На грани

Сатору с ужасом смотрел на вход в ресторан. Ещё никогда в жизни его так сильно ничего не пугало. Оказавшись перед стеклянной дверью, он тревожно задумался над собственным здравомыслием. А вдруг он всё поймет? Что тогда? Сугуру не был глупым мужчиной — напротив, гениальным, с пугающей интуицией. И зная это, сомнения интенсивно выгрызали нутро Сатору. Только приблизившись к цели, он трусил. Ужасно, безбожно, стыдливо поджимал хвост и хотел сбежать. Ему казалось, что даже колени трясутся от волнения. И, как назло, он обул самую неудобную пару туфель, которая ужасно натирала кожу. В голове звучало: «Видишь, сегодня точно не тот день. Просто иди обратно к Чосо». Однако, вспомнив слова Мэй, его бросило в такую ярость, что он, не помня самого себя, своей истинной цели, влетел в ресторан. Походка его была на удивление прямой, почти не выдавала больную ногу и всколыхнувшийся жар вновь уязвленного эго в груди. Сквозь стеклянные стены ресторана мягко проникал утренний свет, в зале была почти стерильная тишина. Несмотря на то, что раньше он видел это место на фотографиях, Сатору на миг замер, почувствовав себя словно в музее. Всё здесь казалось чересчур чистым и неживым — идеальная сервировка, идеально выглаженные белые скатерти, даже официанты с ничего не выражающими лицами, что стояли вдоль стен, были похожи на манекены. И только когда хостес подошла к нему с вопросами, а он, увидев знакомую широкую, напряженную спину, обтянутую черной рубашкой, очнулся и понял, что назад дороги уже нет. Стоило Сатору только наткнуться на него взглядом при входе, его, словно под гипнозом, потянуло к нему, и, не замедлив шага, он кинул что-то невнятное девушке, что встретила у входа. Сугуру, как всегда, был собран и сосредоточен. В руке у него был планшет, он что-то внимательно читал с экрана, периодически дотрагиваясь до него. На его лице красовалась темная тонкая оправа, что придавала ему странный, глубоко задумчивый и сосредоточенный вид, словно весь этот ресторан — его кабинет. В профиль он казался ещё отстранённее, что ещё больше пугало Сатору и выбивало его из равновесия. Последний раз глубоко вдохнув, он подошёл к столу. — Привет, Тарос! Найди мне самый эффективный способ оторвать одного трудоголика от работы за завтраком. Он, кстати, прямо рядом со мной, —спокойно сказал Сатору, с ленивой улыбкой. Его взгляд скользнул по чужому планшету, на котором волнообразно дрогнули строчки текста. — И озвучь мне топ-5 причин почему есть и работать — преступление против человечества. Планшет в руках Сугуру отозвался спокойным, бархатистым голосом: — Запрос получен. Определение: "трудоголик" — локализовано. Тема: «Почему есть за работой преступление против человечества». Анализ завершён. Вот, что мне удалось выяснить… Тарос замолчал на пару секунд, а затем чуть медленнее продолжил: — Наиболее эффективный способ прерывания: сесть напротив, установить визуальный контакт и не отступать. Составляю список причин… Экран на планшете мигнул, прерываясь на миг: — Первое, пища хуже усваивается. Второе, снижается концентрация. Третье, увеличивается уровень стресса. Четвертое, формируется ложная ассоциация между приёмом пищи и производительностью. Пятое, высок риск пропустить чьё-то присутствие рядом. Сугуру вздернул брови. Выражение лица не выглядело удивленным, скорее разочарованным. Он не повернул голову, не выключил планшет, наоборот выслушал всё от начала до конца. Его непонимание выдавало только то, как он в напряжении сжимал пальцами экран планшета в углу. Очевидно, что он не был готов к хоть какой-нибудь встрече. Завтракает он всегда в одиночестве, посвящая время самому себе. — Я не заложил в него реакции на флирт, Сатору, — сказал он, не глядя. Сугуру поправил сползающие очки и продолжил вчитываться в текст на планшете. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Он был безмятежен. Сатору не ответил сразу. Он опустился на стул напротив. Выглядело это легко и непринужденно, будто он тысячи раз вот так подсаживался к Сугуру за завтраком. Однако, внутри он отчетливо ощущал, что ходил по очень тонкому льду и лишь снисхождение и благосклонность альфы к нему, не давала провалиться и утонуть в холодной воде унижения и безразличия. Тому ведь нет смысла терпеть ни его неуклюжий флирт, ни его общество. — Как будто кто-то бы стал флиртовать с теми, у кого предсказуемость — основная функция, — в полголоса произнес Сатору, слегка усмехаясь. Он пристально посмотрел на Сугуру. На его выразительное лицо, подчеркнутое очками. Прячущийся за холодным пластиком, тяжелый, слегка уставший, но внимательный взгляд, который Сатору физически ощущал на своей коже. На черную рубашку, которая обтягивала широкие плечи и упругую грудь. Сугуру выглядел строже, старше, отстраненнее, а от того ещё привлекательнее. Сатору очень хотелось притянуть его к себе за воротник, сбросить его дурацкие, сексуальные очки и целовать до тех пор, пока губы не начнут кровоточить. Усесться к нему на крупные, накаченные бёдра, распустить его строгий пучок и объездить как следует. Хотелось, чтобы Сугуру посмотрел на него не как на ребенка, со все своей природной снисходительностью, а как на омегу, со страстью и вожделением. Сатору моргнул, сбрасывая наваждение. Отличное время для фантазий. Просто идеальное. — Предсказуемость, говоришь? — голос Сугуру был ровным, как гладь озера в жаркий, безветренный день. Он невозмутимо поправил очки на переносице и склонил голову. В его отстраненном, почти скучающем взгляде, промелькнуло что-то схожее с интересом. — Разве не в этом суть многих систем, Сатору? В их способности к логическому развитию? Чтобы мы могли прогнозировать? — Как так получилось, что Тарос и ты, как отец и сын? Сугуру приподнял бровь. Взгляд сквозь очки стал проницательнее, а голос приобрёл непривычный оттенок — иронию: — Считаешь, что предсказуемость — моя основная черта? Сатору улыбнулся ещё шире, хотя внутри всё сжалось от перенапряжения. Он слегка подался вперед, удерживая взгляд Сугуру на себе: — А разве нет? — голос его был тихим и мягким, словно тающая карамель. — Не скучно жить в мире, где всё можно просчитать? — В этом и заключается вся прелесть. В ясности линий, в заранее известном исходе. Не всем по нраву хаос, — голос Сугуру обрёл ту интонацию, с которой обычно родители поучают своих детей. Даже выражение его лица сменилось на мягкое и снисходительное, будто тигр наблюдает за слишком уж резвым котёнком. Волна горечи окатила Сатору. Он знал, что пытаться наладить общение с ним и поменять его мнение о нём, будет задачей не из легких, но всё равно не смог удержаться от разочарования. Вновь этот взгляд, вновь этот голос и вновь это выражение лица. Сатору устало откинулся на спинку стула, переводя взгляд в окно, за которым уже проснулся весь город. — Хаос или жизнь? — пробормотал Сатору. Казалось, будто говорит он сам себе, но его взгляд всё равно вернулся к Сугуру, к красивому изгибу шеи, к волосам, собранными в пучок. — Скукота же смертная, не находишь, а, Сугуру? Сугуру невозмутимо отложил планшет и отпил из своей кружки. Все его действия были выверены и спокойны, как у хищника, точно знающего своё место в пищевой цепи. Его взгляд спокойный и глубокий, скользнул по Сатору, словно по предмету, что давно был изучен и понятен, но отчего-то по-прежнему способному вызвать легкое недоумение. — Предсказуемость, Сатору, — интонация была монотонной, но каждое слово обладало весом. Что-то в его манере говорить завораживало, заставляло слушать и подчиняться. — Это не скука, а фундамент и основа всего. Ты забываешь, что некоторым приходится жить в реальном мире, а не в иллюзиях. Для кого-то это способ без опасений двигаться вперёд. Ты, наверно, помнишь, как важно было в детстве иметь именно эту самую предсказуемость и твердую опору? Улыбка Сатору померкла, превратившись во что-то ностальгическое и угрюмое. Большой, тёмный кабинет. Теплый свет настольной лампы. Шелест бумаг, тихие голоса в коридоре. Ему лет шесть Он тихо сидит на полу, в рубашке, что была явно не по размеру, и рисует каракули на планшете, пока взрослые переговариваются. Дверь открылась. В тот миг, Сатору даже показалось, что свет от настольной лампы сначала мигнул, а затем стал светить ещё ярче, точно солнце. Вошёл он. Сугуру. Молодой, спокойный, в свободной рубашке на выпуск, с той же самой манерой держаться, с тем же взглядом, который будто говорил: «всё хорошо, всё под контролем». — Ты ещё тут? Сатору молча кивнул. Было что-то в его лице недетское, смурное. — Мне сказали, что я мешаюсь. — Кто? — Все. Пауза. Сугуру присел на корточки и внимательно посмотрел Сатору в глаза. Голос его был не «сюсюкающий», а наоборот — твердый, честный. — Ты хочешь, чтобы тебе говорили только приятное? Сатору от волнения сжал рубашку в маленьких кулачках. — Нет. — Хорошо ведь, когда с тобой честны, да? Всегда понятно, что от тебя ждут. Сатору коротко кивнул, зажмурив глаза. — Всякая ложь хуже неприятной правды. Ты тоже не ври, ладно? Я вот никогда не вру. Сугуру положил ладонь на голову Сатору. Бережно и мягко, слегка поглаживая, как котёнка. — Я всегда буду говорить тебе только правду. Даже если она будет горькая, как таблетка. Это честно. Сатору медленно моргнул, слегка тряхнул головой и вновь подался вперед, его глаза блестели, но от прежней игривости не осталось и следа. — Разве в хаосе не рождается что-то прекрасное? — его взгляд выдавал истинные чувства, обнажал израненное нутро. В нём сквозила невысказанная, копившаяся годами боль и обида. — Неужели теперь вся твоя жизнь сводится к расчетам? Ведь ты же сам в детстве говорил, что самое интересное скрывается там, где ожидаешь меньше всего? — «Интересное» имеет свою цену. И порой эта цена — та самая предсказуемость, которую ты так не признаёшь. Не все сюрпризы одинаковы. Какие-то приносят пользу, какие-то — нет. — Неужели тебе не хочется… ну знаешь…— Сатору взмахнул руками, подбирая слова, — просто свернуть не туда и посмотреть, что будет? Как раньше? Когда ты придумывал игры, где хаоса больше, чем правил? Неужели больше не хочется сделать исключение? Совсем? Сугуру медленно выдохнул и невозмутимо, с достоинством человека, привыкшего нести на своих плечах бремя ответственности, откинулся на стуле. Его взгляд, спокойный и безмятежный, был лишен хоть какой-то реакции, кроме, быть может, едва заметной тени утомления. Он вновь отпил из кружки, посмотрел на черную жидкость внутри, будто бы там был ответ. Его взгляд вернулся к Сатору, в нем была почти забытая отеческая нежность, скрытая под слоем непроницаемого спокойствия. — Всё меняется с возрастом, — его голос стал мягче, но от этого не менее решительным. — Исключения лишь подтверждают правило. Но каждое исключение требует уместности, потому что это роскошь, которую не всегда можешь себе позволить. Азарт юности — это одно. Ответственность же, — Сугуру сделал паузу, его взгляд стал тяжелее, полным неприступной мудрости, — совсем другое. Ты поймешь это, когда станешь старше. В его словах не было ни упрека, ни тени осуждения, лишь спокойное принятие того, как время неумолимо и скоротечно. Сугуру вновь перевел взгляд на планшет, ставя точку в этом разговоре. Сатору опустил голову, а вместе с ней окончательно сползла маска с его лица, обнажая изувеченное нутро. Пусть они и говорили в полутонах, загадками, но смысл и настрой всё равно был ясен. Слова Сугуру эхом отдавались в нем, нанося новые раны. — А что, что… если я не хочу понимать? — сказал он шёпотом, слова едва ли могли достичь уха Сугуру. Сатору поднял голову, теперь в его глазах плескалась отчаянная мольба о спасении. Она не требовала ответа, лишь хотела быть увиденной и замеченной. — Если я так и не научусь, Сугуру? Что тогда? Сугуру замер, его пальцы на мгновение застыли над экраном планшета. Он не повернулся, не поднял головы, однако Сатору явно ощутил, как всё его внимание вновь было приковано к нему. Сугуру тяжело вздохнул, и этот вздох был наполнен такой усталостью, что Сатору почувствовал, как внутри него всё обрывается. Один только этот звук дал ему ответ, заколотил последний гвоздь в крышку его гроба. — Тогда тебе придется жить с тем, что ты не понял. Мир не подстраивается под наши желания. Не усложняй себе жизнь. Сатору замер, пытаясь взять свои чувства и эмоции под контроль. Он будет пытаться до тех пор, пока его не вышвырнут за дверь, пока прямо не скажут, что ему здесь не рады. — Ты всегда делал сложное простым, — спокойно ответил он, переводя тему. — Например… игнорировал кое-чей номер телефона. Он бросил эту фразу так легко, будто речь не о нём, а ком-то другом и незнакомом. Сугуру молчал. Сатору не выдержал паузы: — Я ведь сохранил его? Или Мэй стёрла? Голос у него дрогнул, но лишь слегка. Он совсем не злился, просто очень хотелось знать. Однако, вместе с этим Сатору было невыносимо страшно услышать ответ. Готов ли он был к нему? Что если Сугуру скажет, что он ему не нужен? Что тогда ему делать? Но ответа так и нет. Молчание густое и жестокое повисло между ними. Сатору смотрел на него минуту, затем еще пару секунд, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Сугуру продолжал молчать, не отрываясь от планшета. Он явно услышал вопрос, просто не хотел отвечать. Сатору тихо выдохнул. — Понял. Он вновь отвернулся к окну, делая вид, что подобное поведение его нисколько не ранило. На дорогах собирались пробки, люди стояли в очереди за порцией кофе в киоске, а внутри Сатору всё рушилось. — Знаешь, — голос Сатору прозвучал на удивление ровно, почти весело, — если бы сам стёр мой номер, я бы понял. Было бы по-взрослому. Жестоко, но честно. А вот когда за тебя это делает кто-то другой… Он не договорил. Опустил глаза и слабо усмехнулся, будто над собой. — Ну да, зачем тебе такой балласт? Всё логично. Сугуру не шевельнулся. Его взгляд всё так же был устремлён в экран планшета. Он не ответил. Было ли это молчание милосердием или наказанием? Казалось, Сатору был готов к любому ответу, но не к звенящей тишине. Презирал ли Сугуру его настолько, что не удостоился придумать хоть какое-нибудь оправдание? Или, напротив, уважал, что не способен был соврать в лицо? Какой был мотив и почему теперь ещё один вопрос остался без ответа? Если номер удалила действительно Мэй, разве у человека такого масштаба нет возможности достать его контакты ещё раз? Значит он не хотел, ему было всё это в тягость. Сугуру краем глаза видел, как лицо Сатору изменилось, как привычные мягкость и озорство уступили угрюмости, как поза лёгкая и игривая, стала скованной и напряжённой. Уголок губы Сугуру дрогнул, но ни звука, ни жеста не последовало. Только долгий, незаметный взгляд, в котором плескалось непозволительная роскошь — вина. Он вновь сосредоточился на экране, предпочитая спрятаться за цифрами, алгоритмами и порядком, чем разбираться с поведением омеги и своей реакцией на него. Сатору глубоко вдыхает, мгновенно расплываясь в улыбке, он хлопает себя по коленям и с наигранной бодростью говорит: — Ну что ж! Значит, я — тот самый непрошенный гость с утра пораньше. Как в старых мультиках или комиксах, знаешь? Врываются в чужое личное пространство, мешаются, абсолютно всем неудобные, но их терпят за очарование и способности спасти мир. Ну, я попытался спасти хотя бы твой желудок. Он улыбался, лишь слегка, немного по-детски, но улыбка эта выглядела кривой и пластиковой, игрушечной. Сатору делал вид, что ему всё равно, что не ждал никакого ответа, что ему не было до чертиков страшно. Он даже расслабленно откинулся на спинку стула и наигранно закатил глаза: — Боже, удивительно, что ты ещё охрану не позвал. Сугуру, наконец-то, поднял на него взгляд. Долго смотрел, внимательно изучая омегу. Мало что изменилось с тех пор, когда он был ребёнком. Всегда пытался храбриться, показать, что ему нисколько не больно, боялся причинить хоть какое-то неудобство. — Сатору… Он произнёс только имя. Ни упрёка, ни раздражения, только лишь усталость. Однако, была не та усталость, с которой отмахиваешься от надоедливого жужжащего насекомого, что мельтешит где-то рядом, а ты никак не можешь от него избавиться. Это была усталость совсем другого рода, она обладала той странной теплотой и заботой, что сквозила в голосе Сугуру. Сатору даже не сразу понял, почему всего его нутро сжалось так, будто ему дали под дых. Может, причина была в том, как он произнёс его имя, как будто вспомнил, как будто пожалел и приласкал, как будто всё ещё помнил, каким он был тогда, в детстве. — Прости, — прошептал Сатору не глядя. И тут же, нарочито бодро добавил: — Ладно, я пойду. Иначе Тарос меня не простит, небось заждался своего папулю. Сатору встал. Спокойно. Медленно. И в последний раз, ласково и радостно, улыбнулся ему. — Желаю тебе… предсказуемого дня, — сказал он и ушёл. Сугуру не дрогнул, не обернулся, не поднял головы. Не попытался остановить или оправдаться. Он всё так же сидел с ровной спиной и чашкой, что была еще наполовину пустая. Пальцы по-прежнему сильно сжимали планшет, будто он боялся его отпустить и разбить, будто в руках сейчас что-то по-настоящему хрупкое и ценное, незаменимое. Сугуру не читал, все буквы расплывались, а строки плясали перед глазами. Мозг яростно сопротивлялся и отказывался обрабатывать информацию. Так он просидел, может, минут пять. Может, десять, теряясь во времени. Он молчал и пытался вернуться в привычный для него режим. Затем, сдаваясь, медленно отложил планшет. Снял очки. Закрыл глаза и потёр переносицу. Сделал глубокий, долгий вдох, словно хотел задержать в лёгких утренний воздух с кисловатым ароматом обиженного омеги. Вскоре, его пальцы вновь скользнули к интерфейсу ТАРОС. — Тарос, — негромко произнес он. — Да, Сугуру? — отозвался голосовой помощник. — Обнови поведенческую модель. Добавь реакцию… на флирт. — Подтверждаю. Определите желаемый поведенческий протокол. Сугуру помолчал, затем тихо произнес: — Реакция: не равнодушная, не отстранённая, не «по делу». Пусть будет тёплая. — Определение принято. Обновляю модель. Сугуру сжал пальцы в замок, опустив руки на стол. Поза всё еще была идеальной, но в лице что-то едва заметно поменялось. Он не любил перемены, не любил хаос, не любил, когда жизнь нельзя предсказать. Сатору хоть и не понял, но одно лишь его появление здесь пошатнуло идеально выстроенный механизм и привычную рутину. Сугуру посмотрел на кресло, что стояло напротив, где совсем недавно сидел омега. И впервые за долгое время ощутил, как по-настоящему тихо стало в его голове.