На грани

Переезд был быстрым. Слишком быстрым. Даже чересчур. Сатору не успел ни испугаться, ни собраться с остатками моральных сил. Гораздо дольше он готовился к встрече с родителями. Долго смотрел на себя в зеркало, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца. Выходило из рук вон плохо. Потные ладони, подрагивающие кончики пальцев и без конца ноющая нога. Он не понимал откуда взялась эта тревога, у которой не было ни начала, ни конца. Запах родительского дома, тихая поступь прислуги, гул очистителей воздуха и приятный запах домашней еды. Всё вокруг было таким же. Ничего не изменилось, хотя он съехал от родителей пятнадцать лет назад. Мебель на прежнем месте, даже цвет обивки дивана в гостиной не изменился от солнечных лучей, что падали на него сквозь оконную раму. Единственное, что выглядело совсем по-другому — его комната. Там не осталось ничего. Ни бумажных книг, ни одежды, ни даже той старой коробки с барахлом, в которой он хранил свои первые билеты на балет. Все его старые вещи отправились на переработку, не осталось ничего прежнего, даже полки в гардеробной заменили. В комнате, в которой он вырос, теперь он ощущал себя чужеродным предметом, который никак не вписывался в интерьер. Наверно, так даже лучше. Сатору всё равно планировал заняться собственной головой, в которой без остановки жужжали навязчивые мысли, разъедая его спокойствие. Он планировал расчистить всё, выбросить, переписать и начать заново. Но воспоминания оказались хитрее и проворнее. С переездом всё стало только хуже. Пока он распаковывал свой чемодан, они заполняли комнату. Вставали в углах, прятались под столом и кроватью. Наблюдали за ним, когда он проходил по коридору, — там, где Сугуру когда-то поймал его, когда он прятался, затаив дыхание. Он всегда находил его. Всегда. В попытках сбежать от воспоминаний, Сатору вернулся в комнату и прикрыл глаза. Внутри, где-то глубоко в груди, запульсировала боль. Она была не связана ни с ногой, ни с ужасной усталостью. Он ни черта сегодня не сделал — просто перевёз себя из одной клетки в другую, но сил почти не осталось. Всё, чего ему хотелось — лечь спать. Уснуть и проснуться где-нибудь в другом месте. Главное — не здесь. Удивительно, что родителей не оказалось дома во время его переезда. Сатору рассчитывал как можно скорее отвязаться от них, быстро поздороваться и разойтись. Однако, вместо этого, ему пришлось сидеть в комнате, что больше ему не принадлежала, в мучительном ожидании. Мысли крутились в голове, не замолкая. Неизвестность его пугала. Договорились ли они уже о свидании с кем-то? Если да, то с кем? Когда? Как часто им придется видеться? Сколько ещё до этого момента, когда его, словно ненужную игрушку, передадут в чужие руки? В дверь комнаты постучали. Сердце Сатору пропустило удар. Его взгляд метнулся на наручные часы — половина шестого. Неужели он так долго сидел на месте, погруженный в свои мысли? — Молодой господин, родители ожидают Вас в столовой, — послышалось за дверью. Сатору ещё раз взглянул на себя в зеркало, посчитал до десяти, пытаясь привести себя в чувства, и только после этого вышел из комнаты. По дороге в столовую, он пытался держать свои мысли под контролем, чтобы ни одна из них не смогла прорваться, погружая его в ещё более уязвимое расположение духа. Ему и без этого сейчас сложно. Предыдущий жизненный этап закончился, а это значит, что придется начинать всё с самого начала. Сатору просчитался. В его юной, невинной голове, были фантазии о том, что к его нынешнему возрасту Сугуру уже будет безумно влюблен в него. Этого, очевидно, не случилось. Всё, на что был расчет, полетело в тартарары. За все ошибки нужно платить, он это знал как никто другой. Войдя в столовую, Сатору вежливо поклонился и сел за стол. Родители подозрительно долго молчали, внимательно рассматривая его. От их пристальных взглядов ему стало не по себе. Перед тем, как выйти из комнаты, он удостоверился, что ни один волос не выбивается из общей копны, а одежда — чистая и выглаженная. К чему было это пристальное внимание? — Что-то не так? — осмелился он спросить, расстилая салфетку на ноги. Сатору отчаянно не хотел поднимать взгляд и встречаться глазами с родителями, но он пересилил себя. Мать — Кимико Годжо — ничуть не изменилась: всё такая же стройная, с выразительными голубыми глазами. Отец — Хитоши Годжо— напротив, слегка набрал в весе, что придало его лицу более здоровый вид. — Ты ужасно худой, — наконец произнесла мать. Голос ее звучал нарочито пискляво, с едва уловимой лаской, будто она говорила с больным котёнком. Но её неодобрение и фальшь выдал едва заметно дернувшийся уголок губ, который она тут же спрятала в бокале вина. — Совсем уже исчез, Сатору. — Я прима, — возразил он, беря в руки приборы, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Это часть меня. Моей профессии. — Профессии, — с насмешкой повторил отец, вытягивая гласные. Он с мерзким скрипом нарочно медленно разрезал сочный кусок мяса. От противного звука Сатору поморщился. В глазах Хитоши плескалось ехидство. Он переглянулся с Кимико, а затем продолжил: — Как мило. Теперь давай серьезно. Твоя нынешняя профессия — хороший омега, верный будущему мужу. Ешь больше и станешь, наконец, похожим на человека. — Может хоть тогда кто-нибудь из альф на тебя посмотрит, — добавила Кимико, разглядывая вино в бокале. Сатору поджал губы, пытаясь сдержать внутренний порыв. Ему так отчаянно хотелось уйти, спрятаться в своей комнате и просто заснуть. Он знал, что его родители будут поднимать тему его веса, но… всё равно не смог к этому подготовиться. Каждый раз — как по новой. — Не волнуйтесь. Если кому-то не угодит моя внешность, вполне вероятно угодит ваш толстый кошелек, — не сдержался Сатору, прячась за язвительным тоном и улыбкой. Неожиданно для него, мать расхохоталась. Да так громко и заливисто, что он на секунду подумал, будто у неё случился нервный припадок. Смех был пронзительным, безжизненным, и глаза при этом оставались удивительно пустыми. Раньше он безошибочно предугадывал любые изменения в ее настроении лишь по одному взгляду, знал, какие подобрать слова, чтобы успокоить её горячий нрав, но сейчас он с неспокойным сердцем тщетно старался понять, что именно так её рассмешило. Отцу же, казалось, совершенно не было никакого дела ни до самого Сатору, ни до его обезумевшей жены. В это время он мягко улыбался и уплетал еду — Как верно ты подметил, — выговорила мать сквозь смех. Она тяжело дышала, утирая салфеткой выступившие слёзы. Сердце Сатору так и не успокоилось к концу этой безумной истерики: слишком уж хорошо он знал Кимико и то, как быстро меняется её настроение. — Наконец, в тебе слышен Годжо. Сатору не ответил. Он опустил взгляд на свою тарелку. Еда, которая минутами ранее казалась ему аппетитной, теперь отчего-то выглядела отвратительной. — Но всё же тебе придётся поднабрать, — мягко сказала Кимико, заглядывая ему в глаза. — Если ты хочешь выносить. Ты же понимаешь это, правда? — Она наклонилась к нему ещё ближе. — Будь послушным и хорошим мальчиком. Доешь. Всё. Он сжал челюсть, чувствуя, как подступает тошнота — медленно, вязко. Руки задрожали ещё сильнее, чем прежде. Поднеся к губам первый кусок мяса, Сатору задержал дыхание, и только после этого медленно и осторожно прожевал его, словно во рту у него была не еда от прекрасного повара, а слизни. Он сделал вид, что наслаждается вкусом, но мясо обжигало — не температурой, а тошнотворной смесью жира, крови и приторных специй, что напоминали мерзкий запах гноя. — Боюсь, если наберу, то не только мой рост станет проблемой при выборе партнера, — уцепился Сатору. Он знал, что альфы хотят казаться гораздо крупнее своих омег, мало кто выберет себе дылду в одной весовой категории с ним. — Бред, — вздохнула мать, покачав головой. Лицо её выражало такую степень возмущения, словно он был несмышленым ребенком. — Альфа, которому важен лишь рост, вовсе не альфа, а невоспитанный дикий щенок, считай, что мусор. — Другими словами: большинство альф должны сейчас покоиться на свалке, а не выбирать омегу. Отец перестал жевать и пристально, почти оскорбленно посмотрел на него. — Ты забыл кто ты такой? — он до побелевших костяшек сжал в руках приборы. — Чья кровь течет в твоих венах? — Ну всё-всё, — ласково похлопала Кимико руку Хитоши, расслабляя его пальцы. — А ты давай, ешь. С отвращением Сатору продолжал жевать мясо. Ни специи, ни точная механическая прожарка не перебивали тошнотворный привкус крови. Чем дольше он сидел за столом, тем сильнее ему казалось, что от нервов его вывернет прямо в свою же тарелку. А родители между тем увлечённо обсуждали благотворительный вечер, не замечая, как он зеленеет от перенапряжения. Сатору отодвинул тарелку и встал, стараясь не привлекать внимания. Он прижал салфетку к губам, в попытках остановить подступившую к горлу желчь. — Куда это ты? — поинтересовалась мать, удивленно приподняв брови. — Я поел. Приятного вечера. Он только развернулся, чтобы уйти, как твердый голос отца пригвоздил его к полу: — Сядь на место. Мы не закончили. Сатору послушно опустился на стул. Несмотря на плотно сомкнутые губы, в попытках сдержать тошноту, его лицо оставалось безжизненным и безучастным. Отчего-то, чего сам Сатору не понимал, он не мог ослушаться и уйти. Было ли это проявлением его любви к родителям? Если да, то почему всё его нутро стремилось сбежать? Он положил руки на колени и повернулся лицом к матери, пытаясь понять, чего они от него хотят. Но вопреки ожиданиям, заговорил отец — тот, кто всегда уклонялся от разговоров, предоставляя это Кимико. — На следующей неделе — благотворительный вечер, — сказал он, вытирая блестящие от жира губы салфеткой. Отбросив испачканную ткань в сторону, он пронзил взглядом сына. — К этому времени приведи себя в порядок. Сатору хотел спросить, что именно тот имеет ввиду, но вовремя остановился и закрыл рот. Он знал. Всё знал. Но ему нет никакого дела до ожиданий отца или матери. По крайней мере, ему так думалось. В действительности, он отчаянно нуждался хоть в чьем-то одобрении. Никому никогда не было никакого дела до Сатору Годжо. Пусть он трижды доминантный, но он всё ещё омега; красивый, но чересчур высокий; усердный, но не талантливый. И всегда это было одно маленькое «но», которое выворачивало его душу, оставляло на ней маленькие царапины как от листа бумаги. — Разумеется, — Сатору опустил взгляд, в попытке изобразить безразличие, но его губы скривились в легкой, едва заметной язвительной усмешке. — Что-то ещё? В ответ отец махнул ему в сторону двери, наконец, отпуская его. Хотелось бы ему сейчас рвануть из столовой без оглядки, несмотря на больную ногу. Он даже прихрамывая бы побежал. Но вместо этого Сатору медленно развернулся и вышел из столовой, как воспитанный сын хороших родителей. Было у него тревожное ощущение того, что они вовсе перестали быть семьей. Ничего вокруг не изменилось, но изменился он сам, глубоко внутри. Столько всего пришлось пережить и вынести, что с трудом удавалось сдерживать слёзы. После его первого бунта против родителей, он, сцепив зубы, старался изо всех сил оправдать перед ними свой поступок — свою первую просьбу. Желал, чтобы они не сердились на него за отклонения от семейного курса. Место в академии, а затем и в театре он выгрызал, заточив свои зубы в острые клыки, — лишь бы не просить их ещё об одном одолжении, лишь бы не увидеть в их взгляде презрение. Каждая капля пота, слёз и крови заставляла его всё больше уверяться в том, как судьба несправедлива. Несмотря на положение в обществе, богатство родителей, ему ничего не давалось просто. Балет отторгал его как инородное тело, поэтому он трудился в сотни раз усерднее других; терпел смешки, глупые слухи о несуществующем спонсоре, который якобы проталкивал его на сцену, стекла в пуантах и испорченную форму. Его тело изначально не соответствовало ни одному балетному стандарту — естественно, его соперники и соперницы взбунтовались. Гадкий утёнок среди нежных лебедей. Знали ли об этом его родители? Интересовало ли? Сатору тихо усмехнулся, потому что уже знал ответ. Конечно, нет. Ненужный, брошенный ребенок. Родись вместо него кто-то другой, были бы они счастливы? Если бы он в действительности ненавидел или презирал своих отца и мать; если бы он в самом деле не ощущал ни капли тех чувств, которые ощущает каждый ребенок своих родителей, смог бы тогда освободиться от гнетущей, тяжелой ноши? Перестал бы ощущать себя, как на плахе, в мучениях ожидая лезвия на собственной шее? Несмотря на то, что он прекрасно знал повадки своей матери, отвратительное, мерзкое чувство страха и непрекращающиеся собственные мольбы в голове никогда не покидали его. Сатору постоянно завидовали, тут и там называли его счастливчиком. Он же в это время с интересом разглядывал других людей, не обремененных чужими ожиданиями и вечным мучительным страхом. Они казались ему гораздо более удачливыми, чем он сам. Были бы они счастливы, заняв его место? Ведь чувствует себя Сатору дворовым псом, которого пожалели богатые люди и привели домой. Собаку они не хотели, лишь из глупого душевного порыва не смогли пройти мимо, а теперь животное страдает и мучается, как в аду. Сатору дошел до своей комнаты, он в тихой ярости хлопнул дверью, пытаясь как можно скорее оградиться от внешнего мира, будто бы не сделай он этого побыстрее, его обязательно затянуло обратно. В мир, который он презирал, который был ему противен и не нужен. В комнате было темно, только теплый свет фонарей едва пробивался сквозь плотные шторы, отбрасывая на пол мягкие тени. Кое-как скинув душащие его вещи, Сатору упал на кровать, в блаженстве закрывая глаза. Сон — единственное место, которое дарило покой. Ему хотелось остаться там навсегда, лишь бы больше не влачить своё жалкое существование. Всё его тело нуждалось в отдыхе, который не наступал. Слова родителей эхом звучали в голове. «Приведи себя в порядок». Фраза, брошенная невзначай, казалась обыденной, но чересчур болезненной и обидной. Разве хоть когда-то Сатору не был идеальным? Разве его усилий мало? Мерзкое, липкой чувство душащей несправедливости окутало его. Почему всегда так? Почему что бы он не делал, этого всегда будет недостаточно? Сугуру никогда не пытался его изменить, всегда принимал его таким, какой он есть. Он просто был рядом. Но теперь даже эти прошлые минуты счастья причиняли Сатору невыносимые страдания, заставляя умирать от жажды любви и принятия, которую ему лишь однажды дали попробовать на вкус. Эти моменты казались ему недосягаемыми, будто бы они случились не с ним, а с кем-то другим. Сколько ещё Сатору должен вытерпеть, прежде чем обретет своё счастье здесь, в реальном мире? Даже не счастье, покой. Он всегда стремился к чему-то, теперь же жизнь дарила ему передышку, давала возможность остановиться и оглядеться вокруг. За собственными беспощадными стремлениями и ненасытными амбициями, Сатору не замечал, как время утекало сквозь пальцы. Ему казалось, что остановись он на секунду, всё вокруг тут же рухнет. Несмотря на это, главная цель была не достигнута. Сугуру говорил ему: «Будь терпелив и будет так, как ты захочешь». Разве Сатору был нетерпелив? Он долго и упорно мучался, принёс себя в жертву любви, но оказалось, что и её было ничтожно мало.