На грани

На улице было зябко, даже промозгло. Холод нещадно щипал кожу, а мышцы сводило в судороге. Именно сегодня травмированная лодыжка ныла сильнее всего. Сатору уже и не помнил, когда просыпался в легком, не страдающем теле. Он привык к боли, но отчего-то сегодня было совсем невыносимо терпеть. В кармане спортивных штанов без конца вибрировал телефон — строчила смски мать на взводе. Сатору прекрасно знает чего от него хотят, поэтому теребит в руках окурок и не обращает никакого внимания на непрекращающуюся вибрацию. Она хочет, чтобы он вернулся домой. Позорно, постыдно склонив голову, приполз и осознал, что его родители были правы. Сегодня контракт Сатору был расторгнут, он больше не выступает в театре. Его травма оказалась несовместима с интенсивными тренировками и выступлениями в сезоне. Расстраивало ли то, что его карьере конец? Отнюдь. Он начал танцевать из-за глупой детской влюбленности, тренировался до седьмого пота лишь бы заметили, лишь бы похвалили. Этого так и не случилось. Ни сейчас, ни потом. Вот, что в самом деле его разочаровывало. Значит он был недостаточно упорен, недостаточно талантлив. Ему приходилось много страдать за время обучения в академии, затем в театре. Бесконечные диеты, пережитый кое-как пубертат, от которого бедра и задница росли как на дрожжах. Сатору почти не ел и много тренировался, чтобы его подростковое тело обрело ту самую элегантную хрупкость, к которой стремятся все танцоры. Сейчас ему можно выдохнуть. Больше не придется морить себя голодом, встречать рассветы в залах с зеркалами и упиваться ничтожной надеждой о том, что его любовь однажды окажется взаимной. — Ты так и будешь морозить здесь свой зад? — выглянул на балкон Кенто, отмахиваясь от дыма. Он косится на сигарету в пальцах Годжо и морщит нос. Сатору мягко, устало улыбнулся и вернулся обратно в квартиру, проскальзывая между дверным косяком и Нанами. Тепло приятно окутало его тело, но всё ещё недостаточно, чтобы согреться. Он прошёл на кухню, заварил себе крепкий кофе и уселся за стол. Его лицо было расслабленное, даже в каком-то роде просветленное, будто Сатору вдруг познал катарсис. — Так ты собираешься обратно к родителям? — прямо спросил Кенто. — Будто у меня есть выбор, — вздохнул Сатору, отпивая кофе. — У нас была договорённость: я возвращаюсь сразу же после завершения карьеры. — Да, но… — Я знаю, — перебивает Годжо, нервно поправляя волосы. Его лицо недовольно сморщилось, будто одна лишь мысль о возвращении или возможном невозвращении приносит ему боль. — Я знаю, что я в полной жопе, ладно? Всё это время я пахал как батрак, лишь бы… он заметил, но теперь всё закончилось. Он всё ещё помолвлен, я всё ещё пытаюсь забыть про него, а теперь мне нужно вернуться к родителям. Посещать все эти ужины в поисках хорошей партии. — Я думал, что всё в прошлом… — начинает Кенто. Он не садится за стол, а подходит к окну и задумчиво продолжает, — что ты его уже забыл. У тебя же были парни, да и сейчас вроде… Он окидывает Сатору взглядом, пристально осматривает его покрасневшие от холода ладони, забинтованную ногу в голубом носке, что должно быть адски ныла и глаза, в которых застыла растерянность. — Ну тот, который чуть ли не в любовный приступ впадает стоит тебе только вздохнуть. Сатору расхохотался. Смех его граничил с истерикой. Было что-то болезненное в его движениях, что-то, что выдавало скрытую в душе гниющую, зловонную рану. Кенто со скребущим сочувствием наблюдал за нервным срывом. Когда-то они и правда хорошо ладили, но это было до того, как Сатору уехал покорять театральный мир. В детстве их заставляли общаться, чаще всего они дрались, но в итоге пришли к взаимопониманию и крепкой дружбе. Потом всё изменилось. — Ты шутишь? — сквозь смех выдавил Годжо. Он стукнул в припадке пару раз по больной ноге, а затем зашипев от боли успокоился. — Меня в жизни не интересовали другие мужчины. — Ладно, — Кенто устало потёр ладонями лицо и шумно выдохнул. — Ты не видел его много лет, наверняка, он уже даже не в твоем вкусе. Может, у него даже появились морщины или он облысел. — Не смешно, — в голубых глазах промелькнула сталь, неприсущая им. Несколько веков назад мир изменился: время будто замрело, застыли привычные всем законы жизни и природы. Ничего не осталось прежним. Люди перестали бояться старения и смерти, превратившись в практически бессмертных существ. Не все, конечно, жили вечно, но даже простая семья со средним достатком могла позволить себе заморозить время — остановить процессы старения, которые раньше казались неодолимой силой природы. Генная инженерия сделала гигантский прорыв: сложнейшие, даже в каком-то роде невообразимые, манипуляции с ДНК, введение нанотехнологий в клетки, терапия на уровне генов — всё это стало обыденной рутиной. Крупные исследовательские центры, огромные гранты, больницы на каждом углу. Жить и не чувствовать угасания сил? Не видеть морщин, обвисшую, дряблую кожу в зеркале? Не бояться выпадения волос и зубов? Когда-то это было что-то из жанра фантастики, из мечт самых отважных и смелых писателей и учёных. Если раньше это было привилегией избранных, лучших из лучших, то теперь, когда гены стали «чистыми», превратилось в повседневную реальность для миллионов. Города заполнили люди, которые никогда не будут чувствовать страха смерти от старости. Вечно молодые и красивые — они стали живым олицетворением новой, совсем непохожей на предыдущие, эры. Вместе с вечностью пришли новые вопросы, новые конфликты и тайны, которые скрывали изнанку идеальной жизни, словно тень. Не всех касалось это «совершенство» одинаково. Некоторые уже рождались в новом мире, зная иной только из книг и фильмов. Для них бессмертие было не достижением, а нормой. Одним из них был Сатору. Когда он впервые познакомился с Сугуру, ему было всего пять лет. Он прекрасно помнит тот миг, когда весь его крохотный мир перевернулся. Родители Сатору уделяли ему время, но больше для собственной забавы, будто он был маленькой, красивой куколкой, которую можно потискать и уйти, когда захочется. В детстве он мало разговаривал, почти всегда молчал. Видимо, Сатору и правда чувствовал себя игрушкой, срастаясь с той маской, которую надели на него родители. Наверно, мало кто поверит в то, что такие люди, как его отец и мать, счастливы, когда несчастлив сам Сатору. Шумные, подвижные игры, даже едва слышная музыка и мультики заставляли их тревожиться, а затем сердиться. Когда же тот сидел тихо изучая разного рода литературу, которая, пожалуй, была не предназначена для детского разума, они, напротив, приходили в восторг. И тот горячий темперамент, который был присущ Сатору, по мере взросления угасал, превращая его в послушную, красивую куколку. Странно было и то, что даже когда Сатору выполнял все их прихоти с полным смирением, величайшей покорностью на какую только был способен, его не хвалили. Совсем неважно сколько сил было приложено для маломальского результата. В глазах родителей каждое его достижение было само собой разумеющимся. Он их дитя, их плоть и кровь, их гены. Все его заслуги принадлежали только им. В юношестве, он слишком часто чувствовал себя абсолютной бездарностью, ничтожеством, существом, которое никогда не должно было появляться на этот свет. Но однажды всё изменилось — к ним в дом пришёл он. Сатору прекрасно помнит тот день: как стоял за спиной няни, тревожно сжимая её длинную юбку в маленьких пухлых кулачках. В смущении, он изредка выглядывал из-за складок ткани и с любопытством рассматривал незнакомца, который тихо о чём-то беседовал с его отцом. В памяти отчетливо остались длинные, черные волосы, струящиеся по спине. В тот день они особенно сильно блестели на солнце, которое проникало в гостиную сквозь оконную раму. Сатору тогда показалось, что даже сама природа тянется к нему, ласкает словно заблудшего сына. Он отчетливо помнит приятный, мягкий голос и непонятные взрослые слова, заполнявшие пространство. Сугуру Гето стал появляться в их доме регулярно: пару раз в месяц на протяжении нескольких лет. Сначала он просто вежливо здоровался с Сатору, тот ведь был сыном хозяина дома, но всё же не заострял на нём особого внимания. Но со временем начал задерживаться, оставаться дольше и проводить с ним время. То ли из жалости, то ли из скуки пока ждал его отца. Он всегда смотрел на Сатору тепло и ласково, разговаривал с ним, даже если в ответ чаще звучала тишина. Именно тогда в душе мальчика впервые что-то зацвело: крошечное, едва уловимое, но всё же живое. Это новое, неизведанное чувство смущало, тревожило, но в тоже время притягивало. Он перестал сторониться молодого мужчину, наоборот, искал его взгляд, подставлял румяные щеки под нежную ладонь, словно тянулся к свету, теплу. В их последнюю встречу Сатору что-то рисовал, сидя на полу за кофейным столиком. На фоне шумел телевизор, заполняя тишину в гостиной. Сугуру, как обычно, мягко зашёл в комнату, поздоровался с ним, поинтересовался делами, а после вдруг застыл, уставившись в экран телевизора. Тогда-то Сатору и узнал, что Сугуру очень нравится балет. Его глаза засияли, а с губ то и дело срывались восхищенные комментарии. Годжо в первый и последний раз видел такого Гето. Увлечённого, живого, небрежно счастливого, настоящего. После этого дня Сугуру больше не приходил. А Сатору замолчал окончательно. Он знал, что уходят все. Даже те, кто смотрел с заботой и теплом. Даже тот, кто казалось, увидел и понял его, разрешал шуметь и дергать за волосы. Разрешал быть непоседливым ребенком, коим Сатору в глубине души и являлся. Он не пытался расспрашивать родителей, не задавал вопросов — знал, что всё равно не ответят. Когда всё же решался, то только открывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Ни звука. Ни одного. Лишь тихая, детская, безмолвная боль, грызущая нутро. Для Сугуру это были незначительные несколько лет из его долгой жизни, лишь маленькая глава. Но для Сатору тоже время оказалось весомее — почти половина его детства, целая эпоха. Время, которое стало важной частью его становления как личности. Позже, конечно, его немоту вылечили. Рядом оказался Кенто — сын семьи Нанами. Те были партнёрами родителей и соседями. Дружба была вынужденной, стратегической – Сатору это прекрасно понимал и почти не сопротивлялся. Несмотря на то, что перед родителями они казались лучшими и самими близкими друзьями на свете, они тайком постоянно дрались и обзывались. Конечно, со временем всё стало лучше. Бурный нрав каждого успокоился, а пылкие ссоры превратились в весёлые игры. Со временем, Сатору стал больше времени уделять учёбе, а дружбу отодвинул на задний план. Он записывался на десятки дисциплин, учился почти без сна, будто пытался прожить несколько жизней одновременно. Торопился, будто завтрашний день для него не настанет. Цель была всего одна: вымолить у родителей отдать его в танцы. Разговор был тяжелый. Отец то и дело хмурился, а мать кривила лицо, ведь просился он не на простые танцы, а на балет. Они любили искусство — да, в кругу, к которому принадлежали, это считалось признаком статуса, тонкости, вкуса. Но чтобы их сын пошел совсем далекой от науки дорогой? Нонсенс. Его родителям хотелось совсем другого, ведь мыслили и чувствовали совсем иначе. А он хотел на сцену до безумия. Конечно, не ради славы. Она волновала его в последнюю очередь и только для того, чтобы Сугуру узнал его и ещё хоть раз пришёл на него посмотреть. Чтобы хоть как-то быть ближе к тому, кого потерял. Его родители противились не без причины. Их род, один из старейших и самых влиятельных, эдакая научная элита. Он обладал не только нужным статусом, влиянием, деньгами, но и историей. Не каждая семья может похвастаться подобным. Именно предки Годжо Сатору первыми выявили гены, которые взорвали мировое сообщество. Всё началось с попыток искусственного зачатия — вмешательство в ДНК, генные модификации, удаления одного кода и добавление другого. Попытки создать человека без мутаций. «Дети из пробирок» стали вынужденной мерой в борьбе с репродуктивными проблемами женщин, которые, согласно статистике, встречались у каждой третьей. Конечно, вмешательство в ДНК не прошло бесследно и привело к неожиданным последствиям: человечество разделилось на три касты — альф, омег и бет. Позже, при более детальном и тщательном анализе новых детей, выяснилось, что половые маркеры могут быть доминантными, рецессивными или нейтральными, но предсказать, какой вторичный пол проявится у ребёнка, оказалось невозможным. Искусственно создать нужный тип — тоже. Поэтому родители так сильно не хотели, чтобы тот откланялся от заданного курса. У них были ожидания, а у Сатору — обязательства. Именно поэтому они заключили своего рода сделку, что как только Сатору заканчивает свои «детские шалости и капризы», возвращается домой и работает на благо общества. А именно выходит замуж, плодит потомство, желательно альф, которые продолжат их род и сохранят не только влияние в научной сфере, но и контроль над исследовательскими центрами, медицинскими лаборатории и клиниками. Для самого Сатору, это не казалось ни каторгой, ни мучением. Он знал и прекрасно понимал правила игры. Но перспектива провести всю жизнь, склонившись над бумагами, формулами и пробирками, казалась ему гораздо более невыносимой, чем подчинение его обязательствам как омеги-инкубатора Пусть даже его мужем не станет он. На третьем году обучения в балетной академии, Сатору снова услышал это имя. Гето Сугуру. Помолвлен. В одном предложении. До него дошли именно такие слухи. Сухие, без каких-либо подробностей. Несмотря на то, что доносчиком был Махито, а он любитель деталей, но его источник будто намеренно не желал вдаваться в подробности. Ни его самого, ни его родителей, ни даже кого-то из знакомых на помолвку не пригласили, что было не просто странно — в высших кругах это было почти оскорблением. Так не поступают, это не красиво. Не пригласить на мероприятие подобного масштаба — значит провести границу. Отделить себя от всех остальных, заявить, что этому кругу ты больше не принадлежишь. Сатору отказывался верить в этот абсурд. Помолвка? В их-то время? Серьезно? Гето был всего лишь на парочку — окей, на парочку с хвостиком — десятков лет старше него. Совсем молодой по меркам их касты. Никто так рано не обременяет себя отношениями. Как оказалось, никто, кроме Сугуру Гето. Сатору впервые увидел их вдвоем на благотворительном вечере. Конечно, она была безумно красива. Пышная грудь, округлые бедра и тонкая талия. Серебристые водопады волос струились по спине — блестящие, тяжелые, как шелк. Сатору по сравнению с ней выглядел нелепо. Тот вечер сильно подкосил его самооценку. Тогда он всё ещё был нескладным подростком. Куда же ему тягаться с женщиной, которая явно была уверена и в себе, и в своей красоте? Она прекрасна. Глупо было отрицать. Сатору долго пытался привести себя в чувства. Он тренировался до седьмого пота, до стертых в мясо ступней. Со слезами. С злостью. С отчаянием. Ему так отчаянно хотелось, чтобы Сугуру Гето хоть раз пришёл посмотреть на него. Но до самого конца карьеры Сатору он так и не появился. — Так что там с тем парнем? — повторил вопрос Кенто, опираясь спиной на стену. Его глаза будто разъедали кожу, пытаясь залезть в самое нутро Сатору. — Да какая к чёрту разница? — выдохнул Годжо, напряженно откидываясь на стул. Не скажет же он, что общается с «тем парнем» только по одной причине — стать поближе к Гето. Сатору замолк, обдумывая свои следующие слова. Всего несколько минут назад ему казалось, что он смирился с полным крахом своих надежд и мечтаний. Всё, что окружало его, было выстрадано напрасно. Теперь, в голове лишь звенела мысль о том, что чем скорее он выйдет замуж, тем быстрее сможет освободится от своей первой и единственной любви. — Знаешь…— начал он, нервно сглатывая ком в горле, — я долгое время жил в мучительном ожидании, граничащем с раздирающим душу отчаянием. Мои обещания самому себе теперь и правда выглядят как детские игры. Сатору крепко обхватил себя руками, изредка поглаживая плечи ладонями. Ему это помогало успокоиться, пожалеть себя и своё израненное сердце. В уголках его глаз копились слёзы, норовившие соскользнуть по щекам. Кенто отвернулся, не в силах наблюдать за страданиями Сатору. Он не знал как ему помочь. Сам Нанами хоть и был доминантным альфой, но крайне редко пересекался с Сугуру, поэтому и знал о нём непозволительно мало. Да и разнюхай он что, как бы это помогло Сатору? Дал бы пару советов как заставить Гето бросить свою омегу? Не стал бы Кенто этого делать, даже если бы сам Сатору ползал у него в ногах. Это вопрос принципов и морали. Если Сугуру способен в один день разорвать помолвку ради другой омеги, значит он и волоса Годжо не стоит. — Перестань распускать свои феромоны, — скукожился Нанами, зажимая нос пальцами. — Когда ты ревешь, твой запах становится невыносимым. —Заткнись, — хихикнул Сатору, хлюпая носом. — Кенто, — его голос в миг снова стал серьезным, — я знаю, что мои родители меня не послушают, но если… если вдруг что-то с женитьбой пойдёт не так… Можем ли мы заключить договорной брак? Нанами поперхнулся собственной слюной. Ему хотелось переспросить, потому что казалось, будто его мозг утратил способность правильно обрабатывать информацию. Но только стоило Кенто поднять свой взгляд, как сразу же все вопросы отпали. Ему не послышалось и Сатору не шутил. — Я…— растерянно начинает Нанами. — Я знаю. Знаю, что прошу о многом, — сглатывает Годжо, а затем облизывает губы. В глазах плескалось отчаяние и безумие. — Прошу о времени, которое ты мог бы посвятить поиску своей омеги. Прошу тебя, Кенто. Ты будешь свободен в своих похождениях, я никогда ни о чём не спрошу. Нанами глубоко вздыхает, пытаясь вспомнить всегда ли был таким Сатору. Был ли хоть один момент, когда тот жил только для себя, а не ради исполнения чьих-то мечт и желаний. Был ли он свободен? Взглянув ещё раз на своего друга, ему почудилась призрачная удавка на шее. Когда его настигло понимание всей ситуации, Кенто устало прикрыл глаза. Никогда Годжо Сатору не был свободен, никогда не принадлежал самому себе. В детстве ему диктовали правила родители, позже, одурманенный первой любовью, он занялся тем, что никогда прежде его по истине не интересовало. Знал ли он себя? От чего в нём живёт эта безумная, прогнившая любовь к совершенно незнакомому человеку? Как бы Кенто хотелось, чтобы Сугуру оказался ужасным гадом, мерзким, гадким слизняком! Чтобы одержимость друга прошла, чтобы он успокоился и перестал терзаться. — Сатору, — Нанами подошел и сел к нему в ноги. Он крепко сжал холодные костлявые руки Годжо, заставляя того опустить свой взгляд на него. — Ты слишком сильно переживаешь о том, чего ещё не произошло. Многие альфы сейчас не ищут себе омег. Поиск подходящей партии будет затруднительным, поэтому займись пока собственным исцелением. Сатору молча кивнул. С его глаз крупными каплями стекали слёзы. Он и сам понимал насколько сильно разбит. Ему ужасно жаль, что столько лет он потратил впустую, что не достиг совершенства, раз Сугуру не пришёл. Сатору в последний раз сжал теплые руки Кенто, мягко улыбнулся, несмотря на стекающие слёзы. Его горе в этот раз было тихим. — Я устал. Завтра поеду к родителям, так что… — из дрожащих губ мягко вылетают слова. Сатору встал из-за стола и поставил кружку в посудомойку, не поворачиваясь назад. — Да, конечно, — засобирался Кенто. — Если тебе что-то понадобится, пожалуйста, звони. Что угодно, Сатору. Годжо кивнул, так и не оборачиваясь. Он слышит шуршание в коридоре, а затем щелчок дверного замка. Остаток вечера он проводит лежа на кровати, ворочаясь из стороны в сторону. Мысли, что роем жужжали в голове, не давали уснуть. А так хотелось забыться. Притвориться, что ничего не было, что его самого не существует. Сможет ли когда-нибудь человечество изобрести лекарство от любви? Исцеляющую душу и сердце так же, как оно делает с телом. Забудь его. Задуши эту любовь и забудь его навсегда. Сможет ли он взаправду остановиться, когда выйдет замуж? Когда Сугуру женится? Или он, как пёс, так и будет сидеть в ожидании одного лишь взгляда, обращенного на него? Жалкий. В голове мелькали воспоминания из детства. Сатору ощущал фантомную теплоту рук Сугуру на своей голове, которые с нежностью приглаживали его торчащие в разные стороны волосы. Как бы ему хотелось, чтобы время тогда замерло, остановило свой быстрый бег. Исполнись это его желание, он бы больше ни о чем не просил. С каждой секундой, проведенной в лихорадочных образах из детства, что так бережно хранил в памяти, Сатору тлел. Тлел от призрачного тепла, которое становится всё холоднее с каждым прожитым годом. Сугуру привязал его к себе лаской, заботой, вниманием, а затем исчез, будто его никогда и не было; будто никогда не вытирал слёзы с розовых щек Сатору; будто никогда не говорил держаться изо всех сил и стараться стать сильнее каждый день. Понимал ли Сугуру что он сделал для маленького человека, который не знал ни искренней ласки, ни проявлений любви? Понимали ли, что навсегда оставит неизгладимый след в душе Сатору? Или он был наивен и глуп, не рассчитывая на губительную привязанность? Как мог он так просто оставить его? Сатору не знал ответ, но до последнего хотел верить, что Сугуру хоть иногда вспоминает о маленьком ребёнке, которому показал весну посреди холодной зимы.