Визави

      С тех пор, как они попали сюда, и сам замечает, что на себя не похож. Словно дворец, должный стать ему домом, наоборот — душит его. Чонгук родился здесь, провёл большую часть детства до тех пор, пока отец не решил, что для него безопасно появляться в резиденции Нарт-Ок. Здесь должны были пройти лучшие его годы, а Чонгук в противовес ощущает только лишь одну опустошённость.       Наваливается слишком много: туманная лавина воспоминаний о том, что уже минуло, встречи с теми, с кем он раньше был в тёплых и не очень отношениях, смерть Эвы, появление Чимина в Соли и то, кем он является.       Буревестник. Магическое существо, фэйри лишь наполовину, на другую — неизведанное. И сердцевина его составляет чистую стихию. За время, которое они уже провели в Заз, Чонгук перерыл множество книг в библиотеке, но сведений достал — лишь крохи. Ему донельзя не хочется обращаться к Мастеру за информацией, потому что она всегда в случае Валери достаётся потом и кровью. Чонгук с тяжестью и усталостью вздыхает. Потому что всё так спуталось, что беспрестанно одолевает головная боль.       Конечно, он знал, что им будет тяжело с Чимином. Говоря на одном языке или на разных — тут понимания тяжелее будет достичь из-за темпераментов, из-за упрямости и нежелания идти на контакт. Чонгук оттягивал этот момент, как мог, но как и обычно, всё свалилось на голову комом неожиданности. Чимин узнал о том, что они — больше, чем простое непонимание, уроднившееся уже и пустившее корни. Чимин в ярости — хоть тут Чонгук не ошибся, предсказал реакцию смертного. Хотя правильно ли теперь называть его таковым?       Всё слишком сложно, и даже его рассудка, его опыта не достаёт, чтобы устаканить ситуацию и принять решение, как следовать дальше, по каким маршрутам передвигаться. Прежде чем пытаться искать выходы с помощью закоулков, Чонгук хочет очистить разум и душу от всего, что там темнится, а сделать это может лишь в одном месте — в Чаше. Место поклонения Ядру, средоточие источника силы Короля. Чонгук поджимает губы, оглядывая Чашу. Он, естественно, имеет к ней доступ так же, как Тиллеон, как Ди и Микки, однако очень давно не прибегал к данному способу успокоения. Он слишком отдалился от создателя.       Вздыхает, смеживая ненадолго веки. Просит у Ядра спокойствия и трезвого рассудка для принятия важных решений или хотя бы нужных мыслей, чтобы встать на верный маршрут. Знает — Ядро никогда не отвечает, никогда не указывает прямо, простилая красную дорожку. Каждый нужный ответ приходится отыскивать самому.       Обведя глазами таинственный природный пруд, светящийся со дна энергией голубого цвета, Чонгук поджимает губы. Отец постоянно ищет тут советов, постоянно подпитывает силу озера Чаши, но Чонгуку прежде было всё это чуждо. Однако всё их положение ныне, по ощущениям Чонгука, патовое. И именно в таких случаях живые существа обращаются к высшим силам. Чонгук, наверное, достиг той стадии, когда готов.       Он аккуратно стаскивает пуловер, оставляя лишь золотую цепочку увивать пояс, распускает буйные тёмные волосы, чтобы они щекотно рассыпались по смуглым плечам. Ловкие пальцы поддевают брюки, расстёгивая кожаный ремень, и ткань падает у уже босых ног — в обитель Ядра не принято входить в обуви. Оставшись обнажённым, фэйри ненадолго зажмуривается и возводит взор к каменистому потолку. На его лицо падают блики голубого света, исходящего от Чаши.       Камни впиваются в голые ступни, когда Чонгук шагает ближе к воде. Золотая цепочка на его крепком животе сверкает, отражая свет. Сперва входит по щиколотку, балансируя, чтобы не упасть, после шагает глубже, чтобы вода обволакивала кожу. Она не тёплая, не холодная, её словно не существует. Потому что, Чонгук знает, это и не вода вовсе. Это — потоки энергии, но отождествлять с водой намного проще. Когда голубое сияние достигает низа его живота, Чонгук отпускает себя. Свои эмоции, переживания, трудности. Есть только он и Чаша.       Он погружается полностью, а тёмные волосы стремятся к поверхности, к кислороду. Под толщей энергии не существует ничего и никого, кроме размеренной пульсации источника. Чонгук медленно раскрывает глаза, чтобы расслабить тело окончательно. Задаёт немые вопросы Ядру — что ждёт их дальше, каким будет ход Морганы, куда всё их ведёт, но Ядро словно смеётся над ним, молчаливо ускользает меж пальцев струйками энергии. Сила мягко обводит его смуглые пальцы, оглаживает крепкие ноги, целует во вздрогнувший живот. Словно просит отдохнуть, утихомирить пыл, отпустить ситуацию. Чонгук вздыхает без воздуха и окончательно отдаёт власть над телом Ядру.       Он всплывает и жадно втягивает воздух через нос. Балансирует на поверхности озерца из энергии, а его смуглая кожа отдаёт серебристым сиянием естественной для Чонгука магии. Мысли плавно утекают из его рассудка, оставляя лишь звенящую тишину. Как давно он не являлся в собственный внутренний колодец — а стоило бы. Веки его сомкнуты, сила течёт в каждой клеточке тела, насыщая его.       Что ему делать с Чимином? Всё идёт своим чередом. Лишь нужно время для принятия и толика искренности.       Чего хочет Моргана?       Власти, магии. Она всегда хотела заполучить могущество фэйри и принести в зубах своему повелителю.       Чонгук перебирает множество живущих в нём вопросов, а ответы сами являются к нему в благодатной тишине. Здесь, где нет лишних метаний, где нет непомерно бушующих чувств, Чонгук может сосредоточиться. И поменяться с Ядром на мгновение, оказавшись рядом с ним, восполнить всё то, чего Чонгуку не достаёт.       Он не может увильнуть от воспоминаний молний, пляшущих на пальцах Чимина и в его необычных глазах. Сердце теряет прежний ритм перестука. Он хотел поговорить, хотел правильно объяснить всё то, что происходит и происходило между ними, но поддался усталости, страху и гневу. Всё ведь можно исправить? Ядро насмешливо не отвечает, лишь качает Чонгука на волнах благодати. И тогда Чонгук устало вздыхает; от его рук и ног, раскинутых в стороны на поверхности энергетического озерца, лентами тянутся золотые потоки силы. Они меняются — Чонгук отдаёт, Ядро принимает и даёт большее. Ядро забирает его смятение и усталость, насыщает своими голубыми потоками, вынуждая бронзовую кожу сиять всё сильнее. И Чонгук начинает глубже дышать, руна на его скуле с каждым днём всё бледнее — фэйри израсходовал весь свой доступный резерв.       Он умиротворённо дрейфует в Чаше, погружаясь в себя так глубоко, что после можно не найти обратной дороги. Он слышит только свои мысли и ищет ответы внутри себя, как и умиротворение, чтобы преодолеть всё то, что ждёт завтра.       Фигура за колонной едва заметно движется, отворачиваясь, покачиваются кипельно-белые кончики волос, когда наблюдающий отводит взгляд холодных янтарных глаз в сторону. Скрещённые на груди руки, чёрные кожаные доспехи, не издающие никаких звуков.       — Ты знаешь, что подглядывать за голыми мужчинами некультурно? — Тэхён вздрагивает, округляет глаза, оборачиваясь на говорящего тихим, едва различимым шёпотом.       — Какого… как ты подошёл так тихо? — сжимает губы в одну линию он, осматривая охотника, каким-то образом нашедшего вход сюда, где ему быть не полагается.       — Всегда хожу тихо. Я был лучшим на курсе в разведке. — Юнги выглядит невозмутимо спокойным, чем раздражает Тэхёна до умопомрачения.       Он фыркает и отталкивается от колонны, за которой прятался, чтобы оставить третьего принца наедине с источником могущества его отца, и всё же слышит, всем нутром ощущает, как за ним следуют по пятам. Сперва силится не обращать внимания на назойливое присутствие позади, будто раздражающая муха пристала к нему и так и норовит прилипнуть к открытым участкам тела. А Юнги, стоит похлопать его настойчивости, неотрывно следует за капитаном Стражей по пятам. Всё так же тихо и почти незаметно.       — Слушай, — резко разворачивается к нему Тэ, и кончики его белоснежных волос вздымаются следом. — Чего ты ко мне приклеился? Чего тебе, мало во дворце мест для досуга?       Юнги смотрит с незатаенным интересом в карих глазах, немного склоняет голову по-птичьи вбок, окидывая фигуру Тэхёна взглядом целиком. Тэхёна это раздражает и смущает — обычно из-за его грозного выражения лица, из-за звания и статуса при дворе, любые фэйри опасаются и стараются избежать какого-либо контакта. Ах да, Юнги — не фэйри. Он охотник, смертный человек, ему, видимо, чужды страх и инстинкт самосохранения.       — Зачем ты подсматривал за Чонгуком?       Тэхён выразительно вскидывает бровь, выражает этим движением всё своё отношение к данному вопросу.       — Я — капитан королевского войска. Я не подглядываю за принцем, а охраняю его.       — Насколько я помню из нашего совместного путешествия с ним, — Юнги тянет гласные раздражающим образом, засунув руки в карманы холщовых брюк из потрёпанной давно ткани, — Чонгук — последний фэйри, который будет нуждаться в защите. Тем более здесь, в Заз. Из этого могу сделать выводы, что ты за ним подглядывал.       Тэхёну хочется тяжело вздохнуть и закатить глаза так, чтобы увидеть свой мозг. Жаль, мозг охотника ему не представится случая лицезреть.       — Да даже если так, какое твоё дело? — скрещивает он руки на груди, буравит Юнги взглядом.       — Ты влюблён в него?       Тэ теряет дар речи. Мало того, что это нечто из Нарт-Ок подозревает его в подглядывании за Чонгуком, так ещё… ещё… бредни всякие мелет!       — Что?! Нет! — вспыхивает Тэ всем лицом, его светлые волосы едва ли не встают дыбом от предположения.       — Но зачем тебе подглядывать за ним? — Тэ в порыве возмущения не замечает, как хитро сверкают чужие глаза.       — Ядро! Да я учился с ним в Академии многие годы, — распаляется фэйри ещё пуще от наглого кошачьего выражения лица. — Мы жили в одной казарме! Я тысячу раз мылся с ним в одном душе! Я не подглядываю за ним и не влюблён.       Тэхён пыхтит от злости и краем зрения замечает, как охотник прячет улыбку.       — Хорошо. А то иначе были бы проблемы.       — Что? — моргает фэйри, нервно дёргая кончиком уха.       — Просто… у них с Чимином… — Юнги прочищает горло, шкодливо глядя за Тэхёном. — Ну, видишь ли, ты мог заметить, что Чонгук — пара Чимина. Я слышал краем уха. Думаю, в вашем мире это многое значит. К тому же, между ними шпарит так постоянно, что складывается ощущение — вот-вот ударит молния. И было бы, — Юнги ухмыляется, — неловко, если бы ты был влюблён в Чонгука.       Тэхён стоит с лицом, на коем застыло каменное выражение презрения и унижения. Он. Влюблен. В Чонгука.       — Лишняя драма тут ни к чему, понимаешь ведь? — совершенно выбешивающе улыбается охотник, а Тэхён думает, сильно ли сожжёт Буревестник дворец, если Тэ тихо прикончит его друга прямо в этом коридоре.       — Большего бреда не слышал, — ровным, до талого сдержанным голосом выдаёт Тэ, хотя внутри всё взрывается, словно от динамита, приправленного возмущением и желанием кое-кого придушить.       Юнги сдерживает улыбку, обводя Тэхёна своими проницательными глазами.       — Я скорее влюблюсь в кота, чем в этого самодовольного засранца, бросившего родной дом, — шипит Тэхён, тыча в воздухе пальцем в сторону надоедливого и приставучего смертного. — А вот к тебе вопрос: на кой ты меня преследуешь, с какой целью ты за мной подглядываешь и какого хрена задаёшь тонну тупых неуместных вопросов.       Юнги смотрит на него так, словно Тэхён спросил, почему небо голубое, а козы испражняются кругляшками. Он моргает, ожидая хоть чего-то, хотя уже понимает — от этого экземпляра можно ожидать чего угодно.       — Ответ проще некуда, — с выражением искреннего веселья и без грамма стеснения отвечает охотник. — Я в тебя влюбился. В тот же миг, когда увидел.       Тэхён отшатывается, моргает, пытаясь обработать информацию. Он обводит Юнги сомнительным взглядом и делает шаг назад.       — Поэтому я хожу за тобой следом. Знаешь, это как игуана, которая кусает свою жертву, но яд её слишком слаб, вот она и таскается за укушенным, дожидаясь, пока… ну, ты понял. — Тэхён искренне молится Ядру, чтобы оно отвело от него это… это недоразумение. — Вот и таскаюсь за тобой, жду, пока ты влюбишься в ответ.       Воздух пресыщен ошарашенным молчанием Тэхёна, застывшего каменной статуей в коридоре тёмного ночного замка. Его лицо приобретает нечитаемое выражение, а Юнги наивно моргает, словно и правда уверовал в то, что сказал. Тэ несколько раз открывает и закрывает рот. Впервые на своей памяти он впадает в ступор от чужих слов. И надеется, что этот же раз станет последним таковым.       — Я, — голос Тэхёна почему-то кажется охрипшим, — сделаю вид, что этого разговора не было.       Он резко разворачивается на каблуках форменных сапог и торопливо шагает прочь, полностью уничтоженный этим охотником. Настолько настырных, неугомонных и странных Тэ прежде не встречал.       — Помни про игуану! — доносится вслед, но Тэхён пялится вперёд круглыми глазами и устало в мыслях спрашивает у Ядра, за что ему такое наказание.

◇◇◇

      Чимин уже исходил, наверное, по меньшей мере половину дворца. Он оглядывается; не знает, умудрился ли потеряться уже или ещё выведает путь назад. А может, и к искомому. Чонгука он ни разу не встретил после собрания, точнее кучи ссор и споров высокопоставленных фэйри, так что уже даже бросил надежду найти засранца, чтобы поговорить. Но в мыслях блуждает другое — Чимин был всё это время хождения туда-сюда в поисках красногубой фэйки, чтобы стребовать с неё ответов, при необходимости — угрожать или хитрить. Хотя последнее не по его части, не для любителей переть напролом, таких как Чимин.       Он останавливается возле резных дверей, закрытых от посторонних глаз. Сколько они уже здесь? По меньшей мере дня четыре, но из ответов получили немного, когда как новых вопросов и трудностей прибавилось. Хосок утром сказал, что братья Чонгука уже в дороге и что это сдвинет процесс урегулирования нынешней ситуации. Чимин, наверное, не вполне осознаёт, что именно грядёт с открытием одного из порталов, он всё ещё прострационно бродит в собственных размышлениях и распрях.       Одно ему известно точно: необходимо отыскать Валери. Она — мастер Чонгука, его учитель, по одному облику можно сказать, что эта фэйка непомерно заносчива, умна и древна. Чимин может почерпнуть от неё массу необходимых сведений, может потребовать ответов. Но он недостаточно для данного действия дипломатичен, не так хитёр, как ему бы хотелось. Слишком прямолинейный, он ещё не умеет управляться со своими эмоциями и силами так, как все окружающие. Складывается впечатление, что из них двоих смертных, пробравшихся в колыбель фэйри, Юнги и того больше приспособлен и привычен.       Чимин вздыхает, опираясь руками на каменный подоконник, зажмуривает глаза, ощущая повсюду тонкий шлейф различной пыльцы, доносящийся из сада даже сюда. Вечная весна, вечное тепло; трудно признать, но именно здесь, застрявший пока в рутине, он понимает, как душа его тоскует по тишине и теплу. Горький ком в животе растёт, грозя разорвать его на части, Чимин чувствует, что балансирует по эмоциональному краю. Иногда, в особенности достаточно прохладными ночами, его одолевает всем. Не находит себе места в чёртовом мире фэйри. Он словно оказался оторванным от всего и сразу, стал червоточиной сознания. Он так и не решается спросить у кого-то о пугающих, вынуждающих задерживать дыхание снах. И не остаётся сомнений — Чимин способен видеть прошлое. Быть может, это тоже одна из способностей Буревестника?       Его вырывает из мыслей задорным звонким смехом, отчего Чимин отстраняется от балконного ограждения и резко разворачивается. Из-за поворота появляется буйная копна огненных волос, а следом — высокий фэйри, солнечно улыбающийся Дафне и держащей её за руку. Видимо, это Сокджин, так предполагает Чимин, оглядывая гладкие тёмные волосы оного, собранные в небрежный пучок и открывающие длинную шею да заострённые уши.       — Буревестник! — машет Дафна ему, раскрасневшаяся и энергичная — порой даже слишком, — прежде чем шагнуть в его сторону. Он лишь закатывает глаза. — Ты чего тут стоишь?       Чимин ненадолго поджимает губы и вздыхает с усталостью, лицо его приобретает каменное выражение.       — Я хотел найти Валери.       — Ты всё ещё силишься отыскать ответы. — В глазах янтарного цвета Чимин видит понимание и толику жалости. Это не раздражает даже, Чимин просто ощущает себя невероятно уставшим. — Валери и Короля нет в Соли. Они отправились в архивы Пастбища.       Заговорщицкий шёпот Дафны вынуждает Сокджина рядом прыснуть. Тот рассматривает Чимина с затаенным дыханием, словно неведомое существо. Правда ведь — Буревестники не всем известны и крайне редки со слов Короля.       Отъезд их угнетает Чимина ещё больше. Сколько ещё проклятые фэйри будут морочить ему голову, вынуждая проводить часы в чёртовом замке, без цели блуждая по коридорам или сидя в выделенной комнате? Чимин ощущает себя зверушкой, пока запертой на передержку, от этого тяжести внутри становится всё больше.       — Тебя не водили ещё в город? — выдыхает Дафна, моргая. Чимин изгибает бровь. — Вижу, что нет. Принц не слишком гостеприимен в последнее время. Так что мы с Джином тебя отведём!       — Я никуда не хочу. Я буду ждать Валери, — отмахивается он, отворачиваясь.       — Ну-ка, прекрати тухнуть! — вспыхивает Дафна, упирая руки в бока. — Кстати, принц тоже отправился в город по своим делам. Ты ведь не птица в клетке, не пленник.       — Я знаю, как вы относитесь к нашему народу, — неловко начинает Сокджин рядом. — Знаю, что всё это трудно для вас… всё произошедшее. — Чимин уставляется на него подозрительным прищуром аметистовых глаз. — Но… мы ведь не хотим вам вреда. Вы — почти полубожество для таких, как мы.       — А можно без «вы»? — искривляет губы Чимин, на что светлая улыбка касается полных губ Сокджина.       — В общем, — выдыхает фэйри, пока Дафна за ними наблюдает, — мы лишь хотим, чтобы вы… ты отвлёкся и взглянул на то место, куда так стремился. Мы покажем тебе город фэйри.       Чимин сомнительно оглядывает их обоих, он уже намерен отказаться, но тут Дафна быстро хватает его за руку и тащит ближе к лестничному пролёту.       — И вообще, это был не вопрос, а констатация факта! — вспыхивает фэйка, её красные волосы правда похожи на чистый живой огонь.       — Стой! Я не… — Чимин сам не знает, отчего он теряется: от напора ли Дафны или от того, насколько сильно она вдруг напоминает ему сестру.       Потому что, стоит ей обернуться, как янтарные глаза кажутся ему заманчиво и огненно вспыхивающими, такими живыми, какие были у Эвы всегда, в любой невзгоде. Настойчивость фэйки обезоруживает, Чимин не успевает моргнуть, как они оказываются во внутреннем дворике.       — Джин! — Дафна, выдохнув, резко обхватывает Чимина руками.       Тот было начинает рваться прочь, но видит, как Сокджин рисует в воздухе синюю руну, а после ловким движением ладони отправляет её прямо им под ноги. Ему не удаётся возмутиться: Чимин оказывается охвачен вихрем света и пронзительного писка, его ноги, кажется, отрываются от земли, и не получается совершить вдох — всё застлано синими всполохами.       Следующий удар сердца венчает то, как его ноги снова оказываются устойчиво стоящими на земле, а вокруг суматошными всполохами жизни течёт деятельность города. Сперва он теряется, стоя в хватке Дафны, осматривает населенцев края, куда так стремился попасть: разномастные, чудаковатые, но… но так похожие на них. Соль мало чем отличается от любого большого города Нарт-Ок, и это приводит Чимина в искреннее замешательство: здесь есть площадь, где они оказались, куча светящихся витринами магазинчиков, снующих туда-сюда прохожих. Отличие лишь в обилие магии и того, что она даёт фэйри. И тут и там слышатся шумные разговоры, жители куда-то спешат или прогуливаются. Справа он замечает фэйку в лёгком ситцевом платье и куртке из тёмной кожи, она держит маленькую девочку за ручку, что-то увлечённо рассказывающую. Слева — пара фэйри в пёстрых рубашках, они оба держатся за руки и с нежностью глядят друг другу в глаза. Играет уличная музыка. Она отличается от привычной Чимину, более динамичная, но при этом живая до кончиков каждой ноты. Здесь просто… живут. Торопятся или не спешат, хотят улыбаться, говорят по странным шарикам, светящимся синим шлейфом, кафе приветливо распахивают свои створки, зазывая поужинать.       Чимин опешивает, разглядывая всё это в начинающем вечереть свете. Единственное отличие этого мира от того, в коем Чимин родился и вырос — раса существ, населяющих его. И Чимина бьёт обухом по голове всё то, что Чонгук неосознанно пытался ему донести всё то время, пока они находились бок о бок: они не сильно отличаются от людей. Тоже создают семьи, тоже веселятся или хандрят, тоже едят, пьют, любят.       Чимин поджимает губы, а Дафна отпускает его, так и остающегося стоять каменным изваянием на краю площади.       — Хочешь перекусить? — спрашивает участливо Сокджин, на что Чимин тут же туманно мотает головой.       — Я ведь говорила, что он здесь! — восторженно хлопает Дафна Чимина по плечу, тут же указывает в сторону здания с зелёной эмблемой кофейного зерна. Этот символ Чимин уже видел на стаканчике, из которого пил Чонгук на собрании.       Удивительно, как похожи их миры. Удивительно, что глаза Чимина открываются только сейчас, и всё же до осознания слишком далеко.       Чонгук спускается по кирпичным ступенькам кофейни, не замечая их. Его волосы распущены, взгляд расслаблен, зрачки лениво очерчивают проходящих мимо по своим делам фэйри. Чонгук обхватывает губами трубочку, торчащую из стакана, и только после замечает машущую ему Дафну, которая едва не подпрыгивает от восторга. И… Чимина рядом с ней. Тёмная бровь фэйского принца приподнимается, хотя он продолжает грациозно и лениво шагать, сёрбая кофе и втягивая щёки.       — Как тебе удалось выманить его из дворца? — приближается к ним Чонгук, покачивая ёмкостью с тёмным терпким напитком.       — Мы его похитили! — заговорщицки склоняется к нему рыжая фурия, чтобы сказать это, а Сокджин давит смешок. Чимин лишь нахмуривается.       Взгляд Чонгука касается его не сразу; складывается впечатление, что он сдерживается, чтобы сразу не уставиться на Буревестника, слишком занятый потягиванием кофе.       — Это моя любимая песня! — выдыхает мечтательно Дафна, прежде чем схватить свою пару за руку и потянуть в круг созданий, уже танцующих на площади. — И ты тоже идёшь!       Чимин, всё ещё находящийся в прострации от осознания жизни города фэйри, не успевает возразить, когда Дафна тянет его следом в толпу других, наслаждающихся лишь начинающимся вечером. Она держит их с Сокджином за ладони и лучезарно улыбается, словно они — давние и преданные друзья. Янтарные глаза фэйки светятся искренним наслаждением, но Чимин… теряется от её напора и не может возмутиться, чтобы поскорее сбежать.       — Я не хочу танцевать. — Он хмурит брови, сощуриваясь.       — Давай, — канючит Дафна, снова доводя до колик в груди Чимина — невозможно быть так похожими между собой. Невозможно. Он не может уложить это в голове.       Когда последний раз он танцевал с сестрой? Когда в последний раз Эва так наслаждалась жизнью? Чимин загнал её в капкан постоянных поисков ради ответов, совсем позабыв, что тратит лучшие годы девушки на беспочвенные розыски. В груди болезненно сжимается. А Дафна всё ещё пытается раскачать Чимина, отпустив руку Сокджина, просто наблюдающего за ними. Фэйка покачивается в такт музыке, пытается Буревестника расшевелить, но тот застыл и стоит истуканом, не в силах побороть собственные эмоции.       Таинственной коробочки внутри Чимина больше не хватает, чтобы удерживать в узде всю ту скопившуюся, ненашедшую выхода боль. Он разрушается, рассыпается по кусочкам, не видит перед собой яркую огненную шевелюру Дафны. Вместо неё узревает розовые короткие кончики и светлые добрые глаза. Не чувствует, как безотрывно за ним наблюдают позади живые золотые радужки.       — Я не могу. Рана болит, — выпутывает ослабшие ладони Чимин из хватки остановившейся Дафны, та смотрит по-доброму, с беспокойством, с надеждой, что Чимин всё же её не оттолкнёт, и потому становится ещё гаже. Чимин… бессердечный. Он видит все старания и не хочет на них отвечать просто потому что Дафна — фэйри.       Фэйри, которая, вероятно, вытащила Чимина, чтобы показать ему, насколько на самом деле не плох её мир, хочет, чтобы он понял — никто тут не враг ему, что Чимин может расслабиться. Что он был рождён его частью. Но внутри Чимина слишком много тошнотворной кислоты и ненависти. Чонгук прав — он просто ничтожество, из неё состоящее.       Отстраняется от Дафны, грустно смотрящей на него с протянутой рукой. Он не заслуживает этой доброты от существа, которого не может прекратить ненавидеть просто из предубеждений и того, что в нём не осталось ничего светлого. И ненависть к остальным, смешиваясь с горьким вкусом потери и самобичеванием, превращается в ненависть к себе, в удушливую хватку на горле.       Чимин разворачивается и бездумно уходит с площади в неизвестном направлении. Плевать, если потеряется, он слишком оглушён собственными эмоциями и кровоточащим после Чонгука сердцем. Он, по правде, хочет потеряться навсегда, оказаться в месте, где хватка ослабит своё давление. Бредёт и бредёт, оглядывая, но не видя, ни вывесок, ни лиц не запоминая, не слыша ни звука. Только его собственное дыхание, будто он оказался в полном вакууме среди толпы.       Застывает, заметив книги, расставленные на одной из витрин. Приглядывается, сощуривается, видя, как символы меняются со странных и витиеватых на понятные Чимину. Словно его мозг перестраивается в нужное мгновение. Его туда влечёт, подталкивает, тянет, и Чимин не сопротивляется — входит в явно книжный магазин. Замечает стопки разномастных книг, яркие корешки, перья для каллиграфии, ручки, закладки, бумагу, тетради. Всё, как дома, в Нарт-Ок, но всё так сильно отличается. Он находит взглядом фэйри с редкой проседью в рыжих волосах, он смотрит на Чимина поверх небольших круглых очков, слезших по переносице. Оглядывает его облик, замирая на глазах, полыхающих фиалковым, и хмыкает сам себе, словно в чём-то утверждается.       — Вам помочь, молодой господин? — спрашивает он скрипучим голосом, заложив книгу, которую прежде читал, чем-то со стола. Чимин теряется, словно забыл, каково это — говорить. — Если что, отдел со сказками есть прямо у вашей левой руки.       Чимин сглатывает слюну и кивает. Для чего ему сказки? Зачем он вообще сюда зашёл? И всё же, ведомый чем-то странным и прохладным, как капли моросящего дождя, Чимин оборачивается к левому стеллажу. Бездумно скользит взглядом по разномастным корешкам: различных цветов, размеров, с позолотой, потрёпанные, новенькие, пожелтевшие от времени и совсем крохотные. Чимин медленно шагает, когда замечает книгу с золотым корешком. Почему-то пальцы тянутся к нему — на третью полку сверху, чтобы, подцепив, снять со стеллажа.       Чимин с удивлением воззряется на томик чёрно-золотого цвета и сглатывает. На обложке изображены несколько фигур — русалка, женщина-фэйка на белокрылом пегасе. «Сборник сказок Зазеркалья» — вещает витиеватый шрифт, слегка протёршийся от времени и множества пальцев, коснувшихся его.       Торговец книгами внимательно за ним наблюдает, пока Чимин слепо разглядывает Валькирию на обложке.       — Я возьму эту, — хрипло произносит Чимин, подходя ближе к стойке с большим светящимся аппаратом — видимо, касса. И только положив томик на стойку, вспоминает — в его карманах нет ни копейки, ни золотого, не думая вообще о том, что нет валюты, используемой в Заз. — А… Ядро, — смеживает Чимин веки, окончательно решив, что сегодняшний вечер ничто не способно вообще починить и реанимировать.       Он вздрагивает, когда, обогнув его плечо, тянется вперёд смуглая рука с крепким предплечьем. Длинные пальцы кладут странную монетку медного цвета с отверстием посредине на прилавок рядом с книгой сказок, и Чимин вздёргивает глаза на фэйри рядом с собой.       — Я заплачу, — ухмыляется Чонгук. Он шёл за ним всё это время?..       — Мой принц, — с благоговением подбирается торговец, а Чимин снова фырчит мысленно от того, насколько скрытно фэйри передвигается. И в мир почему-то начинают возвращаться звуки и свет, когда он прикасается к книге и стискивает её в ладонях.       Чонгук только кивает торговцу, а после, прикоснувшись к пояснице Чимина, подталкивает его, оглушённого всё ещё, к выходу из книжного.       Они бредут в молчании обратно, Чимин об этом только догадывается, потому что прежде бездумно брёл, не разбирая дороги. И как собирался возвращаться только?.. Вздыхает, не понимая, что с ним такое творится и почему сегодняшний день чудится донельзя сумбурным и противным.       Чонгук, прежде не обращающий почти внимания на Чимина с момента их взбалмошного разговора, просто шагает рядом, засунув кисти в карманы брюк.       — Даже если Дафна пытается показать тебе прелести наших городов и их яркость, не обманывайся.       — Не думал даже, — тихо бросает в ответ Чимин.       — Здесь не все желают тебе добра. Многие, догадавшись, кто ты такой, могут попытаться тебе навредить из страха, что ты сделаешь это первым. — Чимин переводит на Чонгука взгляд, прожигает аметистовыми радужками.       — Чего это ты снизошёл до разговора со мной, Ваше Высочество? — выплёвывает он. — До этого прекрасно игнорировал моё существование.       — А тебя это задевает? — хитро прищуривается Чонгук, останавливаясь. — Тебе было одиноко без меня?       — Бросил, как котёнка, на своих стражей, — шипит Чимин, стискивая том сказок всё крепче. — Разбирайся с ответами на свои вопросы сам, Чимин. И плевать на то, что я пообещал тебе с ними помочь, да? — Чимин угрожающе шагает к невозмутимому фэйри, приподнявшему уголок губ и показывающему клык.       — Ты не желал меня видеть.       — И что? — вспыхивают щёки гневным румянцем.       — Так тебе всё же было одиноко и страшно без моего крепкого плеча рядом? — скалится Чонгук, приближая лицо к чиминову. Тот вспыхивает пуще.       — Нет. Не дождёшься. Я, как видишь, без тебя справляюсь, — топает Чимин без особой грации по брусчатке улицы.       — Ты бы заблудился, — загибает следующий за ним Чонгук пальцы, словно плывёт каждым шагом. Проклятый фэйри. — Тебе нечем было заплатить за книгу. Ты голодал и думал бы: «Чонгук, мой принц на белом коне, приди за мной! Спаси свою даму в беде»!       Чонгук картинно прикладывает руку тыльной стороной ко лбу, изображая особую драматичность. Чимин, вспыхивая, разворачивается к нему снова и замахивается томиком на несносное недоразумение, принимаясь лупить. Несильно, если честно, отчего из чонгукова горла вырывается глубокий грудной смех. Прохожие удивлённо на них смотрят и перешёптываются.       — Смотри, чтобы кто не донёс на покушение на монаршую жизнь, — сдерживает хохот Чонгук, стиснув губы, но улыбка всё равно расцветает на них.       — Пусть меня посадят в камеру под дворцом, — пыхтит Чимин. — Тот белобрысый капитан так и ждёт, пока упечёт меня в клетку.       — Я не позволю, — выдыхает фэйри, перехватывая книгу и забирая ловко из его пальцев.       — Отдай. — Брови Чимина сходятся у переносицы. — Она моя.       — Технически, купил её я… — сощуривается подленько Чонгук, всячески мешая Чимину забрать сказки из его хватки. Но тот не сдаётся, пыхтит, пока ему не удаётся всё же вырвать томик, едва не порвав несколько страниц.       И уже когда они, пихая друг друга локтями, но идут в сторону площади, Чимин вдруг ощущает: за эти краткие минуты препирательств его душу перестало сжигать болью от потери. Не было вины, не было самобичевания и угнетения. Только Чонгук со своими колдовскими глазами, хитрыми улыбками и шалостями, неуместными, но разрядившими атмосферу. Чонгук… просто прогнал темноту тем, как появился и снова начал неизбежно бесить Чимина. От этого ползут прохладные мурашки по задней стороне шеи от осознания.       Внезапно — Чонгук принёс ему успокоение.       Они снова оказываются на площади, когда уже темнота накрывает Соль пологом иссиня-чёрного. Зажжено множество фонариков, и шарики порхают над магазинами и заведениями.       — Они всё это время танцуют?.. — спрашивает словно сам у себя Чимин, когда они застывают у края тех, кто наслаждается музыкой.       — Не все такие скучные зануды, как ты, — ровно отвечает Чонгук, скрестив руки на груди. Его рубашка повторяет очертания крепкого тела, на минуту привлекая внимание Чимина. Тот снова на фэйри хмурится. — Не смотри так на меня.       — Во дворце ты ведёшь себя иначе. Словно совершенно другой внутри. Ты…       Чонгук стискивает немного крепче челюсти, прерывает Чимина.       — Они пара. Они чувствуют друг друга по-иному, нежели мы можем представить. Они слышат друг друга, могут считывать эмоции. Танец — их способ общения.       — Я уже закрыл эту тему, — резко выговаривает Чимин, повторяя позу фэйри и тоже складывая руки на груди. — И ты, видимо, следующей избегаешь.       — В свою душу ты меня пускать отказываешься, — усмехается Чонгук, — но в моей покопаться не прочь.       — Ты скрытен. Я ещё больше не могу тебе доверять. — Резко. Чимин знает, но это правда. После того, как Чонгук долгое время утаивал столь важную для них обоих информацию, Чимин не знает, как снова хотя бы приблизиться к тому уровню, коего они достигли перед тем, как всё… случилось.       — А могу ли я доверять тебе? — вдруг оборачивается к нему фэйри. — Чимин, ты малость эгоист. — Пак вспыхивает всем лицом, грозно глядя в ответ, утопает в янтаре чужих глаз. — Ты требуешь, но готов ли отдавать взамен? Ты хочешь искренности, но никогда не кладёшь ответную карту на стол. Отрицаешь, сбегаешь, не хочешь сделать шаг навстречу.       Чимин стискивает челюсти, играет желваками на скулах, пронзительно уставившись на Чонгука. Тот не уступает.       — Хочешь сказать, это я виновен в том, что ты скрывал наше… вот это, — указывает Чимин на Дафну, прильнувшую к Сокджину, имея в виду предначертанность. Он не может облечь её в слова, боясь, что данное явление станет слишком реальным.       Чонгук изгибает бровь. Он уже прямо об этом говорил ранее. В воздухе пахнет зажигающейся новой ссорой.       — Хорошо, — выпаливает он, опустив взгляд и стиснув книгу до побеления пальцев. — Хорошо. Да, я виновен. В том, что меня постоянно обманывают.       — Дьявол, — закрывает глаза руками Чонгук. — Прекрати манипулировать мной, Канарейка! Это неприятно!       — Хорошо, — пожимает он с деланно безразличным выражением плечом.       — Давай так, — с выдохом произносит Чонгук, — для начала ты скажешь, что хочешь от меня добиться. Я не могу так. Без чётких слов, понимаешь?       — Мне ничего не надо, — тихо произносит Чимин. — Ты провёл меня сюда. Ты сдержал обещание. Я более ничего не требую. — Чимин силится скинуть руки Чонгука со своих плеч, но тот словно клещ, не отстаёт. — Ну что ты хочешь?..       Они снова сталкиваются взглядами, Чонгук опаляет его вниманием, и снова в море янтаря плещутся алые искры, вынуждающие Чимина гореть изнутри.       — Для чего тебе моя искренность?       — Быть может, потому что все вокруг мне лгут? — вспыхивает Пак в мгновение ока, всё же выкручиваясь из рук Чонгука. — А ты… всё, что осталось от той жизни, в которую я когда-то верил.       Чонгук поджимает губы, буравит макушку буревестника горячим взглядом, но тот отказывается поднимать на него ответный.       — Хорошо. Судя по всему, это намёк на то, что ты хочешь улучшить наши отношения.       — Это нужда в хоть какой-то стабильности, — бурчит себе под нос Чимин, и кончики его ушей вздрагивают.       — Хорошо, — кивает снова Чонгук. — Давай. Как тогда, в Нарт-Ок. История за историю, искренность за искренность. Никаких секретов.       Чимин скептически вздёргивает бровь и поджимает полные губы. Он всё ещё прижимает книгу к груди.       — Почему я понимаю всё тут? Ваш язык… В первые часы пребывания после того, как я очнулся, я слышал словно бы две речи одновременно — фюри и… общий.       — Магия. — Чонгук внимательно смотрит за ним. — Она внутри тебя. Она способна на многое. Ты — часть этого мира, и Ядро делает так, чтобы ты понимал мир, ради которого был рождён.       Чимин сильнее стискивает губы и отводит взгляд.       — Где гобелен? — вырывается из его рта прежде, чем Чимин успевает себя остановить. — Гобелен с Валькириями.       Лицо Чонгука стремительно бледнеет, он отшатывается, будто Чимин дал ему пощёчину. И это кажется… искренней эмоцией, настоящим ошеломлением для фэйри. Чимин же прослеживает за его реакцией, но их прерывают хохочущие Дафна и Сокджин, приблизившиеся.       — Чуть позже, — хрипло бросает Чонгук, а в его глазах мелькает шок. Это впервые, когда Чимин вынуждает его так сильно изумиться и даже… немного испугаться?..

◇◇◇

      Тэхён мерно обходит дорожки сада, патрулируя. То, что он — капитан Стражей, ещё не значит, словно фэйри отлынивает от задач. Он слышит перестук своих каблуков по дорожке, когда, держа ладонь на оружии, осматривает владения Короля. Ему здесь нравится, особенно — у пруда с рыбками. Там строй мыслей всегда кажется ровнее и правильнее, там можно утопнуть в себе ненадолго, задумавшись. А ещё Тэ слышит назойливое дыхание за своей спиной. Он правда почти бесшумный, но Тэхён уже приучился определять своего наглого преследователя.       — Долго за мной ходить будешь?       — А ты хочешь меня наказать за прогулку по саду? — раздаётся насмешливо за спиной.       — Ты как раздражающая муха, — холодно бросает он, скрестив ладони за спиной.       И упускает момент, когда лёгкое касание к пальцам пугает его внезапностью. Как он не заметил? В ладони лежит белая роза, заботливо очищенная от шипов, Тэхён изгибает бровь, оглядывая цветок. Он… потерял все звуки, позволив охотнику подобраться слишком близко. Или же тот просто дурит его, позволяя слышать свои передвижения тогда, когда Юнги это нужно.       Тэ разворачивается, кончики его белых волос повторяют траекторию движения. Фэйри прожигает янтарными глазами наглое расслабленное лицо в серебристом свете луны и отблесках магических фонарей.       — Покажешь мне город? Интересно побывать.       — Пусть этим займётся кто-то другой, — сморщивается Тэхён, оставляя розу на скамье. Цветок не виновен в том, что Юнги — придурок.       — Ну, — тянет хитро охотник, — я бы мог попросить Чонгука, чтобы он приказал тебе это сделать. У него таки есть некоторые на то регалии.       Лицо Тэхёна вспыхивает нешуточным возмущением.       — Ты офонарел?!       — Или ты мог бы согласиться и провести мне экскурсию, — веселится Юнги. Он… не оставляет Тэхёну никаких вариантов выбора, чем бесит ещё сильнее.       — Господи, какая пиявка! — во весь голос возбухает капитан, если бы можно было убивать взглядом, Тэ уже бы Юнги испепелил, дайте волю только.       — Стараюсь.       Тэхён правда возмущён.       — Ядро, ну почему это должен быть я? — измученно стонет фэйри, ускоряя шаг. Охотник от него не отстаёт. — За что мне эти мучения?..       — Это подарок, — прыскает Юнги, неотрывно следуя за ним.       И Тэ уже гневно разворачивается к нему, собираясь высказать за самодовольство и наглость, будто бы Юнги совсем поехавший, чтобы называть себя, наглого сталкера, подарком. Но когда оборачивается, видит, что тот протягивает ему оставленную розу.       — Невежливо отказываться от подарков.       — Как будто ты знаешь, что такое вежливость, — фыркает капитан.       — Знаю. Я что тут, зря распинаюсь? — изгибает Юнги бровь. — Я по всем канонам ухаживаю за своим любовным интересом.       Щёки Тэхёна бледнеют, а после — краснеют. От злости.       — Твой любовный интерес против ухаживаний. Проваливай.       — Я сам решу.       Тэхёну хочется побить его. Кинуть в пруд с рыбками кои, задушить, тряся в воздухе. До чего же это ходячее недоразумение на ножках раздражает…       — Ядро…       — Настойчивость — второе счастье.       — Наглость — второе счастье. Ты придумывал эту поговорку?       — Конечно, — невозмутимо кивает Юнги, всё ещё протягивая розу.       — А если меня не интересуют мужчины? Ты вообще спросил, женат ли я? — сощуривается Тэхён.       — У тебя нет кольца. И Дафна, — чёрт бы драл Дафну! — сказала, что у тебя никого нет. К тому же, я уверен, что мужчины тебя привлекают, тебе же нравится Чонгук.       — Мне не нравится Чонгук! — рявкает Тэхён, а его шея багровеет от эмоций.       — Ещё лучше, тогда будет проще, чтобы тебе понравился я, — моргает Юнги.       Он то ли издевается, то ли серьёзен. Тэхён закрывает лицо руками. Когда-нибудь этот смертный доведёт его до припадка бешенства, и фэйри всё-таки убьёт его.       — Ладно! — рявкает Тэ, грубо выхватывая розу. — Ладно! Сегодня я сдаюсь! Но, — тычет он в сторону Юнги. — Это не значит, что у тебя получится снова довести меня так сильно, чтобы я согласился на твои авантюры.       Юнги вдруг светлеет и телом, и взглядом, и лицом — его губы растягиваются в десённую улыбку. Такую необычную, что Тэхён подвисает. И никаких острых резцов, к которым Тэ привык. Лишь довольная улыбка Чеширского кота.       — Посмотрим, капитан, — хитренько тянет он, пока Тэхён всё ещё вопрошает у Ядра, за что ему такое.       — Ты, чёртов говню…       Но их прерывает. Звуком, прежде Тэхёну незнакомым. Они оба застывают, уставившись на штаны Юнги, в которых нечто явно переливается звоном и жужжит. Глаза охотника ошарашенно округляются.

◇◇◇

      Чимин не спит. Им так и не удалось больше поговорить с Чонгуком, пока они ужинали в угнетающем молчании с Дафной и Сокджином. И вообще он отчасти не понимает себя, правда. Чонгук задал нормальный вопрос: для чего им быть честными и открытыми друг с другом? Для чего это ему? Сам не может найти ответ, сколько бы ни рылся в подсознании.       На него давит потолок, давят стены и давит небо, виднеющееся краешком из открытого окна. Звёзды заманчиво сверкают с небес, словно смеются над Чимином, словно знают гораздо больше. Он же — совсем не понимает себя.       Его затапливает усталостью, одиночеством. Даже Юнги нет поблизости, чтобы почувствовать дух дома, из которого он ушёл за ответами, коих теперь не желает. Жалеет, что так рвался, чувствует, сколько несёт за собой проблем, хотя ещё не начались даже полноценные обсуждения. Чимин их и не хочет. Он хочет просто узнать о матери, выяснить правду, а после — прикончить Моргану. Но что он будет делать потом? Когда всё закончится? Чимин жил поисками всю взрослую жизнь, он жил тем, что искал ответы, но теперь, когда смотрит в перспективу, понимает — у него ничего нет.       Нет семьи. Нет любимого дела. Нет стремлений и интересов. Он…       Мысли, беспрестанно тянущие его вниз, оказываются прерванными тихим стуком в дверь. Чимин торопливо поднимается с постели ощущает, как колит заживающий бок, и морщится. Он в рубашке и брюках до сих пор, лишь босой; ворот расстёгнут, поэтому Чимин торопливо прячет цепочку, прежде чем подойти к створке и распахнуть её.       Не удивляется, когда видит Чонгука, над головой которого парит световой магический шарик. Он пришёл за ответами, потому что Чимин закинул наживку.       — Пойдём.       — Куда? — нахмуривается он.       — Я покажу тебе. Гобелен, о котором ты спрашивал. — Чимин вздёгивает от его слов брови вверх.       Чонгук же выглядит расслабленным, его тело всё ещё утянуто в ту же одежду, в коей он гулял по городу, лишь тёмные волосы собраны в небрежный пучок, от чего Чимин ловит себя на абсурдном желании распустить и растрепать их. Чтобы фэйри по-прежнему выглядел дико, как ему и свойственно.       Он не спорит, выходит из комнаты прямо так — босой, и шумно шлёпает за Чонгуком, следом за которым порхает магический источник света. Они идут в полном молчании всё выше и выше по лестницам, пока не оказываются в башне, где находится только одна тесная клетушка в два раза меньше той спальни, что выделили Чимину для прозебания. Он оглядывается, заправив косички со звякнувшими тут же колечками в них, за заострённые уши. Куча сваленных книг, зеркала в позолоченных рамах, множество сундуков, из одного торчит пурпурный рукав и подол платья.       — Что это?       — Сюда свалил вещи моей матери отец, — ровно отвечает Чонгук, обводя пространство глазами. Они стоят на небольшом пятачке, расчищенном кем-то от хлама. — После моего бунта и решения отречься от власти в связи с поступлением в Академию Пастбища.       Чимин продолжает оглядывать вещи, сваленные в кучу, обходит Чонгука, когда замечает знакомую зелёную вышивку. Гобелен смят и брошен в дальний угол, виднеется лишь рама и кусочек белого вышитого крыла пегаса.       — Я ответил на твой вопрос, — доносится довольно глухо. — А теперь бы хотел, чтобы и ты ответил на мой. Откуда ты знаешь про гобелен?       Чимин разворачивается; шарик магического света вздрагивает над их головами. Он не знает, как сказать Чонгуку правду, стоит ли вообще и для чего он ляпнул про гобелен. Однако… чувство прогорклого одиночества, толкающего его к фэйри в течение этого дня, пихает Буревестника в спину снова. Он раскрывает рот и застывает, силясь подобрать слова.       — Когда я был без сознания, мне снился сон, — тихо проговаривает Чимин. Ловит себя на том, что это — один из немногих случаев, когда они разговаривают мирно. Кажется, такие учащаются помимо воли Чимина. — О мальчике и его маме. Он всё упрашивал её рассказать немного больше о Валькириях, а она говорила…       — В следующий раз, — хрипит Чонгук, его глаза сощуриваются от непонимания. — И много тебе таких снов снилось?       — Два, — прочищает горло Чимин. — Может, это связано с тем, кем я… являюсь? — скривившись, спрашивает он.       — Я не могу дать тебе ответ на это вопрос.       — Я хочу, чтобы Валери изучила меня, — выдыхает, решившись, Чимин. — Если это поможет мне найти ответы, я согласен.       — Ты не понимаешь, на что подписываешься…       — А что мне ещё делать? — делает шаг к нему Чимин. — Никто не объясняет, многие не знают даже! Я сижу, как чёртова птица в клетке, без сведений, права выбора, без каких-либо движений. Моя сестра… — Чимин стискивает зубы, его зрение помутняется. — Она бы нашла ответ. Вы же — фэйри — даже не шевелитесь. Нестрашно! У вас ведь есть вечность впереди.       Чимин часто дышит, уставившись в пол.       — Я не понимаю, что мне делать, я толком ещё не свыкся с мыслью, кто я такой, а все делают вид, что проблемы не существует.       Чонгук тихо стоит напротив, опустив руки вдоль тела.       — Поэтому я хочу найти ответы сам. Потому что вы никуда не торопитесь.       — Отец и Валери занимаются поисками информации, — проговаривает Чонгук.       — Но мне достаётся лишь их молчание!       Чимин не выдерживает. Его снова захлёстывает яростью. Всеми теми жуткими событиями, что пришлось пережить, всеми обидными словами, брошенными Чонгуком. Тот прикусывает клыком нижнюю губу, глядя на него.       — У меня чувство, что я — ваша вещь, — сорвано выдыхает он, стискивая пальцы в кулаки. — Игрушка. Оружие. И мне даже не обязательно обо всём до талого знать.       — Чимин… — приближается к нему фэйри. — Никто не считает тебя игрушкой или оружием. Мы сами… ищем ответы. Я пытаюсь пробраться в архивы, чтобы найти информацию о том, кем была твоя мать. Чтобы найти хоть что-то. Но это дело времени…       — Я устал тратить его. Время, — выпаливает он, а на кончиках пальцев начинают играть молнии. — Я устал ждать. Я…       Он задыхается. Эмоции так сильно ошпаривают его вены молниями, что становится всё труднее заставить себя дышать.       — Канарейка, дай мне руку, — просит внезапно Чонгук, но Чимин от него отшатывается. — Дай. Руку.       Чимин зло воззряется на фэйри.       — Зачем?       — Хочу потанцевать с тобой. — Чимин опешивает, округляет глаза, застыв в одном положении. Он не понимает, что управляет Чонгуком в этот момент. Лицо его непроницаемо, ничего не считать.       И пока Чимин стоит в ступоре, Чонгук не упускает мгновения: он щёлкает по шарику, парящему лучиками света в захламленном помещении, и стены ловят тихий перелив мелодии. Не успевает Чимин опомниться, как Чонгук хватает его за руки и притягивает к себе, стискивает его пальцы. Он всё ещё объят непонимающим шоком. А Чонгук не останавливается, движется под музыку, утягивая Чимина за собой.       — Ты что творишь? — шипит он, когда фэйри ловко позволяет покружиться Чимину вокруг себя. Но вырваться не пытается, ещё не отойдя от прострации.       — Отвлекаю тебя от накатывающей истерики, чтобы ты не спалил всё, что осталось от моей матери во время вспышки гнева. — Чимин столбенеет, и Чонгук ловко вынуждает его теперь позволить фэйри покружиться. — Давай. Потанцуй.       — Это бред, — упирается Пак, когда Чонгук снова тянет его в танец.       Но фэйри слишком упрям: он силой заставляет Чимина вытанцовывать странные па каждый раз, когда тот старается вырваться. Они соприкасаются ладонями, сталкиваются грудью и животами, а Чимин силится вырваться.       — Это чушь, отпусти меня немедленно! — пыхтит Чимин, когда Чонгук вдруг вынуждает его изогнуться в спине и оказаться параллельно полу, почти висеть в его руках, пока лицо фэйри нависает над его собственным.       — А мне кажется, ты не хочешь оставаться один, — тихо произносит Чонгук, глядя ему в глаза. — Наши взаимоотношения похожи на ядовитый пожар — чем ближе друг к другу, тем больнее делаем один другому.       — Нет никаких…       Чимин застывает, когда Чонгук снова его вынуждает покружиться, а после, завертевшись, он оказывается прижат к крепкой груди фэйри спиной. И почему-то замирает на мгновения.       — Мы, вроде, договорились быть искренними друг с другом, — раздаётся над острым кончиком уха Чимина, вынуждая то трепетать. Бесконтрольно, часто, потому что отбивает ритм ускорившегося сердца. — Я чую твою боль, как бы ты ни пытался её спрятать.       — Снова твоё превосходное обоняние? — огрызается Чимин, силясь вырваться.       — Особенности наших связей, — спокойно поясняет тот. — Ты пока не поймёшь.       Чимин вспыхивает, ужом извивается в руках Чонгука, требуя отпустить, но тот лишь обхватывает его руками крепче, перекинув одну через плечо, а второй обвив пояс. Не позволяет отстраниться.       — Отпусти меня, фэйский засранец, отпусти немедленно. Я зря пошёл за тобой, — хрипит он, выгибаясь всем телом.       — Моя мать погибла, когда я был маленьким, — шепчут ему вдруг в ухо. — Её ранил демон. Заразил. Она обратилась одержимой и мой отец её убил. Я две тысячи лет не мог его за это простить, Канарейка. Я две тысячи лет не мог её оплакать. Прогоревать. — Чимин застывает испуганным комком от нежданной откровенности. — И это отравляло меня трупным следом год за годом, век за веком. Рушило меня. Убивало. Горе нужно проживать. А твоё травит тебя уже слишком долго.       — Замолчи.       — Ты не оплакал своих родных, когда Моргана их убила, — ещё тише, в самое трепещущее от обилия эмоций ухо произносит фэйри. — Ты был объят ненавистью, ты желал ответов и запер горе и потерю слишком глубоко в себе. Это как спрятать остатки еды и забыть, пока они не начнут источать смрад, слышишь? Ты травишь свою душу, она тлеет ненавистью. Но нужно учиться отпускать.       — Замолчи, — только и может выдавить Чимин.       — Ты не плакал ни разу с тех пор, как мы пришли сюда. Ты запираешь всё новые и новые остатки в себе, уничтожаешь.       — Чонгук, закрой рот! — хрипит он, начиная снова извиваться, но хватка такая же стальная.       — Ты должен их оплакать, — сталью льётся в ухо урчащий голос. — Твоих родных. Отца. Братьев. Сестёр. Ты должен оплакать Эву. — Чимин ощущает, что его начинает трясти от злости… и боли. — Ты должен их отпустить, вытравить смрад боли и горя.       — Нет. — Чимин мотает головой из стороны в сторону, слабо пытаясь выбиться из кольца чужих рук.       — Ты погибнешь, если не перестанешь травить себя. Смерть души — хуже смерти тела, — Чонгук вдруг прижимается щекой к виску Чимина, и того простреливает болью по всему телу.       Он кусает нижнюю губу до крови, теплом обжигающей подбородок.       — Ты можешь. Здесь никто не увидит тебя.       — Ты увидишь, — хрипло выдавливает.       — Ты же хотел быть честными? Покажи свою честность. Я не осуждал тебя за ошибки и ненависть ко мне, не осужу и за это. За чувства не осуждают, Канарейка. — Чонгук вжимается лбом в его затылок и застывает. — Я даже смотреть на тебя в этот миг не стану. Веришь?       Чимин чувствует, что дрожь его тела поднимается изнутри волной, которую он не может сдержать. Чонгук медленно дышит ему в заднюю сторону шеи, пока стискивает корпус смуглыми руками. И Чимина прорывает.       Он помнит каждую секунду кровавого побоища в своём доме, помнит боль. Помнит, как возненавидел целый мир после этого. Горе выплёскивается отвратительными солёными каплями, они обжигают щёки Чимина покалыванием. Тот же стискивает зубы и губы, дрожащие от натуги. И ноги подводят. От боли, от усталости, от того груза, что несёт Чимин на себе все эти годы.       — Я… один, — выдыхает одними губами он.       И это действительно так. У Чимина не осталось никого. Алек мёртв уже десять лет. Дети мертвы. Эва сожрана проклятой королевой тварей преисподней. Они хотели лишь узнать, где их мать, которой может даже не быть в живых. И Чимин остался совершенно один здесь — сразу в двух мирах. Хотя… один он уже давно.       Эва исцелилась от ненависти, а Чимин ею жил. Эва просто была хорошим другом и верной сестрой, любящей Чимина. А тот не видел ничего, кроме своей цели. Это он…       — Это я её убил, — выдыхает дрожаще Чимин, впиваясь в руки Чонгука. — Это я… только я виноват в её смерти. Сколько раз она просила… — горячие слёзы текут по подбородку, едва ли не оставляя дорожки ожогов. — Сколько раз она была готова сдаться. Я не дал ей нормально жить.       Чимин задыхается, его проливающие слёзы глаза широко распахнуты, до предела и дрожащих век. Пальцами он впивается в костяшки Чонгука, утопая в боли и образах. Не замечает, как они оказываются на коленях: Чонгук, широко расставив свои и позволяя Чимину сидеть меж них. Он по-прежнему стискивает Буревестника, не давая ему сбежать от эмоций.       — Я убил свою сестру, — хрипит Чимин.       Его плечи вдруг начинают трястись. Всё тело — вторит их дрожи. Чонгук сильнее вжимается лбом в его затылок и пока ничего не говорит. Чимин кажется себе полноводной рекой — влага так и струится. И боль стекает по лицу вместе с нею, а следом приходит… освобождение. Правду всегда говорить легче.       — Я плохой человек, — сквозь эмоции дрожат его интонации. — Я всех ненавижу, никого не ценю. Я всех подвергнул опасности. Я обращался с тобой ужасно. Я убивал, крал, врал, грабил. — Дыхание кажется всё сорваннее.       Чонгук просто держит его в руках, а у Чимина заканчиваются обвинения. Он едва заметно трясётся, пока слёзы не собираются заканчиваться. Текут, проклятые, унося годы ненависти и ужасов.       — Ты не можешь возложить на себя всю вину мира, — ухмыляется сзади фэйри, вынуждая тело Чимина окаменеть. Вот так просто взял и вывалил всё перед Чонгуком. А после… является усталость.       Уже всё равно, что Чонгук видел его слабость, она настигает каждую конечность, каждую клеточку, вынуждая Чимина обмякнуть. Чонгук словно бы чует его утомление и позволяет Чимину откинуться на себя. Заканчиваются слёзы, утихает дрожь.       — Ты — не плохой человек, Канарейка. Ты просто заплутавшая душа. И каждая душа достойна прощения и помощи, пока не канула во тьму окончательно, — бархатные интонации вынуждают тело совсем превратиться в желе. Чимин словно взорвавшаяся бомба, от коей остались только осколки.       — Лишь бы было желание, — шепчет напоследок Чонгук в его затылок, касаясь тёмных волос губами.       — Ты так пафосно звучишь, — отвечает он, всё ещё позволяя себя охватывать руками.       — Ну ты и изговнял такой важный момент, — слышится позади возмущение. — Я тут стараюсь…       — Спасибо. — Коротко. Очень тихо. Но правдиво и искренне. Чонгук застывает, притихает, постепенно ослабляя хватку, из которой Чимин почему-то не спешит выбираться.       Они в молчании проводят некоторое время, пока Чимин не решает подняться на ноги, а Чонгук — не отпускает его. В таком же молчании бредут в сторону комнаты, где спит Чимин, и так же тихо застывают на её пороге рядом с приоткрытой дверью. Чимину становится легче. Правда легче. Его голова и грудная клетка настолько пусты, что даже больно, но боль эта будто от очищенной раны.       Чонгук оказался прав — в нём было слишком много дряни. И как хороший лекарь, Чонгук содрал нагар и обожжённую плоть, позволяя ей начать исцеляться.       Они молчат. Чимин не знает попросту, что сказать и надо ли на самом деле. А когда поднимает хмурое лицо с чуть покрасневшими веками, то не придумывает ничего лучше, чем впиться пальцами в рубашку на боку Чонгука со всей силы. Тот приподнимает уголок губ и склоняет по-птичьи голову. Уши Чонгука вдруг чувственно, замещая слова, подрагивают.       Чимина ошпаривает. В присутствии Чонгука не просто пришло облегчение. Не просто отпустила боль. Чимин перестал ощущать себя настолько одиноким. И это пугает. Потому что тело отвечает: его рука на рубашке фэйри немеет, взгляд округляется, а кончики ушей по собственной воле вибрируют, словно сообщаясь с тем, кто напротив. И это пугает вдвое больше.       Чимин стремглав, не попрощавшись, скрывается за дверью и захлопывает её с грохотом, лишь бы чёртовы фэйские уши прекратили этот… этот беспредел. Но они принимаются вибрировать только сильнее, когда Чимин остаётся один. Он закрывает лицо руками, потому что каждый миллиметр его горит, оставив лишь место для глаз меж растопыренных пальцев. И ошарашенно смотрит перед собой, потому что уши уже сверкают — их отблеск виднеется в зеркале.       Нет. Нет. Сердце, бейся в обратном направлении, останови это. Дыхание, выровняйся. Нет. Но ни тело, ни что-то внутри не слушают Чимина. Потому что Чонгук оголил его внутренне окончательно. Фэйский придурок разбудил нечто давно усыплённое, задушенное им же, тёплое. И тепло больно обжигает Чиминовы внутренности.       Потому что Чимин всегда знал, что влюбится лишь один раз и до самого дня смерти. Чимин всегда это чувствовал. Но… Ошарашенно подняв взгляд, так и не отнимает рук от полыхающего лица.       Сейчас не время. Он только недавно потерял сестру. Он слишком запутался. Он не ждал. Не в… не в него…       «Нет, сейчас самое время», — шепчет что-то внутри и оглушает Чимина.       «Нет, ждал».       «Именно в него».