда Чимин стискивает зубы и не отводит по-прежнему взгляда от фэйри. Тот хмыкает, приподнимая уголок губ в усмешке, а после девушка размеренно и с долей горделивости переводит сказанное Чимином. Она ловко отвязывает его оковы от кольца в стене, чтобы Чимин, развернувшись так, что его светлый конский хвост взметнулся в воздухе, пошёл первым, вынуждая пленника следовать за ним. Он внутренне полыхает. Эва историк, как она может быть добра к таким, как этот выродок? Почти скрипя зубами и вынуждая их от этого чуть ли не крошиться, Пак ведёт фэйри через спальню, которую они окупировали в доме Намджуна. Дверь в противоположном конце просто обставленного помещения ведёт в ванную.        Они огибают кровать, где лежат всё ещё не до конца собранные вещи Чимина, и он толкает створку; там тут же мягко загорается порхающий фонарик под потолком. Они работают на силе кинетической энергии — древний фокус самих фэйри, только на основе физики и математики, без единой капли магии. Фэйри с любопытством разглядывает простенький интерьер уборной: тяжёлая чугунная ванная, выкрашенная в светлый голубой оттенок, местами уже истрепавшаяся плитка без каких-либо узоров, унитаз в уголке за ширмой и рукомойник у зеркала. И тут Чимин задумывается: и как дальше им общаться? Он не стал бы звать Эву в качестве переводчика в ванную, где собирался приказать здоровому двухметровому шкафу раздеться и вымыться. Ему, как мужчине, плевать, но Эва… слишком наивна и невинна для подобного.        Чимин закусывает губу и встряхивает головой, отчего колечки у лица сомнительно позвякивают. Фэйри внимательными глазами цвета яшмы следит за каждым его движением. Брови нахмуриваются в его присутствии непроизвольно, и Чимин сразу же отворачивается от небольшого зеркала над умывальником.        — Разденься, — почти по слогам проговаривает Пак, глядя фэйри в глаза, а тот моргает, словно большой дикий зверь, медленно и… чёрт, моргать элегантно можно?!        Чимин насупливается ещё сильнее, уже думая попросить Эву инструктировать существо через приоткрытую дверь.        — Разденься, — дёргает себя за кофту он, словно общается с пришельцем. — Сними свои чёртовы лохмотья! — задирает ткань Чимин, обнажая живот.        Фэйри, названный Чонгуком, лишь любопытно склоняет темноволосую голову вбок. Прядки заслоняют лицо, обнажая острое ухо, но никак не скрывают вдруг вспыхнувший от вида обнажившегося живота взгляд. Чимин ощущает, как раздражение постепенно принимается вскипать снова.        — Блять, — выдыхает он и устало смеживает веки, фэйри же продолжает следить за ним, пока смертный торопливо одёргивает одежду.        Чимин в шаг преодолевает между ними расстояние и выуживает серебряный кинжал из ножен. Он приподнимает край истрёпанной от времени, проеденной молью и местами прожжёной рубахи фэйри и резким движением надрезает материю, чтобы следом разорвать её на чужой груди. Слишком близко, но делать нечего, если этот его не понимает. Светлые волосы маячат перед чужим лицом, колечки звенят от неловкости момента, когда Чимин распахивает разрезанную ткань на груди фэйри. Смуглая бронзовая кожа усеяна застарелыми шрамами, что удивляет Чимина, ведь фэйри обладают ускоренной регенерацией. Он дёргает ткань, обнажая чужое тело и поднимает взгляд, чтобы снова произнести приказ раздеться, как встречается со вспыхнувшими янтарными глазами и отскакивает, словно ошпарившись.        Так смотрят дикие львы на лань перед тем, как впиться клыками ей в горло. Однако Чимин здесь не кроткий олень, а такой же хищник. Потому, убрав кинжал в ножны, молчаливо сперва указывает на мускулистую грудь существа, а после на чугунную ванную, куда заранее пустил тихо шелестящую воду. Фэйри, снова склонив голову и ухмыльнувшись, не отвечает даже кивком, хотя его взгляд вынуждает Чимина злиться сильнее. Оценивающий. Заинтересованный, словно Чимин — интересный подвид мыши, нужный для исследований. В фэйри именно это и раздражает, доводя до исступленной злости — их высокомерие.        Он старается не смотреть на то, как пленник неловко сдирает рубашку с себя, едва справившись с тем, чтобы прорвать рукава и стянуть через оковы, а после скидывает короткие рваные брюки. Пак опускает крышку унитаза и отворачивается, лишь боковым зрением замечая, как фэйри забирается в воду и с тихим плеском садится. Их отгораживает ширма, и Чимин слышит только звуки воды, нет даже тихого дыхания фэйри.        В дверь кротко стучат, следом доносится голос Эвы, не рискующей войти:        — Всё хорошо? — Чимин бросает на затворённую створку взгляд и приподнимает бровь со шрамом.        — Да.        — Намджун сказал, что если ты запачкаешь его кафель кровью, он смоет тебя в унитаз, — вещает девушка, прежде чем слышатся её удаляющиеся шаги и стук закрывшейся двери спальни.        Чимин поджимает губы, водя не глядя пальцем по рукояти серебряного кинжала. Методичные движения его успокаивают.        — Ты не заслуживаешь её доброты, — едва слышно чеканит Чимин, будто этот скот способен его понять. — Никто из вашего проклятого народа не заслуживает доброты таких, как Эва.        Звуки шелеста воды из ванной стихают, словно фэйри замирает от сказанного Чимином. Тот, расставив шире ноги, выпрямляет спину и смотрит в ширму, огораживающую его от пленника. Молчание и тишина тянутся слишком долго, и Чимин уже поднимается, чтобы проверить, не исчез ли придурок с янтарными глазами посредством своей магии, заключённой в смуглом крепком теле.        — Такое ощущение, что ты её заслуживаешь, — доносится со смешком низкий баритон, вынуждая Чимина почти подпрыгнуть.        Он мигом вылетает из-за ширмы и с округлившимися от злого шока глазами возникает перед спокойно сидящим в воде фэйри. Тот, держа в руках щётку, продолжает методично оттирать грязь с шеи, даже не поднимая взгляда на смертного.        — Так ты всё же понимаешь нас, — шипит, грозно сощурившись, Чимин, на что фэйри откидывает с глаз тёмные прядки и зачёсывает их влажной рукой назад, обнажая тем самым руну на скуле. Та мистически, но едва заметно мерцает в жёлтом свете фонарика над головой.        — И какого хрена ты молчал? — грохочет Пак, стискивая руки в кулаки. Он чувствует себя придурком из-за того, как несколько минут назад, словно обезьяна, гримасничал перед этим выродком.        — Ты не говорил со мной человеческим языком, к чему мне было с тобой общаться тогда? — с безразличным выражением лица отвечает фэйри. Из его уст даже новослов с акцентом обретает какую-то выразительную грацию, приправленную многолетней хрипотцой. Чимин едва ли не краснеет от злости.        — Захотелось поиздеваться надо мной, — скорее констатирует Чимин, стискивая кулаки до побеления костяшек.        Фэйри, не отвлекаясь от отмывания бронзовой кожи, скептически и насмешливо приподняв бровь, оглядывает взбешённого Пака. Светлые волосы от влажности ванной тяжелеют и налипают на шею и лицо, Чимин часто и рвано вздыхает.        — До чего же вы отвратительны, Ядро, — сквозь зубы проговаривает он, нависая над Чонгуком. Тот невозмутимо продолжает тереть, на этот раз предплечья и изящные кисти, хорошенько отмывает ногти, сильно натирая их щёткой.        — А ты чем лучше? — спрашивает он с долей веселья, словно злость Чимина его забавляет.        Того словно оглушающе шлёпают по скуластому лицу, Пак почти отшатывается. И только открывает рот, чтобы продолжить потоком нецензурной брани, как фэйри продолжает своим глубоким грудным голосом:        — Чем ты, смертный, лучше меня? Или мучения предков делают тебя автоматом неприкосновенным? — его урчащая буква «р» щекочет слух Чимина, делая новослов совершенно другим. Взгляд спокойных янтарных радужек обращается к нему, а щётка застывает в мокрых пальцах. — Ты ничем не отличаешься от тех, кого ненавидишь. Ты точно так же приобрёл себе раба, так же над ним издеваешься и хочешь потешаться над мнимыми властью и чужой беспомощностью, самоутверждаясь и подпитывая собственную ненависть. Ты от меня неотличим, раз считаешь меня скотом. Мы с тобой оба — дикие животные.        Чимин почти задыхается.        — И в чём твоя причина ненавидеть меня? Я лично держал тебя в клетке и стегал плетьми? — насмешливо изгибает бровь фэйри, склоняя голову вбок, отчего по шее струится капелька ближе к ключице.        — Ты и твои сородичи мучили мой народ. История…        — Пишется победителями, — жёстко произносит он, буравит Чимина холодеющим взглядом. — История — прожитые годы, которые лично ты не застал. Откуда тебе знать, как было на самом деле?        Чимин вспыхивает, щёки его печёт изнутри, но он старается удерживать маску невозмутимой злости на лице.        — То есть ты отрицаешь, что твой народ издевался над моим?        — И ты решил продолжить это благое дело, называя его возмездием, — усмехается хрипло фэйри, снова обмакивая щётку в воду.        — Ты игнорируешь мои вопросы, — рявкает Чимин, делая шаг к ванной.        — На то мне дан разум, чтобы управлять своим языком.        — Фэйри не лгут, — шипит Чимин. Это факт, тоже узнанный от Эвы — фэйри не умеют лгать. Говорить полуправду, использовать уловки, молчать — но не лгать. Это проклятье, которое служит платой за их бессмертие и силу.        Чонгук, медленно натирая кожу, выдыхает так, словно Чимин — непослушная агрессивная собачонка, не дающая покоя.        — Но я могу попросту не отвечать на твои вопросы, — жмёт он плечом, отчего кожа на косточке натягивается, делая его более рельефным.        Чимин злопыхает, нависая над наполненной водой ванной.        — Ты мой раб, ты обязан мне подчиняться.        Фэйри вскидывает яркие глаза, вдруг заполыхавшие оранжевым огнём, и встаёт в ванной, позволяя струям воды стекать по не потерявшему даже за четыре года плена форму телу. Чимин застывает, понимая, что тот возвышается над ним, а брызги окропляют лицо и одежду.        — Плетью заставишь подчиниться, хозяи-ин? — с издёвкой тянет он, оскаливая чуть заострённые клыки, кажущиеся белоснежными и посверкивающими на контрасте с бронзовой кожей и тёмными волосами. — Будешь пытать?        Чимин мрачно смотрит на него, задрав голову. Гнев обуревает им, и тогда Пак вытаскивает кинжал, чтобы, приблизившись, впечатать его в кадык существа.        — Не порти мне жизнь, — выдыхает Пак, схватив фэйри за плечо и не давая отодвинуться. Пальцы скользят по мокрой от воды коже. — Я выкрал тебя лишь для одной цели и не намерен ни слушать слезливые оправдания твоих соплеменников, ни рассказывать о собственных причинах. То, что Эва на тебе помешана, ещё не значит, что я позволю тебе с ней спеться. Так что…        — Ты не убьёшь меня. Бестолку угрожать. Я нужен тебе живьём, — сверкает глазами Чонгук, и голос его вблизи кажется ещё более низким.        Дыхание Чимина почему-то сбивается, грудь ходит ходуном от гнева, который нарастает в животе, грозясь подняться волной из желудка. Чимин одёргивает себя, не желая к фэйри прикасаться. Тепло его плеча, за которое Чимин того схватил, призрачно остаётся на кончиках палцьев, раздражая. Чимин сощуривается, пусть и смотрит снизу, фэйри всё равно… не выглядит агрессивным. Будто не планирует и не думает о том, чтобы Паку навредить.        — Да, ты мне нужен живым. Так что прикуси свой язык, если не хочешь, чтобы по достижению цели я расстроил Эву и раскромсал тебя на куски, — выдыхает, постепенно успокаиваясь, Пак, и уже хочет отстраниться, как Чонгук подаётся вперёд.        Чимин хочет отойти, но поскальзывается на выплеснувшейся воде, и едва ли не летит назад, как вдруг его за ворот хватает мокрая смуглая ладонь. Фэйри останавливает падение Чимина, замершего и переставшего дышать.        — Пусть ты и считаешь себя моим хозяином, не забывай, как хрупка человеческая жизнь. И не только твоя, — вспыхивают янтарные глаза. Чимину кажется, что заострённые уши вдруг дёргаются, но он отталкивает руку существа и, словно пуля, вылетает из ванной, оставляя лишь несколько светлых волосков, медленно опускающихся на мокрый кафельный пол.

◇◇◇

       Чимин вяло ковыряется в своей тарелке с рагу, без особой заботы приготовленном вечно бурчащим старым охотником. Намджун ушёл на ночное дежурство, оставив всю честную компанию ночевать в его домике перед тем, как покинуть пригород и Оникс в принципе. Пак утопает в своих мыслях и воспоминаниях, которым не давал волю почти десять лет, с тех пор, как первая порция горькой боли схлынула, превращаясь во всесжигающую ненависть. Эва молчаливо, но довольно энергично заталкивает за щёки ложку за ложкой, а розовые волосы заплетены в разлохмаченный пучок на затылке — они слишком коротки, чтобы как следует их собирать. Глядя на Эву невозможно не вспоминать дом, у Чимина получилось научиться и выдрессировать себя, однако стычка с фэйри, который, как выяснилось, прекрасно понимает новослов, будит давние застарелые ссадины, никогда не заживающие и не прекращающие болеть.        Перед глазами вспышкой прокручиваются ужасные картинки, увиденные в тот день. Им с Эвой просто повезло, потому что они решили напаясничать и вылезти из дома на ночную прогулку, обернувшуюся… спасением их шкур. Когда-то Пак с гордостью мог сказать, что его семья большая, что у него пятеро братьев и сестёр, однако теперь… остались только он да Эва. Упомянутая блаженно приканчивает свою порцию и вдруг поднимает на остекленевший взгляд Чимина голову. Эва застывает и неловко почёсывает щёку. Она уже привыкла к подобным погружениям в себя, однако иногда они всё же выбрасывают девушку из колеи.        — Невкусно? — осторожно спрашивает Эва, выдёргивая Пака из омутов вертящихся словно в калейдоскопе образов: буквы, выцарапанные и изляпанные кровью на стене, ошмётки человеческой плоти, обнажённые кости.        Аппетита это не добавляет, и Чимин поспешно отодвигает от себя тарелку, надеясь, что на него не накатит приступ резкой тошноты.        — Чимин, что с тобой? Снова?.. — многозначительно нахмуривает брови она, касаясь ладони Пака.        — Нет, — лжёт он, хотя это скорее да, его снова накрывает. Как и много лет назад, хотя последние годы ничего подобного не предоставлялось. — Ты могла бы и сказать, что он понимает нас.        Чимин знает, что острый фэйский слух позволяет пленнику, сидящему с тарелкой в руках в том же месте, где и прежде, слышать их разговор. Но Чимину плевать. Эва тушуется и вжимает в плечи голову, прежде чем с секундной заминкой воинственно выпрямиться.        — Если бы ты не был к нему таким злым…        — А с чего бы мне быть к нему добрым? — изгибает на грани злости бровь Чимин, но в серьёз злиться на Эву он попросту не умеет: девушка — это единственное, что осталось призраком от прошлого. Единственный живой член когда-то большой семьи. — Твои пристрастия и жалость к нему меня пугают. Ты ведь сама прекрасно осознаёшь, что он, стоит потерять бдительность, может вскрыть нам глотки голыми руками, Эва.        — Я тоже в тот день всех потеряла, — горьким шёпотом произносит она, а нижняя губа принимается едва заметно дрожать, — ты не один тогда всё возненавидел. Просто я сумела с этим справиться, а ты…        Эва ненадолго умолкает, однако в конце концов всё же решает не продолжать ссору. Чимин стискивает край стола рукой, буравя её карими глазами. Эва просто поднимается с места и, многозначительно глядя на Пака, хватает свою опустевшую тарелку.        — Боль порождает ненависть, Чимин, — вздыхает с усталостью подруга, и злость оставляет её стан. Она всегда была слишком доброй, слишком наивной. Не для мира, где они родились, она была соткана. Эва скорее похожа на сказочную фею, сыплющую волшебной пыльцой магические тропинки в лесу. И поэтому Чимин обязан её защищать — Эва не видит опасности даже в зловредном фэйском придурке, который надменно относится ко всем вокруг, а особенно к ним двоим. — Научись жить дальше. Я знаю, что ты не оставишь нашу цель, не думай, будто я собираюсь прекращать борьбу и поиски. Но ненависть разрушает изнутри.        Эва оставляет его одного, отвернувшись и положив тарелку в мойку, просто покидает кухню охотника, разделённую едва ли ширмой с гостиной, где сидит фэйри. Чимин в её верности ни разу не сомневается, однако застарелая злость обжигает ему кости острыми клыками, впивается в грудь, мешая совершить полноценный вдох. Он не может не винить. Хотя, да, возможно, виновен не именно этот фэйри. Хотя кто его знает? Спустя столько лет после ухода в «колыбель» — то бишь в Заз — кто ещё, кроме него, мог подобное совершить? Но даже если Чимин начнёт спрашивать, нет никакой вероятности, что подлец не найдёт способа увернуться от ответа. Фэйри слишком изворотливы.        Пак фыркает и хватает ложку. Он правда пытается впихнуть в себя хоть что-то перед дальней дорогой, но кусок встаёт поперёк горла.

◇◇◇

       Эва присаживается рядом с ним, держащим пустую тарелку.        — Ты ведь всё слышал, да? — виновато улыбается она, а Чонгук смеривает её спокойным взглядом.        — Даже если я спрошу, в чём причина его лютой ненависти, ты мне не ответишь, — отвечает он. — Не может быть так, чтобы настолько яро ненавидеть фэйри лишь из-за сводок исторических фактов.        Эва тяжело вздыхает, откидывается на стену, отчего её розовый затылок сталкивается с древесиной, из которой сколочен дом. Она смотрит перед собой, погрузившись в мысли, и Чонгука тоже невольно туда затягивает.        — Если это расскажу тебе я, то будет выглядеть так, будто я его оправдываю, — она поворачивает голову вбок и несмело улыбается.        — Почему в тебе нет ненависти? — задумчиво спрашивает фэйри, а его янтарные глаза посверкивают в сгущающихся сумерках и темноте почти неосвещённой гостиной.        — Я люблю мир и хочу им наслаждаться, не сгорая в этом поганом котле.        — А он? — кивает фэйри в сторону Чимина, так и сидящего в кухонной зоне.        — А над Чимином я не властна, — с досадой проговаривает девушка. — Когда-нибудь он поймёт.        Они замолкают, просто сидя рядом. Эва нисколько его не боится, и пусть Чонгук не собирался причинять ей вреда, он не может понять: действительно ли она бесстрашна и уверена в непоколебимости уверения о неправдивости слов о его народе в человеческих книгах или же просто по-наивному глупа? Доброта и глупость порой часто соседствуют. Взгляд касается торчащего из-за дивана в стороне стола белого хвоста. Светлые волосы то и дело вздрагивают, стоит смертному двинуться, а Чонгука начинает сжирать вопросом: в чём причина его ненависти? Это носит… вероятнее всего, какой-то очень личный характер. Настолько, что прожигает клейма на костях этого человека.        Чонгук хочет было себя одёрнуть. Ему нравилось прозябать во флегматичности и исступленности безэмоционального барьера, но сейчас… Как бы он ни старался побороть, интерес фэйри растёт. Растёт ко всему вокруг, и он не поймёт, с чем это может быть связано.        — Я всё ещё не верю в то, что ты плохой, Чонгук, — со светлой улыбкой произносит Эва. — Что вы все плохие, — шёпотом добавляет она. — Но Чимину лучше об этом не знать, ладно? Он… со временем ты узнаешь его лучше. Ты увидишь его, — многозанчительно произносит девушка, и лицо её вытягивается, словно она говорит вселенскую мудрость. Чонгуку вдруг хочется прыснуть, но он сдерживается и хмыкает, продолжая просто сидеть.

◇◇◇

       Чимин оглядывается, тяжело дыша, словно долго бежал. Вокруг него высятся кроны тысячелетних деревьев. Они кажутся ему смутно знакомыми, однако прежде таких листьев в Нарт-Ок он не встречал. Снова оглянувшись и крутанувшись на подошве ботинок, он старается восстановить дыхание. Он здесь давно, словно бы сто лет тянутся минуты нахождения в данном месте. Кончики листьев, толстые и тонкие ветви подсвечиваются призрачным угольно-красным мерцанием, вызывая неясные ощущения внутри Пака. Он кого-то напряжённо ищет взглядом между вековых стволов и густых крон. Он ищет, пытаясь не бояться за нечто, что прежде казалось ему странно неприязненным и чужим, ощущения путают Чимина, запускают по телу опасливую дрожь предчувствия.        Рядом проносится адски холодный ветер, вздымает светлые грязные волосы, местами те пропитаны зловонно-красным и спутаны напрочь, колечки в косичках, словно маленькие серебристые колокольчики, позвякивают, побеспокоенные ветром. Некто касается его плеча — тяжёлая бледная ладонь ложится, пригвождая к земле и не позволяя обернуться, ему почти приказывают смотреть.        Между крон мелькает розовая шевелюра, и душа Чимина испытывает долю облегчения. Однако нутро скребёт и воинственно вопит об опасности, к нему не хочется прислушиваться. Эва. Она здесь. Чимин в странном лесу не один. Эва всегда рядом с ним, они почти брат и сестра, знают друг друга наизусть. Хочется позвать Эву, но на рот будто накидывают шипастый кляп, не позволяющий распахнуть губ. «В это не вмешиваются», — проносится в голове Чимина, не позволяя понять, но вынуждая подчиниться. «За этим смотрят и запоминают», — голос в голове не принадлежит ему самому, он не мужской и не женский, холодный, словно сталь, хватка крепкая, словно камень рухнул на спину. И Чимин подчиняется, смотрит, а призрачное сияние окружающего мира крепнет.        Из леса появляется… он сам. Он — растрёпанный, грязный, перепачканный кровью несётся, удерживая в руках серебристый кинжал, сверкающий в тухнущем свете луны. Света всё меньше, передвигаться трудно, но он бежит. И бежит прямо в сторону другого Чимина, наблюдающего со стороны, чтобы… нет, не врезаться. Его видение, его перепуганная душа входит в Пака, вынуждая застыть. Его грязные липкие от крови пальцы сжимаются на рукояти, дыхание сбитое после бега. Проскальзывает ледяной ветер, беспокоя светлые волосы и вынуждая колечки в косичках у лица настороженно позвякивать. Чимин оглядывается, ища что-то среди крон.        Меж листьев проскальзывает розовое, и Чимин зло скалится. Он не испытывает облегчения, лишь гнев, и не может этому сопротивляться. Эва. Это же Эва! Но сознание, накренившись, позволяет ему лишь наблюдать. Позади — за его спиной — он ощущает скопление света. Оно рябит, отбрасывая на округу чудаковатые тени, и Пак замирает. А после…        В его грудь вонзается лезвие, но его разглядеть не получается. Чимин не может вздохнуть, а девушка с розовыми волосами давит на рукоятку, вгоняя металл в его грудь глубже.        — Эва, — произносит Чимин едва слышно и сдавленно от колкой боли, а подруга и почти сестра плотоядно растягивает губы, показывая зубы. Её взгляд абсолютно пуст. Чимин ощущает, как его одежда становится влажной от крови, как боль затапливает слабость от пронзённого места ко всем конечностям, и становится нечем дышать.        Янтарный вихрь, прерываемый синими всполохами сносит их обоих. Чимин не может дышать, ему больно от того, что единственный родной человек в этом странном лесу вонзил лезвие в его грудь. Не видно ничего, всё целиком объято неясным, чудным вихрем. Чимин сталкивается взглядом с кажущимися огромными, заполоняющими всё пространство янтарными радужками. И ему не страшно, нет облегчения, нет ненависти. Нет ничего. Только яркая яшма перед ним, волнами сливающаяся в единое полотно.        Он подскакивает на диване, хватаясь за спинку, лёгкая футболка прилипла к коже на спине, промокшая от пота, светлые волосы растрепались из-за потерянной резинки. Чимин снова задремал, карауля фэйри. Дыхание сдавливает, словно лезвие всё ещё осталось в его плоти, тело пересекает дрожью, а пот стекает по шее вниз к позвоночнику и груди. Чимин не понимает, что с ним только что было? Кошмар? Что?..        Просто плохой сон, именно такими словами смертный силится себя успокоить, пока не сталкивается с глазами сидящего на полу пленника, который неотрывно, не моргая, наблюдает за ним. Тёмные брови вскинуты в удивлении, глаза прищурены, а руна… ярко светится на чужой щеке.