На грани

Спустя пару дней, Сатору выполз из своей кровати. Наспех приняв душ, он накинул на себя серую толстовку, зашнуровал кроссовки и вышел на улицу. Ему стоило чаще разминать ногу, чтобы процесс заживления пошел быстрее. После долгого неподвижного лежания, даже короткая лестница, что вела к выходу с придомового участка, казалась непреодолимым испытанием. Каждый шаг отзывался тупой болью в ноге, а скрипящая на плитке подошва эхом отдавался в ушах. Сатору прикурил сигарету, наслаждаясь горьким привкусом дыма во рту. Натянув капюшон посильнее на лицо, он побрел вдоль дороги. Холодный утренний воздух щипал нежную кожу на щеках, но Сатору не обращал на это никакого внимания, предпочитая эту свежесть душной атмосфере дома. Он помнил, что, если дойти почти до конца улицы, там будет парк с большим прудом. Будучи ребенком, его туда часто водила няня. Наверно, будь у него сейчас щенок, он бы тоже гулял там с ним. Несмотря на близость к воде и густое озеленение, он не помнил, чтобы там были насекомые. Прекрасное место, чтобы отдохнуть душой и телом. Возможно, когда его нога восстановится, он сможет упражняться на зелёной траве. Только бы до того момента его не успели выдать замуж. Время поджимало. Если в ближайшие пару лет он не найдет пару, ему придется пройти тест на генетическую совместимость и тогда уже государство определит ему подходящего партнера. Родители никогда в жизни не допустят такого расклада. Несмотря на всё своё влияние, они не смогут отказать законникам. Никто не хочет портить отношения с теми, от кого зависит твой бизнес. Даже ради собственного сына. Перед лицом тех, кто сильнее, кто обладает большей властью и могуществом, людям свойственно забывать даже про свои родственные связи. Кто-то говорит, что кровь гуще воды, что ради семьи люди готовы умереть. Однако, Сатору знал, что он с родителями, как вода и масло. Совершенно непохожие, почти чужие друг другу люди. И осознавать это было нисколько не больно — наоборот, в этой отстранённости между ними он чувствовал утешительное облегчение. От этой мысли ему было спокойнее. Доковыляв до парка, Сатору, тяжко дыша, устало плюхнулся на лавку напротив пруда. Он с тихим шипением массировал ноющую от нагрузки лодыжку. Светлые, почти прозрачно-белые нестриженые волосы то и дело лезли в глаза, неопрятно прикрывая уши. Где-то вдалеке едва слышался приглушенный шум машин., напоминающий о мире, от которого он норовил скрыться. Закончив с массажем, Сатору снова закурил. Он потер опухшее от длительного сна лицо, затем устало откинул голову наверх, рассматривая ясное небо. С мрачной суровостью смотрел на то, что видел слишком много раз, чтобы оно в действительности его заинтересовало. Он смутно помнил, что ощущал, когда был здесь ребенком и смотрел на тоже самое небо. Сейчас Сатору совсем другой, мысли и чувства у него сильно изменились под тяжестью подростковой жизни, а затем и под почти свободной, полной надежд, юношеской. Сквозь кромки деревьев прорывались приятные, едва теплые лучи солнца. Весна пришла слишком быстро в этом году. Снег уже сошел, а на деревьях появлялись первые крохотные листочки. Вокруг всё пахло влажной, напитанной почвой. По яркому голубому небу летали птицы. Сатору в печали рассматривал жизнь, которая ему казалась несправедливо далёкой. Вот ведь, протяни руку, вглядись получше и тебя тоже непременно заразит радость существования. Однако, сколько бы он не смотрел, сколько бы не вдыхал воздуха, трепета в его душе не появлялось. Сатору вспомнил как в детстве ему казались деревья и озеро невероятно огромными, а яркие краски и свежий воздух дурманили голову. Молодая трава приятно ласкала его голые лодыжки, дорожки в тени были длинными и пугали своей загадочностью, а люди, бродившие по ним, мрачноватыми, но красивыми. Он помнил их богатую, но сдержанную одежду. Приятный смех, который звучал ото всюду. Сейчас же, осматриваясь вокруг, ни деревья, ни озеро не казались ему ни большими, ни величественными. Тропинки на самом деле были короткими, а люди, громко смеющиеся в округе, были невоспитанными и только раздражали его слух. Не было ничего примечательного, заслуживающего его внимания. То ли Сатору душевно превратился в старого, недовольного старика, которого больше ничего не удивляет и даже не делает сколько-нибудь счастливым, то ли всё и взаправду обрело серый цвет с горьким послевкусием ностальгии. Изредка Сатору поднимался и ковылял вокруг пруда, вслушиваясь в мелодичное пение птиц, затем снова садился и смотрел на небо. Он всё пытался уловить то едва ощутимое чувство жизни, которое было утрачено. Ему ведь и самому надоело ощущать тревогу, а затем, настолько измученный, чувствовать только звенящую пустоту внутри. Сатору хотел, как и все остальные, быть счастливым. Это желание было настолько сильным, что терпения почти не осталось, а злость только росла. В этом замкнутом круге он бегал, словно белка в колесе — не сдвигаясь с места. Это сводило его с ума. Казалось, что каждый новый день повторяет предыдущий, и сколько усилий он бы не прилагал, что бы он не делал, его путь оставался неизменным. В конечном итоге, безумное желание освободиться от собственных навязчивых мыслей и стать счастливым, никуда не уходило. Удивительно, что именно сегодня, впервые за долгое время, в его голове была блаженная тишина. Никакие мысли не тревожили его, даже про Сугуру он ни разу не вспомнил. Сатору не стал счастливее или свободнее за те пару дней, что он провел, прячась от остального мира, под одеялом. Нет. Скорее, он настолько довел сам себя, что его мозг перешёл в «спящий режим», чтобы восстановить ресурсы и чуть позже с новыми «силами» терзать его сердце. В этой умиротворяющей тишине, что нарушалась лишь легким шорохом мыслей, рука машинально, по привычке, потянулась в карман. Сатору достал телефон. В заблокированном экране отражалось его лицо, слегка порозовевшее от ветра. Он поправил волосы, а затем снял телефон с авиа-режима. Посыпались сообщения от оператора о пропущенных звонках и оставленных голосовых сообщениях. Сатору с тяжестью вдохнул, пару раз пальцем дотронулся до экрана и приложил телефон к уху. Он до последнего надеялся, что по ту сторону ему никто не ответит, но увы, его надежда не оправдалась. Спустя всего пару гудков послышалось шебаршение, а затем и встревоженный, визжащий голос, схожий со звуком неумелой игры на скрипке: — Где ты был, Сатору?! — затараторил мужчина. — Я уже подумал, что с тобой что-то случилось! Сатору стиснул зубы, но голос его прозвучал сладко и игриво: — Во-первых, — он нарочито медленно выдохнул, — не называй меня так. Во-вторых, разве мог я оставить своего щенка без внимания? Губы сами собой скривились в отвращении. От собственных слов его чуть не вырвало, однако он тут же заставил себя улыбнуться. — Ты сделал то, о чём я тебя просил? — Это было почти невозможно! — в трубке послышалось тяжелое, натужное дыхание, — Твой щеночек постарался... Ты же хорошо меня отблагодаришь? Сатору едва не раздавил телефон в руке. Но вместо гнева его вдруг пронзило острое, почти сладкое возбуждение — потому что он понял. Ключи. Теперь у него есть ключи. — Молодец, — прошептал он, и на этот раз в голосе не было фальши. Губы растянулись в настоящей улыбке, хищной и ликующей. — Такой хороший мальчик…Я отблагодарю своего пёсика сразу же, как проверю ключики. Отдашь мне их на благотворительном вечере. Сатору не стал дожидаться ответа и сбросил вызов. Щеночек — это сын председателя компании «Сентиум», которая пыталась заниматься разработкой искусственного интеллекта. Одно время они пытались продвигать свой ИИ для умного дома, но так и не смогли конкурировать с компанией Сугуру, которая что тогда, что сейчас занимала лидирующие позиции. Несмотря на то, что разработка «Сентиума» не окупилась и не смогла продвинуться на рынке, председатель так и не отозвал своих людей из компании Гето. Они по сей день шпионят и докладывают о всех нововведениях. С щеночком они познакомились на одном из его выступлений в национальном театре. Сатору в тот вечер едва сдерживался, чтобы не послать сумасшедшего извращенца. Однако, когда он узнал, что его кисть при знакомстве слюнявил Тагава Арата, сын Тагавы Дэйчи, он, скрежеща зубами, написал по номеру с всученной ему визитки. И вот уже полгода ему приходится терпеть извращенца-щенка, которому до безумия нравится пэт-плей и собачий корм. Как только Сатору получит ключи доступа, он заблокирует этот номер раз и навсегда. Сатору ещё долгое время сидел, словно в прострации, обдумывая предстающую встречу. Получив желаемое, он ощутил слабое возбуждение, которое сам же и задавил мыслями о том, что безмозглый щенок мог просто обмануть его и стоит сначала всё тщательно проверить. Когда стало вечереть, Сатору заметил, что люди то и дело с подозрением поглядывали на него — и, прихрамывая, поковылял обратно домой. Несмотря на легкую усталость и усилившуюся боль в лодыжке, ему было совсем не тяжело, наоборот Сатору казалось, что он не идет, а плывет. Настолько его настроение было мирным. Добравшись до дома, он заметил машину на парковке, которая не принадлежала ни его родителям, ни кому-то из прислуги. Сатору в последний раз затянулся сигаретой, потушил её о подошву кроссовок и зашел в дом. В нос сразу же забился терпкий запах лаванды и кедра. Аромат был плотным и тяжелым, обладатель таких феромонов наверняка очень доминантный не только по вторичному полу, но и по характеру. Сатору уже ощущал этот запах прежде. Тогда его жизнь второй раз разделилась на «до» и «после». Его тело отозвалось быстрее разума: руки затряслись, ладони вспотели, в легких перестало хватать воздуха. Каждый нерв, всё в его организме кричало о надвигающейся катастрофе. Знакомый страх, даже ужас пронзил его. Ему хотелось прикрыть нос рукой, сбежать, спрятаться. Но вместо этого ноги сами понесли его в столовую, чтобы убедиться в своих догадках — или опровергнуть их. Сатору было плевать, что он в пижамных штанах, огромной серой толстовке и растрепанными волосами. Он должен был узнать. И он узнал. Впервые в жизни ему действительно хотелось ошибаться, но он оказался прав. За столом сидела его мать, которая любезно подливала чай женщине, которую Сатору мечтал вычеркнуть из памяти. Женщине, ставшей невестой Сугуру Гето. Весь его мир сжался до точки. Воздух вылетел из легких, будто кто-то ударил его под дых. В ушах звенело. Пол под ногами стал зыбкими, плывучим. Казалось, будто Сатору падает, но он крепко стоял на ногах. Вся боль, когда он увидел её впервые на благотворительном вечере вернулась, будто бы это произошло вчера. Его разум переполняла растерянность. Женщина с годами стала ещё красивее, чем была. Хитрый лисий взгляд темных, пронзительных глаз; легкая, еле заметная улыбка; белоснежные, почти как у самого Сатору, волосы, заплетенные в толстую косу. Она настолько естественно смотрелась в его доме, что на миг он даже ощутил себя в гостях. Сердце Сатору забилось в агонии, оно сгорало от гнева, зависти и нестерпимой боли. Хотелось бы ему хладнокровно высказать ей в лицо что-нибудь мерзкое, гадкое, чтобы она отмыться не смогла даже под самым сильным напором воды. Может тогда бы его гнев, злость и обида на всю свою жизнь утихли. Он молчал, как партизан. — А ты должно быть… — начала женщина, а затем в напускной растерянности повернулась к матери Сатору, чтобы та официально представила их. Кимико поджала губы, она всем видом подавала ему сигналы, чтобы тот отправился к себе в комнату и не выходил оттуда. Ей явно пришлось не по вкусу ни его вид, ни сильный запах только что выкуренной сигареты. Сатору же, не дожидаясь, пока его мать представит их друг другу, сделал это сам. Он подошёл к столу и в вежливом поклоне произнёс: — Годжо Сатору. Женщина ахнула и тихо засмеялась в ответ. Она вновь повернулась к Кимико, трепетно хватая её за руку. — Какой у тебя чудесный сын вырос! Кто бы только мог подумать! — затем она снова повернулась к Сатору. Она внимательно осмотрела его, не показывая ни отвращения, ни какой-либо искренней симпатии. — Можешь называть меня Мэй. Сатору ещё раз вежливо поклонился, а затем сел за стол. Прислуга поставила перед ним чашку с горячим чаем и тарелку с десертом. Есть совсем не хотелось несмотря на то, что он сегодня не съел ни крошки. Даже наоборот, ему казалось, что его вывернет сразу же как только он откроет рот. — Дорогой, — мягко, на грани ласки, начала Кимико, напряженно корча несвойственную ей гримасу заботы. В её глазах читалось явное неодобрение, даже едва сдерживаемый гнев. Однако, Сатору и сам был на грани, поэтому от недовольства матери отмахнулся, как от назойливой мухи, — ты разве не хотел сегодня лечь пораньше? Сатору в понимании кивнул, будто и впрямь именно это он планировал, но всё же возразил, натужно улыбаясь: — Обязательно, но у нас ведь гостья. Невежливо оставлять её без внимания. Так ведь, Мэй? Мать повторила его совершенно неестественную улыбку и отвернулась. Сатору и правда не мог понять как в таком лживом обществе все друг с другом сосуществуют. Ему ведь и самому приходилось участвовать: лгать, скрывать, недоговаривать. Интересно, были ли у его матери друзья, которые знают о ней больше, чем все остальные? Или она живёт в полном одиночестве, где никто не знает ни её саму, ни её настоящих мыслей и желаний? На секунду Сатору даже ощутил тонкую родственную связь с ней, ведь и сам ощущал это бесконечное одиночество вокруг себя. Если кто-то и знал его секреты, желания, помыслы, то совсем не понимал. — Конечно, — мягко улыбнулась Мэй, делая глоток чая. Она провела рукой по скатерти, разглаживая невидимые складки. — Кимико, на чём мы остановились? Они мило продолжили беседу между собой, в которую Сатору особо не вслушивался. Он пристально разглядывал Мэй. От него не ускользнули ни один взмах светлых ресниц, ни одно еле уловимое движение лица. Чем дольше он смотрел на неё, тем больше понимал как сильно внешне они схожи. От этого в нём закипал гнев и жгучая зависть. Ему хотелось воткнуть в её шею десертную вилку. Возможно, не раз и не два. Он представлял кровь, которая фонтаном брызнула бы в разные стороны, разукрасила бы его лицо ядовитыми красными узорами и с бульканьем вырывалась бы из её глотки. От реалистичных видений желчь подступила к горлу. Сатору прикрыл глаза, пытаясь сбросить с себя наваждение. Она ведь ни в чем не виновата. Возможно, даже никогда не замечала его, ведь с их первой и последней мимолетной встречи прошёл не один год. Будь Сатору на месте Сугуру, он бы тоже выбрал себе в невесты кого-то похожего на Мэй. Она была красивой, уверенной в себе и своей ценности женщиной-омегой. Вряд ли она хоть когда-то испытывала муки неразделённой любви, поэтому и казалась ещё прекрасней. Кому нужен израненный человек? Он бы и сам себе такого не хотел, поэтому не винил никого, кроме своего глупого сердца. — Когда свадьба намечается? — между делом спросила Кимико. Сатору замер, всё его тело в миг напряглось. Ему казалось, что до разговора ему никакого дела нет, но каким-то образом всё равно сумел выцепить самую страшную фразу, которую не пожелал бы услышать и в самом страшном сне. — Мы с Сугуру не торопимся, — мягко смеялась Мэй, в смущении опустив глаза. — Брак — не единственный способ проявить любовь. Мой жених очень щедрый мужчина. Мы оба согласны, что спех ни к чему. — Щедрый? — не выдержал Сатору. Из его рта вырвался язвительный смешок. — Видимо, постели это не касается. Годжо хотел расшибить свою голову об стол. В самом деле, как бы сильно его не раздражала эта парочка, он должен был молчать, а не вставлять свои неуместные комментарии. Он сам от себя не ожидал, что из его рта вырвется то, что должно было навсегда остаться в голове. — Ты на что-то намекаешь? — мягкая улыбка Мэй превратилась в кривую, почти что злую усмешку. — Странно… обычно ведь от помолвленной омеги пахнет альфой, если они… близки, — продолжил Сатору, прикусывая язык. Скорее всего, после такой выходки мать его распнёт где-то в саду и будет любоваться видом с балкона, попивая утренний кофе. Он даже её бы не обвинил, потому что сам осознаёт всю тяжесть сказанного. Десертная вилка с лязгом упала на тарелку. На миг в комнате повисает гробовая тишина. — Сугуру очень занятой мужчина, — наконец снисходительно ответила Мэй, не обращая никакого внимания на упавший прибор. Несмотря на мягкий тон сказанного, взглядом она яростно прожигала Сатору. — Хорошие альфы много работают, хотя откуда это знать… — она на миг остановилась, оценивающе разглядывая Годжо вновь, — омеге, у которой едва закончилось половое созревание. Сатору усмехнулся, явно довольный тем, как отреагировала Мэй. Он слегка откинулся на спинку стула, чувствуя удовлетворение. — Не обращай на него внимания, — вмешалась мать, суетливо подливая ещё чай в кружку. — Он совсем юный. По секрету скажу, Сатору ещё ни разу не встречался с альфой, поэтому и не знает какие они. Мэй понимающе кивнула, будто он и правда был несмышлёным ребёнком. Однако, его попытку задеть её, она не оставила без внимания, поэтому без какого-либо стеснения спросила: — Кстати, вы с Хитоши уже начали подбирать ему пару? — Да, — с улыбкой произнесла Кимико, мечтательно прикрывая глаза, будто подбирают пару не Сатору вовсе, а ей самой. — Мы уже ведём с ним переговоры. Очень вежливый и чуткий мужчина. Он чуть старше Сугуру. Сатору крепко вцепился в чашку, которая нестерпимо обжигала пальцы. Он впервые слышит об этом. Узнал бы он, если бы не оказался за одним столом с Мэй? Наверняка, его бы известили за пару дней до первой встречи. Тогда бы у него не было бы времени ни морально, ни физически подготовиться. Сатору правда ведь мало что понимает в альфах. Конечно, в его кругу много знакомых, тот же Нанами, но серьезные отношения он никогда не старался построить. Тем более, понравиться он всегда желал только одному человеку — Сугуру Гето, а до остальных ему и дела никакого не было. — Мы хотели, чтобы они встретились до благотворительного вечера, но не уверены, что сможем договориться. Он очень занятой, — продолжала лепетать мать, глаза её сверкали точно алмазы, а руки слегка подрагивали, выдавая волнение. Сатору выдохнул с облегчением, что не ускользнуло от чутких ушей Мэй. Она перевела взгляд на него и усмехнулась. В усмешке не было ни презрения, ни злорадства. Скорее, понимание. Сатору поджал губы. Ему не нужно было ни её сочувствие, ни тем более её оскорбительное понимание. Мэй была обручена с тем, ради которого Сатору бы умер, его даже просить бы не пришлось. Гнев снова вспыхнул в нём, его обуяла такая ярость, что лицо покрылось яркими красными пятнами. Как она может понимать его? Они никогда не были и не будут в одном и том же положении. Ему всю жизнь придётся провести с нелюбимым человеком, рожать ему детей и стараться осчастливить. — А его не будет на благотворительном вечере? — поинтересовалась Мэй, то и дело поглядывая на покрасневшего от злости Сатору. — Может, стоит тогда и представить их? Твой сын прекрасно выглядит, несмотря на рост. Личико просто ангельское. — Считаешь? — спросила мать, пристально разглядывая сына. Её взгляд скользил по отросшим, взъерошенным волосам, по мягчим чертам младшего омеги, будто она прежде никогда не видела собственного сына и сейчас пытается отыскать то, о чем говорила Мэй. — Его ведь и Сугуру считал очень милым в детстве. У Сатору был очаровательно-серьезный взгляд. Всем моим знакомым казалось, что он видит их насквозь и понимает всё, о чем они говорят, хоть и никогда ничего не отвечал. — Сугуру знаком с Сатору? — лицо Мэй вытянулось в удивлении. — Конечно, — мягко ответила Кимико, едва заметно пожимая плечами. — Они хорошо ладили, когда мой сыночек был маленьким. — Неужели? — неверяще вскинула бровями Мэй. Сатору внимательно посмотрел на неё и замер. Она действительно об этом не знала. Выражение её лица без какой-либо фальши выражало удивление. — Сугуру никогда не упоминал о нём, даже словом не обмолвился! Интересно, почему? Тогда бы мы, конечно, сходили хоть на одно выступление вашего сына. Сатору выронил приборы. Они со звоном упали на тарелку, где в нервном припадке он разломал на множество частей ни в чем неповинное пирожное. Слова Мэй эхом звучали у него в голове. Сатору знал, что только он лелеет их с Сугуру совместные воспоминания, что только для него они служат светом в непроглядной тьме, но… но он никогда не предполагал, что он настолько мало значил для него. Сугуру не то, что не думал о нём. Он о нём даже не помнил. В этот момент Сатору почувствовал себя выдуманным, ненастоящим. Словно его никогда не существовало — ни в жизни Сугуру, ни в его памяти. — Прошу меня простить, —вскочил Сатору, морщась от скребущей правды, которую только что услышал. — Моя нога что-то разболелась, пойду отдыхать. Приятного вечера. Сатору поклонился, а затем пулей вылетел из столовой. Ему было всё равно, как выглядел его побег. Наверняка, мать придумает что-нибудь, что оправдает невежество сына, который изначально сам навязал своё общество. Сатору бы очень хотелось не показывать то, насколько сильно его ранили произнесённые Мэй слова, но если та хоть немного обладала умом, а она обладала, то сразу бы поняла в чём причина такого странного поведения. Сдернув с себя все вещи с таким остервенением, будто та была насквозь пропитана грязью, Сатору уселся под душем. Он крепко обнял свои ноги, уткнувшись лицом в колени, пытаясь спрятаться и защититься от всего мира. Ему хотелось зарыдать от невыносимого стыда, как ребенку. — Идиот, — прошипел он в колени. — Как я мог быть таким тупым? Шум воды и ощущение влаги на коже — то, что помогало ему раньше привести себя в чувства — не помогали. Ему казалось, что капли обжигают, словно воск тлеющей свечи. Он сжал зубы, пытаясь остановить рвущийся наружу вой отчаяния. Однако, он не плакал — нет, лишь терпел отвратительную, мерзкую боль сдавливающую грудь. Сатору, сам не замечая, отчаянно вцепился ногтями в собственные плечи, оставляя кровавые полумесяцы. Боль в груди вторила пульсации в висках. В ту ночь Сатору не плакал, как и не плакал в другие ночи до этой. Он стал и палачом, и жертвой, карающим самого себя за наивность.