На грани

Утро принесло шквал новостей. Телевизоры, смартфоны, газеты, журналы, интернет-форумы гудели. «Скандал в ресторане: омега семьи Годжо не в состоянии контролировать феромоны», «Публичный позор Годжо Сатору в присутствии генерального директора ТАРОС», «Шокирующий инцидент: что скрывает семья Годжо?». Некоторые издания совсем не стеснялись намекать на большее: «Танцор Годжо Сатору и генеральный директор ТАРОС Гето Сугуру: случайность или страсть?», «Гето Сугуру и Мэй всё?», «Годжо Сатору и Гето Сугуру: любовь с историей». Социальные сети тоже не молчали. Произошедшее вчера стало главным обсуждением. Кто-то рассуждал над медицинскими причинами, кто-то намекал на нестабильность психики, а кто-то и вовсе обвинял ресторан. Слухи, домыслы, короткие видео и фотографии разлетались по всем форумам. Внутри этой бури Сатору оказался заперт в больничном крыле, в VIP-палате с охраной. Он лежал на кровати, укутанный в тонкое одеяло, изолированный от внешнего мира. Пока врачи выясняли причины такой нестабильности феромонов, ему строго-настрого запретили хоть какие-то переживания и эмоциональные потрясения. Потому его держали под замком, не разрешая покидать палату даже на минуту. Сатору всё ещё трясло после вчерашнего, феромоны бушевали и дышалось с трудом, будто сквозь плотно зажатый нос и рот. Однако, он хотя бы был в состоянии размышлять и оставаться в сознании. Только толку от этого не было. Собственные мысли сжирали изнутри, заставляя сердце корчится в агонии. Оставаясь в одиночестве, почти неподвижным в запертом помещении, было мукой. Это нисколько не успокаивало, наоборот тревога росла с каждой минутой. Его не покидало странное, съедающее по частям, чувство ожидания. Казалось, чем дольше он сидел на месте, тем быстрее приближалась неведомая опасность. Будто когда он занимался абсолютно ничем, оставался наедине с собой, лишь приближало эту самую «опасность». Каждую секунду ему казалось, что вот-вот что-то неминуемо случится. Но когда не происходило ничего, чувство тревоги росло, будто бы эта самая «опасность», что не высвободилась минутами ранее, копилась, а значит становилась только страшнее и сильнее. Даже тишина, что царила вокруг не спасала, а лишь усугубляла положение, заставляла вслушиваться в воспалённые мысли и страхи. Шум в голове становился нестерпимым, липким, окутывал сознание, словно паутина. Когда нужно было заглушить этот гомон хоть чем-то, Сатору включал телевизор. Интернет был под запретом, поэтому оставалось смотреть только то, что в записи. Однако и здесь жизнь над ним издевалась: на экране шли подборки его выступлений. С первого до последнего. Эти сборники активно продавали, когда Сатору только получил травму. Это должно было поддержать его самого и его карьеру танцора. Только вот даже если нога восстановится, Сатору продолжать выступать не планировал. Всё это было лишь для того, чтобы порадовать Сугуру. Но у него ничего не получилось. У него никогда ничего не получается. Бесполезный. На экране было его сотое выступление. Оно считалось одним из самых удачных. В Сатору всё ещё пылал огонь надежды, так ярко, что слепил, однако каждое движение было выверено, отточено до идеала: опыт давал о себе знать. В нём тогда отчетливо был виден тот самый закат юношества. Где он всё ещё позволял себе мечтать, но уже из последних сил, ведь реальный мир уже пустил по венам яд цинизма. Сатору, движимый яростью и разочарованием, вскочил с больничной койки. Он посмотрел на пульт в руке с такой злостью, будто тот был олицетворением всего происходящего абсурда: выступление на экране, что насмехалось над ним — больным и слабым; невыносимое одиночество палаты, что превратилась в клетку. — Хватит… — выдохнул Сатору сквозь зубы. Он опустился на корточки, пряча лицо в коленях, сжимая несчастный пластик в руке. Словно желая разбить в голове все те мысли, что терзали его нещадно, Сатору принялся глухо стучать пультом себе по голове, надеясь, что боль перекроет шум внутри. На глаза навернулись слёзы. — Пожалуйста, хватит… — бессильно прошептал он. Сатору чувствовал, что совсем ничего не контролировал. В бессилии он швырнул пульт от телевизора в стену. Пластик жалобно треснул, и осколки разлетелись на куски в разные стороны. В мёртвой тишине палаты звук эхом отдался в ушах. На шум сбежались медицинские работники, но Сатору совсем не думал о них. Казалось, что он сходил с ума. Слова, что были обращены к нему, он не слышал, точно находился под толщей льда. Точно. Да. Так холодно. Ему так чертовски холодно. Было ли вокруг всё реально? За пеленой слёз и не разобрать. Сатору, как слепой котенок, заозирался по сторонам пытаясь понять как он попал в этот ад. Где же он свернул не туда? Почему ему предначертано жить эту скотскую, невыносимую жизнь? Однако и всякое домашнее зверьё в конце ждало освобождение: рука палача, что вознесется над их головами, когда придет время. Не знали они и того, что умрут, а после станут едой на чужом столе. Была ли их жизнь проще от незнания или чувствовали, что уготовано им судьбой? Сквозь этот ледяной, мутный кокон, сотканный из одиночества и чужих голосов, вдруг послышался знакомый тембр. —Сатору. Он резко поднял голову. Перед ним, среди медицинского персонала, стоял Сугуру. Или… Нет? За слезами, что падали с глаз градом, он не мог разглядеть. Всё вокруг расплывалось, но силуэт, что видел так часто на фотографиях точно принадлежал ему. Однако радоваться Сатору не спешил, ведь это больше было похоже на жестокую издёвку его сумасшедшего больного разума. — Что?… как ты тут?… — едва слышный шёпот перерос в всхлип, а затем в кашель. —Я тут, — мягко улыбнулся Сугуру, делая несколько шагов вперёд, к нему. Охрана не пыталась его остановить, они хмуро что-то сообщали по рации, однако пропустили безоговорочно. — Ты… тут? — неверяще переспросил Сатору, вытягивая одну руку вперёд, пытаясь дотронуться. Он ведь не испарится, верно? —Конечно, я здесь, — подошва скрипнула на плитке. Сугуру присел рядом с Сатору на корточки и посмотрел в глаза. — Где же мне ещё быть? Сатору в неверии моргнул, стараясь всмотреться в лицо напротив. Больной разум всё ещё не верил, твердил, что всё это галлюцинация, что он испарится, исчезнет. Голос, запах, тепло рядом, убеждали, что глазам верить можно. И только спустя несколько секунд растерянности его осенило. Он пришёл, потому что… Прекрасно понимал, что его имя рядом с фамилией Годжо только подливало масла в огонь. Если бы не его фигура на фотографиях, не их совместное присутствие в ресторане, возможно, всё бы с лёгкостью замяли родители Сатору. Сугуру чувствовал себя причастным, даже немного виноватым, поэтому не смог остаться в стороне. Сатору сжал в кулаках больничную рубашку, что была ему явно не по размеру, и задрожал. Он распахнул в удивлении глаза, слёзы продолжали стекать крупными каплями по розовому лицу. Весь мир расплывался, был совсем нечетким и непонятым. Успокаивающие феромоны альфы ласково окутали его, помогая прийти в себя. Тяжесть дымного ладана скользила по коже, облизывала, проникала в каждую клетку измученного тела. Сатору задрожал лишь сильнее, покрываясь мурашками, но в этот раз от наслаждения. Ему хотелось дышать глубже, уткнуться в железу и дышать-дышать-дышать. Сугуру, с особой аккуратностью, даже с легкой неловкостью и смущением, позволил себя обнять. Он мягко прижал к себе костлявое тело Сатору, успокаивающе поглаживая то его спину, то его голову. Это было не простое желание утешить. Если уж он невольно стал соучастником скандала, то был просто обязан быть рядом. Ему казалось правильным лично убедиться в том, что Сатору в безопасности. И в глубине души, боясь признаться самому себе, он почувствовал знакомое ноющее чувство в груди, где-то совсем рядом с сердцем. Это касательство впервые за долгое время заставило его ощутить что-то настоящее, вырвав из привычной спячки чувств. — Вот так, умница, — прошептал Сугуру, — Ты сильно устал, да? Сатору в ответ разревелся лишь сильнее, а затем едва заметно кивнул. — Давай, — похлопал Сугуру его в последний раз по спине. — Я помогу тебе. Вставай. Он взял Сатору под руки и отвел к постели. С особой внимательностью подоткнул одеяло, поправил подушку и убрал мешающие волосы со лба. Затем сел рядом на стул и, с присущей ему добротой и менторской снисходительностью, внимательно посмотрел на него. Сатору опустил глаза, рассматривая забинтованные ладони. Раскрасневшиеся от истерики и смущения щеки подрагивали. Ему было так стыдно, что он впутал Сугуру в этот унизительный скандал. С утра он видел заголовки, многие пишут о их недвусмысленной связи. И, как бы Сатору не хотел, чтобы подобное оказалось правдой, он понимал, что это лишь грязный вымысел, порочащий честное имя Сугуру Гето. Однако он всё равно пришёл его проведать, несмотря на всевозможные запреты. От осознания происходящего и без того розовое лицо Сатору алело лишь сильнее, распространяясь на шею и грудь. Он аккуратно взглянул на Сугуру. Его глаза были устремлены на него с легко читаемым выражением особой внимательности и сдержанности. Тем самым, он будто давал пространство и время собраться с мыслями. Когда дыхание стало ровнее, Сатору осмелился заговорить первым: — Я… — выдавил он, в смущении прикрывая лицо ладонями, — прости меня. Я виноват, что впутал тебя. Сатору выглянул из-под пальцев, чтобы проверить реакцию. Сугуру не злился, напротив — всё ещё мягко улыбался, а в глазах было лишь тепло. От этого ему хотелось вновь разреветься, ведь почему-то, с приходом Гето он ощутил неимоверную легкость. Да, ему было стыдно и он правда чувствовал себя отчасти виноватым, но больше не было этого мерзкого, липкого ощущения, что сводило его с ума. Он не встретил осуждения, его не отчитали и даже не посмотрели с пренебрежением, наоборот, его понимали и принимали. — Всё, что тебе нужно знать, — Сугуру разблокировал свой планшет и показал ленту новостей. В ней были обсуждения падения цен на акции «Сентиума» из-за подозрения в коррупции и растрате бюджета компании никем иным, как Щенком — сыном председателя. — В ближайшие дни люди совсем перестанут болтать. Сатору неверяще уставился на Сугуру. Неужели он слил информацию лишь для того, чтобы замять скандал? Такого просто быть не может. Да, конечно, репутация в мире бизнеса — дело не самое простое и очень важное. Однако писали об их связи только желтушные издания, которым ни один уважающий себя человек не верит. Однако факты были «на лицо». Его имя пропало с заголовков. Скандал затмевался куда более важной историей. У Сатору перехватило дыхание, горло сковало, а живот в судороге свело спазмом. В груди вспыхнул огонь надежды. — Ты… это из-за меня? — ошарашено прошептал он. Сатору боялся задавать этот вопрос, боялся ошибиться в своих умозаключениях, но и не спросить не мог… а вдруг взаправду он вступился и защитил, как раньше. Сердце грохотало в груди, с чувством билось о рёбра. Всё внутри него смешалось: стыд, отчаяние, вина, надежда. Ему хотелось зарыться с головой под одеяло, переварить всё увиденное, а затем продолжить диалог. Но не мог. Сугуру смотрел на него так, будто молча подтверждал его догадки. Однако Сатору не мог до конца доверять немому ответу, что находил в чужом взгляде. Ему казалось, что разум играл с ним и видел то, чего нет, поэтому предпринял ещё одну попытку: — Почему? Ты мог этого не делать. — Мог, — согласился Сугуру, откладывая планшет. — Но захотел. Это было… — он сделал паузу, тщательно подбирая слова. Признаться, даже самому себе, что импульсом к этому поступку послужила фотография Сатору из какой-то газеты, где он был напуган и потерян, было невозможно. Проще было списать всё на холодный расчет.— Это было эффективное решение нескольких проблем. Сатору в оцепенении замер. Ему казалось, что и сердце застыло вместе с ним, грозясь лопнуть от натуги. Он услышал подтверждение. Но что ему теперь делать? Отблагодарить? Поклониться в семьдесят градусов? Конечно, ему очень хотелось, чтобы Сугуру прямо ответил: «Да, я сделал это ради тебя». Но и услышанному Сатору был очень рад. Настолько, что не знал как отреагировать. Он лишь открывал рот и закрывал его обратно, выглядя при этом как рыбёшка, что оглушили вислом. В палате повисла тишина, неуклюжая, вязкая, но Сатору её вовсе не замечал. В голове крутилось: «Мог. Но захотел». Все его старания были не зря. Всё, что он пережил, теперь казалось таким пустяком, такой крохой, что скажи ему сейчас пройти заново весь этот путь, пережить снова все эти чувства, он бы согласился. Если бы только ему сказали, что в конце концов его усилия окупятся, Сатору бы с прытью бросился на ножи судьбы. И ни о чём бы он не сожалел. — Не забивай себе голову ерундой, договорились? — тихо сказал Сугуру, поднимаясь со стула. Сатору слегка кивнул, с настороженностью наблюдая за каждым его движением, боясь, что он уйдёт. Однако Сугуру медленно подошёл поближе, укутывая его в одеяло посильнее. — Вот и умница. Нечего переживать на пустом месте. А теперь отдыхай. Сатору хотел было возразить, сказать, что он совсем не устал, но как только тёплая, большая рука начала перебирать его волосы и мягко массировать кожу головы, все возражения куда-то улетучились. Веки налились свинцом, беспокойное прерывистое дыхание выровнялось, а терпкий запах ладана щекотавший нос сработал как снотворное. — Ты останешься со мной? — тихо пробормотал Сатору, едва шевеля губами. Сугуру кивнул. Сел обратно, положил локоть на собственное бедро и устроил подбородок на ладони, глядя на него с какой-то домашней мягкостью. Вина и обязательство странным образом переплелись в нём. В глубине его сознания, разливалось приятное ощущение быть нужным и необходимым, но вместе с этим, грызло и постыдное сожаление. Это было не то чтобы беспокойство или полное удовлетворение, а что-то другое, ощущаемое на физическом уровне. Было Сугуру вроде как и не по себе, но вместе с тем приятно. Он не мог понять наверняка, была ли это исключительно жалость или чувство выполненного долга. Эти непонятные, новые чувства переплелись так плотно, что было совсем не разобрать. Сугуру не стал копошится в своей голове, просто принял странность своей реакции как данность. Он внимательно посмотрел на Сатору, тот еле держал глаза открытыми, но почему-то отчаянно сопротивлялся сну. Тогда Сугуру утешающе погладил его по руке, как бы говоря: «Я буду тут, спи спокойно». И только после этого Сатору перестал бороться и, наконец, позволил себе закрыть глаза. Впервые за долгое время он заснул ощущая, что мир вокруг тихий и безопасный. Ничто ему не угрожало, ведь его сон и покой защищал тот, кому он доверял всем сердцем. Ночь прошла на удивление тихо. Сатору, уткнувшись лицом в подушку, сопел, переодически прерывисто вздыхая. Однако спал он смирно, почти не шевелясь. Его феромоны всё ещё беспрерывно заполняли палату, но уже не так как раньше. Сущность омеги реагировала на присутствие альфы. И не простого, а того, кого Сатору безумно любил. Поэтому феромоны, что ранее подавлялись имплантатом, мягко просачивались наружу. Было это едва заметно, почти не ощутимо, поэтому и Сугуру не обращал на это никакого внимания. Он сидел на стуле, молча вслушиваясь в ровное дыхание Сатору. Он совсем не спешил уходить. Не мог. Телевизор всё ещё работал, оставленный вполголоса. На экране мелькали записи выступлений Сатору. Та самая подборка, которую медсестры поставили, чтобы «поддержать пациента». Сначала Сугуру хотел выключить из беспокойства: и яркий свет, и лишний звук мог разбудить Сатору. Затем, поразмыслив чуть дольше, подумал, что тогда он сам заснёт прямо на стуле. Ему это показалось неуместным. И пока он колебался, его взгляд то и дело возвращался к экрану. Он впервые видел такого Сатору. Ослепительного и горящего. Каждое движение было отточенным и чётким, однако в нём прослеживалась та живость и страсть, которую мало кому удаётся передать. Даже сквозь холодную запись это чувствовалось. Конечно, он слышал о славе, о новом, непревзойденном таланте в мире танцев, видел мельком статьи и фото. Но никогда всерьез не садился и не смотрел. «Зачем?» — тогда думалось ему. Пустая трата времени. Но теперь он не мог оторвать взгляд. Плавность и чёткость линий. Свобода и дисциплина. Игра и реальность. Искренность. Сатору танцевал так, будто обнажал всё нутро, всю свою душу. Каждая эмоция, каждый вдох и каждое «pas» раздевали его и срывали все маски. Сугуру вдруг поймал себя на том, что он с чуть приоткрытым ртом, сидел подавшись вперед, будто боялся пропустить хоть одно движение, хоть один плавный взмах кисти. В груди неприятно тянуло сожаление. Почему он не увидел этого раньше? Почему не заставил себя взглянуть хоть на отрывок? Почему так безжалостно и безалаберно отнесся? Почему не был там, в зале, среди зрителей? Ведь только вживую можно было прочувствовать этот накал, эту энергию, которые экран сейчас передавал слишком скупо. — Блять, — едва слышно сорвалось с его губ. Сугуру прикусил язык, словно побоялся, что кто-то услышит его сожаление. Сугуру перевёл взгляд на кровать. Всего в паре метров от того сияющего Сатору, спала другая его версия: измученная, бледная и худая. Сердце Сугуру болезненно сжалось. Была ли это его вина? Должен ли он был взаправду помочь ему избавиться от родительских оков? Сугуру казалось, что Сатору справляется хорошо. Что же изменилось? Завершилась карьера? Контраст был настолько явный, что у Сугуру появился горький привкус во рту. На экране Сатору горел огнём, сжигая своей страстью всё вокруг, освещая сцену. А здесь, на больничной койке, от былого огня остались лишь дотлевающие угли сожженой напрочь оболочки. Однако вспоминая предыдущие встречи, Сугуру явно видел внутри Сатору то едва заметное крохотное пламя, которое упрямо не желало гаснуть. От мысли, что не всё потеряно внутри у него разлилось тепло, совсем как от вина. Почему-то это грело и приносило счастье. Возможно, покидать того маленького одинокого ребёнка было неправильно. Возможно, если он будет в его жизни сейчас, огонь, что затих, разгорится вновь с тройной силой. Сугуру непроизвольно задержал дыхание. Рука, будто и не его вовсе, сама собой легла легла на край кровати, неприлично близко к Сатору, но не касаясь его. Внутри всё сплелось в плотный клубок. Странная смесь сожаления, восхищения, жалости и чего-то ещё… более дикого и опасного. Того, что Сугуру чувствовать себе позволить не мог. Ночь протекала медленно. Телевизор всё ещё работал, показывая подборку. Сугуру перестал следить за сменой сцен, декораций, костюмов. Он просто смотрел, не в силах оторвать глаз. Иногда, конечно, он возвращался взглядом к Сатору, проверяя его сон. Однако каждый раз, когда он видел бледную тонкую кожу, посеревшие веки и заветренные щеки, его сердце болезненно сжималось. Ему хотелось пожалеть его, погладить по голове и, как в детстве, сказать, что всё будет хорошо, что он славно потрудился. Возможно, у Сатору сейчас именно те дни, когда пара добрых слов сможет заменить лекарство. Весь этот хрупкий образ почему-то заставлял его инстинкты скрежетать и пробуждаться. Воспринимал ли он его как собственного ребёнка, как нечто хрупкое, что нужно защищать и оберегать? Сугуру не знал и ответить сам себе не мог. Он остался у кровати, на своём неудобном стуле, не пытаясь даже прилечь. Веки наливались тяжестью, но уходить не хотелось. Казалось, что выйди он сейчас за порог, то этой ночи, что стала откровением, больше не будет. Она испарится и пропадёт, будто её никогда и не было.

***

Когда первые серые полосы рассвета появились на небе и свет сквозь жалюзи стал пробираться в палату, Сатору беспокойно зашевелился. Сначала едва заметно, но с каждой минутой всё активнее. То глубоко вдохнёт, то спрячет нос под тонкое одеяло, то высунет ногу. В конце концов, он медленно, чуть хмурясь, открыл глаза. Утро в палате встретило его тихо играющей музыкой из телевизора. Сатору моргнул. Затем ещё раз, когда взглядом наткнулся на Сугуру, что сидел на стуле. Тот чуть наклонил голову вбок, его подбородок упирался в ладонь, а нога была закинута на другую ногу. Казалось, что он и на миллиметр не сдвинулся за всю ночь. Единственное, что выдавало то, что всё же роботом он не был, а являлся что ни на есть живым человеком — перекошенный белый воротник, слегка растрепанные волосы в пучке и сонное лицо. Сатору в удивлении и ужасе замер. Сугуру не был его галлюцинацией или сном. Он пришёл его навестить и сейчас сидит совсем близко к его кровати. Что если он видел его ужасное лицо во время сна? Что если он издавал странные звуки во сне или, не дай бог, пускал слюни? А как же он выглядит сейчас? Был ли его вид хоть сколько-нибудь приемлемым? Поток мыслей Сатору прервало громкое вступление из подборки, что показывалось на экране. Тогда он, словно кукла, медленно повернулся в сторону телевизора. Его сердце в испуге сжалось. Сатору судорожно стал искать пульт, но его, как назло, всё нигде не было. — Где?… — начал он, порываясь встать с кровати. Сугуру аккуратно остановил его. Он медленное положил свою большую, но изящную руку на острую коленку Сатору, что была укутана в одеяло. — Оставь. Сатору медленно моргнул, сбитый с толку. Сугуру, возможно, всю ночь смотрел эту дурацкую подборку. Выступления, несомненно, были отличными, не зря его прозвали лучшим танцором последнего десятилетия. Но то, что их посмотрел тот, чьё мнение было единственно важным, заставляло сердце Сатору корчится в страхе и натужно скрежетать. Конечно, он мечтал показать Сугуру хоть один свой сольный концерт, услышать его мнение, однако то была лишь мечта, дальше неё он никогда не думал, Что, если ему не понравилось? Что, если он подумал, что он заурядность? Но Сугуру же был полностью очарован. Нет, не Сатору. Его танцем. Беспощадным, поглощающим и подчиняющим. В каждом движении, в каждом взмахе читалась страсть, энергия и безумная отдача. Это греховно завораживало. Сугуру отчетливо понимал, что ощущал то, что ему, как старшему, запрещено. Перед ним всё тот же ребёнок, что искал в нём родительскую фигуру. Однако с эмоциями и чувствами, которые он пережил этой ночью, поделать уже ничего не мог. — Ты… прекрасный танцор, — начал тихо Сугуру. — Мне так жаль, что я не смог присутствовать хотя бы на одном твоём выступлении. То, как ты чувствуешь музыку и как передаёшь свои эмоции… как через танец ты рассказываешь свою личную историю… — Сугуру завороженно посмотрел на экран, а затем перевёл взгляд обратно на Сатору. Глаза его тут же погрустнели. — Ты овладел этим искусством настолько, что я начал сомневаться в своей вменяемости. Мне казалось, что люди не способны на подобное. Внутри Сатору всё сжалось и затрепетало. В животе разлилось странное и вязкое тепло, ранее ему незнакомое. Казалось, он сотни раз слышал подобные слова, однако именно эти заставили пальцы похолодеть, а голову стать совсем ватной. Впервые в жизни он был горд собой настолько, что был готов разрыдаться. — Я… — начал Сатору, но договорить не смог. Горло сковало и слова застряли где-то на полпути. Он внимательно посмотрел на Сугуру и увидел то, от чего сердце пропустило удар. Его взгляд был наполнен сладострастным напряжением. Сатору не смог бы не понять его значения, даже если бы захотел. Ни на секунду он не засомневался в его греховном восхищении. В эту самую секунду между ними вспыхнула странная запретная искра, прикрываемая уважением и любовью к искусству. — У тебя безупречная живая техника. Никогда ничего подробного не видел, — восторженно улыбнулся Сугуру. — Я представляю сколько за этим всем труда и сколько часов репетиций! Признаюсь, это очаровывает. — Ты правда так думаешь? — покраснел Сатору. — Да. Они долго говорили о закулисье, о сложности работы с партнёром, о том, как выстраивается хореография, о технических деталях света и особом пошиве костюмов. Сугуру задавал много вопросов, слушал внимательно, с явным интересом к профессии и её деталям, а Сатору с большим удовольствием подробно рассказывал обо всём. Ему было очень приятно, что не кто-то, а именно Сугуру, с таким искренним любопытством интересовался огромной частью его жизни. Тысячи зрителей аплодировали ему стоя. Газеты называли «гением», журналы печатали его лицо на обложках, люди плакали на концертах. Но всё это… было бессмысленным. Шумом, что не имел ни веса, ни значения. Потому что вся эта мишура не была способна залатать и вылечить гниющую душу. Потому что самого главного зрителя там не было. И только сейчас, когда Сугуру так внимательно слушал его и хвалил, всё вставало на свои места. Этот голос был громче любых аплодисментов, этот взгляд был пронзительней сотен тысяч других. Сатору впервые в жизни почувствовал как его жизнь определилась со своей ценой. Этой ценой был один единственный взгляд Сугуру Гето обращенный на него. — Я не думал, что тебе будет так интересно послушать про балет и танцы, — соврал Сатору, широко улыбаясь. Вдруг в палату тихо вошли врач и несколько медицинских сестёр. Стали проверять показатели и ненавязчиво напомнили о том, как пациенту важен покой. — Похоже, мне уже пора, — мягко сказал Сугуру, вставая. — Но я надеюсь, что это наша не последняя встреча. Мне бы ещё хотелось с тобой поболтать. У тебя же есть мой номер, да? Напиши мне, я буду ждать. Сугуру ласково улыбнулся, с нежностью в последний раз потрепал волосы Сатору, затем спиной зашагал к двери, оставляя после себя ощущение всепоглощающего тепла. — Напиши мне, — ещё раз, но уже шёпотом, повторил Сугуру и вышел из палаты. Сатору мечтательно улыбнулся. Он был счастлив. Счастлив как никогда прежде. Это чувство не омрачалось ничем: ни недосыпом, ни общим недомоганием. «Наконец-то!» — подумал он. Ему всегда не везло. Сатору всегда был творцом своей удачи, но в этот раз всё было иначе. Счастье, что обходило его стороной, наконец-то охватило его со всех сторон. Приласкало, согрело и обняло. В этот момент он чувствовал, будто парит над миром, будто все его проблемы безмолвно пропали. Пальцы рук закололо, мурашки от наслаждения побежали по коже, даже во рту появился сладковатый привкус. Нос приятно защекотало, словно от шампанского, тихое и доброе хихиканье вырвалось из его рта. Один из врачей, что был в палате, притворно покашлял, чтобы Сатору обратил на него внимание. Он сделал это с нарочитой, почти подобострастной громкостью, словно отчитывался перед начальством, а не обращаясь к пациенту. Мыльный пузырь счастья тут же лопнул. Сатору обратил на него свой гневный разочарованный взгляд и сразу же почувствовал к врачу какое-то быстрорастущее и необъятное чувство отвращения. Этот звук заставил опомниться, стал грубым напоминанием о том, где он находится и кто он здесь. Высокопоставленный узник. Кашляющий глубоко поклонился, как бы извиняясь, и заговорил: — Господин Годжо, через час начнём обследование. Вам необходимо отдохнуть. Сатору сморщился, словно проглотил горькую таблетку, и посмотрел на врача так, как умел только он. Этот взгляд выражал крайнюю степень пренебрежения и призрения, он будто говорил: «я знаю какое ты отвратительное и ничего не стоящее насекомое». — И? — сказал Сатору голосом, в котором не было ни капли души. Врач ещё раз глубоко поклонился. Лицо его оставалось спокойным, как и полагалось при общении с наследником семьи Годжо. Ни тени личного отношения, лишь профессиональная вежливость, за которой легко угадывалось желание угодить. — Я оставлю Вас. Пожалуйста, отдыхайте. Врач тут же удалился. И тогда, словно по команде, у него зазвонил телефон. Это был Махито. — Ну? — ответил Сатору. — Тебе понравился мой подарок?