Из Шелка и Дыма

Дом Бёрна предстал перед его взором как оазис посреди пустыни. Успокаивающее зрелище. Шэнь Цинцю стоял перед постройкой, засунув руки в карманы, и старался вести себя вежливо и не морщиться. Дом выглядел так, будто его наспех слепили, а потом забыли о нём на несколько сотен лет. Его стены были неровными, обмазанными соломой и глиной, а крыша круто нависала над головой, как старая шляпа.  Из каменной трубы лениво поднимался дым, а через грубую деревянную дверь доносились запахи сажи, влажной шерсти и чего-то подозрительно вонючего. Повсюду была грязь, как будто кто-то наступил в фекалии и не потрудился их убрать. Наверное, потому что внутри действительно были животные. Делили пространство с семьёй. Он медленно моргнул. — Это... дом? — пробормотал он, обращаясь к Гэндальфу, хотя это больше походило на мольбу о разъяснении. Здесь не было ни центрального двора, ни многоуровневой симметрии, ни чёткого разделения пространства в соответствии с семейной иерархией. Не было ни изящных карнизов, ни раздвижных дверей, ни изящных коридоров, украшенных пионами, ни умиротворяющей тишины. В настоящем доме в стиле сихэюань двор был бы окружён зданиями, расположенными так, словно почтительные дети стоят перед табличкой с именами предков. Каждый камень в его мире был уложен не просто так.  Здесь всё было перекошено, темно и пропитано холодом. Он почувствовал, как воздух внутри, густой от пепла и дыхания, обволакивает его ещё до того, как он вошёл. Шэнь Цинцю вздохнул, прикрыв рот порванным рукавом, и прошептал себе под нос по-китайски: «Никакого фэншуй, совсем. Эта культура действительно проверяет человека на прочность».   Но всё же он пошёл за Гэндальфом по тропе. В конце концов, он сам выбрал это приключение. И даже если архитектура оскорбляла все его эстетические чувства, он видел и худшее. Гораздо худшее. Например, ту демоническую улитку или ужасную «Страсть девственной лозы». Фу, у него мурашки побежали по коже от одних воспоминаний. Массивные дубовые двери, украшенные древними рунами и изображениями медведей, обозначали вход. Даже на расстоянии Шэнь Цинцю ощущал исходящую от этого места силу и уединение. Вокруг полевых цветов лениво кружили пчёлы размером с воробья, а поля поблизости тихо гудели жизнью. «Прекрасно», — подумал он без тени сарказма. Ему действительно нравились звери и существа.  Гэндальф посмотрел на него с любопытством и интересом, словно на диковинку. «Ах, мастер Цинцю, — рассмеялся он. Тёплый звук. — Вы всё больше и больше напоминаете мне эльфов. Так любите искусство, красоту и всё, что должно быть на своём месте. Кто-то может назвать это утончённостью… а кто-то, возможно, чопорностью». Шэнь Цинцю слегка прищурился, и его сломанный веер резко раскрылся. Он не знал, что такое «чопорность» на китайском, но, вероятно, это что-то не очень хорошее. «Ах да. Как печально, что тебе не нравится грязный дом».  Средневековый Запад и его эстетические стандарты. Поистине варварские. Огромные деревянные ворота открылись от прикосновения Гэндальфа. Они вошли во двор, и до них донёсся приятный аромат полевых цветов и мёда. Гораздо лучше, чем запах навоза. В дверном проёме мелькнула тень. Человек ростом с дерево, с бородой, покрытой спутанным мхом, и острыми сердитыми глазами. Гэндальф шагнул вперёд, широко раскинув руки, и на его лице расцвела улыбка. — Беорн, старый друг! Надеюсь, ты по-прежнему охраняешь горы и заставляешь гоблинов нервничать? Я слишком давно не появлялся у тебя на пороге! И сегодня я привёл с собой гостя, самого необычного гостя, — он повернулся к Шэнь Цинцю. — Позвольте представить вам мастера Шэнь Цинцю из далёкой страны. Мастер Цинцю очень аккуратен, не судите его строго. Он прошёл через Лихолесье, не потеряв самообладания. Уже одно это заслуживает вашего уважения. Беорн посмотрел на Шэнь Цинцю и хмыкнул. Ци вокруг него была очень необычной. В отличие от Гэндальфа, чью энергию Шэнь Цинцю мог легко почувствовать, она была гораздо более тонкой — тяжёлой, как лесной пожар, и спокойной, как свеча, — а Беорн излучал чистую, необузданную силу. Со стороны он выглядел как особенно грубый великан с избытком растительности на лице и вечно хмурым выражением. Но едва Шэнь Цинцю вышел за ворота, как почувствовал это: едва уловимое давление в воздухе, низкий рокот, похожий на тот, что раздаётся перед тем, как горный зверь выскакивает из своей пещеры. Его духовное чутьё, отточенное годами самосовершенствования и ещё большим количеством бессмысленных историй, инстинктивно потянулось наружу. Медведь. Определённо медведь. Но не обычный. Типичную ци медведя было достаточно легко классифицировать как янскую, наполненную резонансом земли и физической силой. Она горела жарко и ровно, это была энергия, которая отлично подходила для закалки тела и грубой физической силы, но ей не хватало утончённости.  Сила Беорна опиралась на ту же основу (по-прежнему богатую ян ци), наполненную мощью мышц, шерсти и когтей, но она была закалена. Сглажена по краям. Она пульсировала ритмичными волнами, как не зверь, а человек, который его приручил. Она была похожа на Звериный пик; он видел её на Пике Лорда Бая.  Сбалансированная чем-то древним и земным. Если ци обычного медведя — это лесной пожар, то ци Беорна — это гора под луной: массивная, неподвижная, если её не спровоцировать, а затем неудержимая. Он нахмурился, ощущая потоки необузданной ци. Там было и немного инь. Например, духовный медведь, который веками дремлет в холодной горе, может достичь баланса благодаря своему бездействию и окружающей среде, как в тёмном лесу... Одиночество и самоанализ.  Шэнь Цинцю слегка прищурился, наклонил голову и почувствовал, как в нём пробуждается любопытство. Это был не просто юный культиватор-зверь или дикий демон. Нет. Это было нечто более древнее, как будто сама ци леса решила обрести форму и ходить на двух ногах. Может быть, получеловек-полузверь? Или что-то ещё более странное.  Кем бы он ни был, его совершенствование и духовная сила были глубоки. Не в том смысле, что он мог дотянуться мечом до небес, как люди-культиваторы, а в том, что он медленно и уверенно прорезал камень, как река. Его присутствие было огромным и первобытным, наполненным силой самой земли. Когда они приблизились к массивной фигуре Бёрна, Шэнь Цинцю почувствовал, как по его коже побежали мурашки. Он слегка поклонился, сделав формальный и уважительный, но не слишком скромный жест. Лорд, узнавший другого Лорда. Несмотря на свою обычную склонность держаться на расстоянии, Шэнь Цинцю чувствовал, что должен вести себя осторожно. «Этот Лорд приветствует Лорда Бёрна. Он — 沈清秋 (Шэнь Цинцю) с Горного Пика».  Гэндальф, стоявший рядом с ним, слегка рассмеялся, явно не подозревая о том, что задумал Шэнь Цинцю. Бросив на него беглый взгляд и слегка приподняв бровь в знак недоверия, он поднялся с места.  Шэнь Цинцю знал, что может шутить с Гэндальфом. В конце концов, волшебник излучал доброту и благожелательность, что делало его доступным для общения, хотя и несколько непредсказуемым. С Гэндальфом было легко шутить.  Но Беорн был другим. Его сила была слишком необузданной, слишком первобытной, чтобы можно было относиться к ней так же легкомысленно. Шэнь Цинцю прекрасно понимал, что сарказм или легкомыслие, скорее всего, не принесут ему ничего, кроме быстрого и болезненного урока. Он был главой пика Цинцзин, заместителем командира, владельцем меча Сю Я и стратегом секты. Он не умрёт из-за неуважения.  — Гора, — сказал полузверь. — Я не знаю, что это за гора, — добавил он немного грубовато, — но она, должно быть, очень высокая, раз оттуда спустился человек с такой внешностью, как у тебя. Пауза. — Добро пожаловать, Шэнь Цинцю с Пика. Ты проделал долгий путь. И с этими словами Беорн отступил в сторону, медленно, но решительно, не проявляя ни капли теплоты, но давая пройти. Это было не дружелюбие, а нечто более редкое в дикой природе: уважение.  Шэнь Цинцю чуть не закричал. Не от страха, а от чистого, сияющего недоверия, охватившего его грудь, словно духовный прорыв. Ха! ХА-ХА! Ты это видел, «Стремительный самолёт»? Ты это видел?! Огромный полудух-медведь, источающий столько ци, что хватило бы, чтобы сровнять с землёй секту среднего уровня, только что проявил к нему уважение. Подлинное, сдержанное, потрясающее уважение. Он, конечно же, сохранял невозмутимое выражение лица, ведь этот мастер был само спокойствие. Но про себя он выстраивал праздничные формации из мечей. «Пустая трата времени», — всегда говорил Самолёт. «Зачем тратить столько сил на Шэнь Цинцю?» Что ж! Посмотрите, с кем теперь обращаются как с почётным гостем в личной горной крепости бессмертного из дикого леса. Не держат в заточении. Не оскорбляют. Не наносят удар в спину и не оставляют истекать кровью в драматичном углу. Уважают. Если бы только в мире культивации у них дома умели быть такими цивилизованными. Может быть, тогда они не отправили бы его в Водную тюрьму без доказательств, суда или даже нормального монолога. Честно говоря, где же были приличия? «За животными здесь хорошо ухаживают», — заметил Шэнь Цинцю спокойным, но искренним тоном, и уголки его губ слегка приподнялись в едва заметной улыбке. Он слегка наклонил голову в сторону Беорна в знак признания и в ответ на уважение, которое одна сила оказывает другой. «Они доверяют своему хозяину». Кивнув, Бёрн взял кусочек сот и протянул ему. Соты были липкими, но сладкими и вкусными. Шэнь Цинцю был голоден, поэтому съел их с самым достойным видом. Он старался не облизывать пальцы. Глаза Гэндальфа сияли, как костёр, излучая тепло. Он выглядел так, словно собирался сделать научное открытие, анализируя безмолвный ритуал, который проводили Шэнь Цинцю и Бёрн. «Бёрн не слишком любит людей, но питает глубокую привязанность к животным. Он уважает старые обычаи — природу, равновесие, силу земли. Здешние звери — не домашние питомцы, а товарищи. Он говорит с ними как с равными... и они слушают». Шэнь Цинцю смотрит на двор, где пчёлы размером с его ладонь безмятежно летают, а огромные собаки мирно греются на солнце. Это было... неожиданно спокойно. Могущественные звери, но ни в одном из них не чувствуется ни малейшего напряжения в ци. Никакого страха. Никакой злобы. Только спокойное доверие. Он понял, что с первого взгляда неверно оценил это место. Эта дикость не варварская.  В его голове эхом отозвались слова Гэндальфа: «Он чтит старые обычаи». И Шэнь Цинцю почувствовал, как в нём что-то шевельнулось в знак узнавания. Значит, даже в этой странной толкиеновской западной стране есть те, кто идёт по пути равновесия.  Он подумал о древних мудрецах из своего мира, о написанных тушью свитках, в которых говорилось о единстве Неба и Земли, о Дао, пронизывающем и зверей, и бамбук. Даже старые буддийские мастера, окутанные благовониями и тишиной, учили состраданию не только людей, но и всё живое. Причинять вред без причины — значит создавать кармический долг. Убивать без необходимости — значит отклоняться от Дао. Шэнь Цинцю размышлял о том, что Беорн был бы уместен в одном из тех старых горных храмов. Конечно, он был странным (слишком большим, слишком шумным). Но в нём чувствовался дух того времени. Хранитель. Сильное существо, которое предпочло спокойствие господству. И это Шэнь Цинцю уважал больше всего. «Лидеру секты Юэ он бы понравился», — забавлялся про себя Шэнь Цинцю, заложив руки за спину и наблюдая, как огромный бурый медведь нежно тычется носом в ногу Беорна. Такой сильный, такой грубый и при этом способный внушать абсолютную преданность духовным зверям? Да, это мгновенно обеспечило бы ему благосклонность любой праведной секты. Не говоря уже о бороде, которая наверняка очаровала бы мир культивации. Даже если её нужно немного смазать маслом.  На мгновение он представил, как бы выглядел Беорн, если бы его затащили в горную секту Цан Цюн. Он был бы одет в белоснежные одежды и спокойно медитировал, пока белки приносили бы ему подношения. Эта картина была настолько абсурдной, что едва не вывела его из состояния самообладания. Они не обменялись ни словом. Бёрн сидел на другом конце двора, с усердием ковыряясь в деревянной миске. Спокойно и тихо для человека такого размера. Шэнь Цинцю тоже сидел рядом с ним, слегка обхватив пальцами глиняную чашку с чаем. Тепло медленно, терпеливо проникало в его ладони, как и всё здесь. Никаких требований. Никаких тревог. Никакого груза на плечах, который он не взвалил бы на себя сам. Ветер доносил аромат мёда. Где-то неподалёку тихо сопел во сне медведь, а одна из огромных собак дремала, положив голову на мантию Шэнь Цинцю, и храпела медленными, довольными звуками. Бёрн оглянулся и встретился с ним взглядом. В этом взгляде не было ни угрозы, ни осуждения. Одна душа для другой. Один выживший для другого. Они едва заметно кивнули друг другу, и этого было достаточно. Шэнь Цинцю познал такой покой. В Цинцзине, среди бамбука, с Бинхэ рядом. Он умер. Процарапал себе путь сквозь землю, будучи заживо погребённым системой, которая не хотела, чтобы он жил. Он шёл по Лихолесью, на пределе нервов, чувствуя дыхание чего-то и тьму, цепляющуюся за его спину. Он был заперт в водяных тюрьмах и стремился к саморазрушению только ради Бинхэ. Всегда Бинхэ. Любовь и чувство вины в равной мере. А теперь... тишина. Чашка чая. Человек в форме медведя, который ничего у него не спрашивал. Никаких вопросов. Никаких ожиданий. Просто тишина. Чай был сладким. Почти приторным. Но Шэнь Цинцю не возражал. В кои-то веки компания была такой же приятной. И такой же редкой. Гэндальф на мгновение замер, не сводя с него глаз с молчаливым любопытством, от которого у Шэнь Цинцю слегка напряглись мышцы. У него был такой вид, будто он хотел задать вопрос, прощупать почву, копнуть глубже, распутать все нити, которые Шэнь Цинцю так долго и тщательно сплёл. Взгляд волшебника был проницательным, но в то же время полным понимающего терпения, как будто он чувствовал каждую битву, в которой участвовал Шэнь Цинцю, даже те, о которых тот не говорил. — Мы останемся здесь до утра, — сказал он тёплым, но твёрдым голосом. В его словах звучала спокойная уверенность, от которой у Шэнь Цинцю сразу же возникло ощущение, будто с его плеч на мгновение свалился весь мир. — Завтра мир всё ещё будет ждать нас, — затем, тихо усмехнувшись, Гэндальф добавил: — Мастер Цинцю, я предлагаю вам привести себя в порядок и сменить эту поношенную одежду. Как вы и сами сказали. Но постарайтесь не храпеть во сне, — усмехнулся он.  Он отвернулся, не сказав больше ни слова, и отправился делать то, что обычно делают волшебники, когда никто не смотрит. Шэнь Цинцю не мог не думать о том, что это было что-то совершенно абсурдное, вроде стояния в лунном свете и обсуждения пророчеств с невидимыми силами или, может быть, уговаривания звёзд светить немного ярче. Кто знает? Шэнь Цинцю смотрел, как волшебник исчезает вдали, испытывая одновременно облегчение и странное беспокойство. Как обычно. Доброта волшебника заставляла мыслить ясно — независимо от того, был Шэнь Цинцю к этому готов или нет. Тихо выдохнув, он опустил взгляд на свою грязную до невозможности мантию. Возможно, стоит принять ванну. Переодеться. Завтра они снова предстанут перед миром. Но сегодня... Сегодня он может отдохнуть. Шэнь Цинцю встал со своего места, где он спокойно пил чай, кивнул Беорну и направился к реке. Его шаги хрустели по траве, пока он шёл к берегу, а прохладный ветерок обдувал его лицо. Он был благодарен за уединение и тихий покой, которые дарила природа, даже несмотря на холод. А холодно было — небеса, вода едва не заморозила ему руку, когда он опустил её в реку. Но когда он наклонился, чтобы умыться, то замер. На мгновение его отражение превратилось в размытое пятно, но когда он вытер с лица холодную воду, то встретился взглядом с тем, кто смотрел на него в ответ. Он увидел лицо Шэнь Цинцю, а не Шэнь Юаня. Осознание этого поразило его, как удар, и у него перехватило дыхание. Он был так уверен, что он — Шэнь Цинцю, с тех самых пор, как прибыл сюда, после того, как поприветствовал этот мир. Но ему никогда не приходило в голову, что лицо, смотрящее на него в ответ, — это его собственное. Его. Не бледная, далёкая фигура Шэнь Юаня, погребённого под грузом сожалений и удушающих «а что, если», а тот, кто сражался, жил и истекал кровью в мире Бинхэ. Кем он теперь был на самом деле? В голове у него на мгновение помутилось. Кем он стал? Он глубоко вздохнул и прищурился, глядя на отражение человека, которого он уже не до конца понимал. Но когда он снова посмотрел на себя, то увидел кое-что... другое. Спокойное узнавание. Кого-то, кого он уважал. Кого-то, за кого он боролся. Он не хотел снова становиться Шэнь Юанем. Небеса, нет. Этот человек был слаб, прикован к прошлому, которое только тянуло его вниз. Прикован к смертному одру.  Шэнь Цинцю тихо фыркнул, и в этом звуке слышались горечь и самоирония. «Что-то я сегодня слишком меланхоличен», — пробормотал он, почти забавляясь своим внезапным настроением. Должно быть, дело в атмосфере, в спокойной мудрости Гэндальфа и, возможно, в тяжести всего, что он пережил за последние годы.  Прохладный ветер шелестел листвой деревьев позади него. Он посмотрел на звёзды, и на сердце у него по-прежнему было тяжело, но тишина странным образом успокаивала его. Он с трудом сглотнул, чувствуя, как тяжесть собственных мыслей давит на него, словно гора. Шэнь Цинцю знал, что это инстинктивное желание — сбежать, запереть всё это внутри. Закрыть дверь перед этими тревожными мыслями и похоронить их глубоко в ящике в глубинах своего разума. Он делал это раньше и сделает снова. Хех.  Да, он сбежал, этого нельзя отрицать. Но здесь, в Средиземье, ему не нужно было нести бремя прошлого Шэнь Цинцю. Здесь не было ни ожиданий, ни сект, ни ошибок. Он мог стать кем-то новым. Кем-то другим. Кем-то, кого не коснулись боль и груз прошлого. Кем-то, кто не был Шэнь Юанем.  С обречённым вздохом он снял с себя мантию и бросил её на землю рядом с собой. Ткань мягко легла у его ног. Прохладная вода манила его, и он, не колеблясь, вошёл в реку. Ледяное течение проникало глубоко в его тело. На мгновение он вздрогнул от холода — боже, вода была ледяной, — но это острое покалывание было именно тем, что ему было нужно. Он закрыл глаза и полностью погрузился в воду, позволив иньской энергии реки закружить вокруг него, смывая остатки усталости, мыслей и чувства вины. Холод очищал его, избавляя от всех осколков Шэнь Юаня, которые всё ещё цеплялись за него, словно тени. Когда он вынырнул, хватая ртом воздух, ему стало легче. Почти… он возродился. Как будто мир на мгновение перезагрузился, и у него появился шанс начать всё сначала — без прошлого, без оков. Только этот момент, эта река и эта новая версия его самого. Может быть, это было началом чего-то большего. Чего-то, о чём он раньше даже не задумывался. Он стоял в воде, дрожа от холода, но чувствуя себя спокойно, и в кои-то веки не думал о том, что было раньше. Шэнь Цинцю не нужно было быть идеальным. Ему не нужно было быть кем-то другим. Всё, что ему нужно было, — это быть здесь и сейчас. Вода была холодной, но не ледяной. Шэнь Цинцю стоял по пояс в реке, капли воды стекали по его коже, а тёмные волосы тяжёлыми волнами спадали на плечи. Боль в груди не утихала, как бы глубоко он ни дышал. Он смыл с себя грязь, кровь, следы путешествий… Но не печаль.  Он будет скучать по Бинхэ. Очень. Больше, чем ученик. Больше, чем ребёнок. Больше, чем всё, что ему когда-либо позволялось произнести вслух. Его мальчик. Его тень. Его катастрофа. Человек, которого он защищал, подводил, прощал и предавал на одном дыхании. Человек, которому он протянул руку со своим сердцем и разбил его. Шэнь Цинцю сглотнул, и этот звук прозвучал резко и сухо в тишине. Эта река могла бы омыть его кожу. Она могла бы пробрать его до костей и напомнить ему, что он жив. Но она не могла очистить его от гнили, которая поселилась в его груди. Не могла заглушить демонов в его сердце, которых он бережно хранил, как реликвии той жизни, в которой он до сих пор не понимал, как жить. Он планировал сбежать. Начать с чистого листа. Подготовленное тело-марионетка (растение) Шэнь Юаня. Тело без шрамов, без ожиданий, без кровавой истории. Хитроумный запасной выход. И теперь, когда он сбежал дальше, чем кто-либо ожидал, — за пределы своей секты, за пределы Бинхэ, за пределы своего мира, — он наконец добился успеха. Три жизни, и он начал всё заново (снова).  Так почему же ему было так пусто? Почему ему казалось, что холод преследовал его всю дорогу сюда? Он долго стоял в воде неподвижно, пока у него не онемели кончики пальцев. Вот тебе и перерождение. Он всё ещё был Шэнь Цинцю. Всё ещё был человеком, наполовину состоящим из чувства вины, всё ещё был тем, кто бежал от любви, потому что не знал, как сохранить её, не разрушив. Он скучал по нему. По этому мальчику. По этой буре. По этому невыносимому ученику. Он так сильно скучал, что у него ныли зубы. Но он не имел права так говорить. Больше не имел. И вот он стоял там, в тишине, позволяя реке течь мимо него, как будто она могла унести хотя бы часть того, что его тяготило. Она не могла. Но он всё равно позволил ей попытаться. Он снова уставился на своё отражение, вода мягко колыхалась вокруг него, пар от его дыхания слабо поднимался в холодном воздухе. «Вау», — пробормотал он себе под нос. Что они положили в этот чай? Очищающий разум клевер? Золотое Сердце Лотоса? Проклятый Дао Экзистенциальный Корень? Сухой, лишённый чувства юмора смешок вырвался из его горла. Он попытался задушить его, но оно всё равно вырвалось, хрупкое и усталое. «Ха. Чёрт. Ну и денёк». Он поднёс руку к лицу и вытер воду, которая всё ещё стекала по щекам, хотя часть её была не из реки. Он ещё немного постоял, глядя на меня, затем тихо фыркнул и покачал головой. Давай не будем об этом. Пожалуйста. Шэнь Цинцю медленно выбрался из реки, продрогнув до костей. Но боль внутри него утихла, совсем немного. Не прошла. Не разрешилась. Просто... стала достаточно терпимой. И на сегодня этого было достаточно. Голый, насквозь промокший и что-то бормочущий себе под нос, Шэнь Цинцю присел рядом со своими вещами и открыл мешочек цянькунь, ожидая, что, порывшись в нём, он не найдёт абсолютно ничего полезного. Может быть, полураздавленную лекарственную таблетку или сломанную заколку для волос. Чего он не ожидал, так это аккуратной, почти самодовольной картины, которая предстала перед ним. Сложенные мантии, чистые и нетронутые. Белые с зелёной отделкой и элегантной бамбуковой вышивкой на манжетах и подоле — в точности как в секте Цан Цюн. Вышиты очищающими талисманами и всем, что у него было. Его меч Сю Я удобно лежит в ножнах. Десятки вееров. Чистые ботинки, свежий внутренний слой, даже — он наклонился ближе — лекарственная паста? «…Что это, чёрт возьми, такое?» — он замер, прищурившись. В его голове проносились варианты. Во всей вселенной была только одна сила, способная на такое сверхъестественное, тщательно продуманное удобство. — [Система], — сухо произнёс он, и в его голосе слышалось измученное чувство предательства. — Это была ты, не так ли?» Никакого чириканья. Никаких всплывающих окон. Никаких назойливых синих коробок. Только тишина. Жуткая тишина. Но Шэнь Цинцю знал. О, он знал. Всё было слишком идеально упаковано, слишком подозрительно аккуратно. Полный дорожный набор для странствующего культиватора, который недавно выбрался из собственной могилы и пересек вселенные. Пакетики с едой, запасные резинки для волос, сушёные закуски из лотоса, талисманы. Конечно. Конечно.  Он глубоко вздохнул и прислонился лбом к сумке. Иногда он по-настоящему ненавидел свою жизнь. Итак, как и подобает достойному повелителю пика, Шэнь Цинцю облачился в чистые многослойные одежды. Бело-зелёный шёлк лёг на место с привычной лёгкостью. Бамбуковые узоры отражали слабый лунный свет, напоминая о том, кем он был и откуда пришёл. Он аккуратно завязал пояс, расправил рукава и выпрямился. Вот. Он снова почувствовал себя самим собой. Не бродягой, которого тащат через тёмные леса и грязь, не полуразрушенным призраком, цепляющимся за жизнь. Мастером культивации. Верховным лордом горной секты Цан Цюн. Ха. Он не мог позволить себе выглядеть жалким. Ни перед Беорном, который мог переломить человека, как прутик, ни перед Гэндальфом, каждое слово которого, казалось, весило не меньше горящей горы. Они были могущественными союзниками, и если Шэнь Цинцю хотел быть с ними на равных, он должен был выглядеть соответствующе. Маска должна была быть идеальной. Безупречной. «Я проснулась вот так», — однажды сказала Бейонсе. И она, конечно, была права.  Он поддернул рукав, вздёрнул подбородок и позволил себе едва заметную ухмылку. Пусть видят. Пусть видят, как выглядит истинная невозмутимость, как тысячелетний престиж (и привилегии) секты воплощаются в одной позе. Если бы в этом мире не было сянься, то ничего страшного. Он бы привнёс в него сянься. Шаг за шагом, нефритово-зелёным. Подойдя к дому, Шэнь Цинцю глубоко вздохнул. Тяжёлая деревянная дверь скрипнула, когда он вошёл в дом Бёрна. Огонь в камине согревал и успокаивал. Его безупречная мантия резко контрастировала с суровой простотой обстановки. Ему почти стало стыдно. Почти. Гэндальф поднял взгляд от камина, где он сидел с незажжённой трубкой в руках. В уголках его губ появилась медленная, забавная улыбка, говорившая о том, что он знает что-то, о чём Шэнь Цинцю не осмелился бы сказать. Зоркий взгляд волшебника скользнул по свежей мантии, по вновь обретённому самообладанию, по едва заметным изменениям в поведении Шэнь Цинцю. — А, — сказал Гэндальф с нескрываемым сухим восторгом в голосе, — так вот он какой, настоящий мастер Шэнь Цинцю с Горного пика, наконец-то явившийся? Должен сказать, ты и правда производишь впечатление. Беорн, со своей стороны, даже не поднял глаз. Огромный мужчина просто тихо хмыкнул в знак согласия и молча указал на место у огня, где на толстом меховом ковре было свободно. Этот жест, безмолвный, непринуждённый, выражал радушие. Шэнь Цинцю наклонил голову, лишь слегка, в знак уважения, а затем сел. Он грациозно опустился на ковёр между ними, выпрямив спину и аккуратно расправив рукава, словно ожившая картина. Маска снова села на место. Его кожа, его гордость, его сила. Костёр тихо потрескивал.  Он сидел между медведем, который мог стать человеком, и человеком, который вполне мог быть духом. Культиватор из легенд. Повелитель Пика в изгнании. Человек, который перерождался снова и снова, но всё ещё помнил, как важно сидеть у костра. «人不可貌相 (жэнь бу кэ маосян)», — процитировал он, открывая новый веер. Над рекой гордо возвышалась прекрасная гора, нарисованная настоящим мастером. «Говорят, что о человеке нельзя судить по его внешности, но Цинцю считает, что если ты выглядишь как мастер, людям гораздо приятнее с тобой общаться». Гэндальф приподнял бровь и задумчиво посмотрел на Шэнь Цинцю. В уголках его губ появилась кривая улыбка. — А, понятно, — в его голосе слышалось тепло и лёгкое удивление. — Возможно, ты прав. В конце концов, внешность действительно имеет определённую силу. Но будь осторожен, мастер Цинцю. Не все, кто приближается к тебе, делают это с благими намерениями. Внешность мастера может вызывать как восхищение, так и... более сомнительное внимание, — он облокотился на посох, его глаза блеснули. — И всё же приятно видеть, что ты овладел и этим искусством. Настоящий мастер умеет использовать как внешний вид, так и содержание в своих интересах. Шэнь Цинцю искоса взглянул на Гэндальфа. Выражение его лица было нейтральным, но про себя он уже размышлял о том, сколько в словах волшебника было философской чепухи, а сколько — действительно полезных советов. Знаешь, он часто говорил это своим ученикам. По его мнению, это звучало как хорошо продуманное оправдание для показухи, но он был не из тех, кто спорит без толку. Вместо этого он слегка наклонил голову, как бы соглашаясь с ним из вежливости. Однако грубое замечание Бёрна привлекло его внимание, и он повернулся, чтобы внимательно его выслушать. «У животных, — грубо сказал Бёрн, — яркие цвета означают опасность», — он протянул Шэнь Цинцю миску с ужином, говоря прямо и без обиняков. «Внешний вид... важен». «Ах да», — пробормотал Шэнь Цинцю, слегка кивнув и обдумывая эту концепцию. «А... 防御机制 (Фанъю цзичжи)... Это похоже на то, как некоторые мастера используют свою внешность, чтобы продемонстрировать силу и предотвратить неприятности ещё до их начала», — он с любопытством повернулся к Беорну и добавил с хитрой улыбкой: «Но, полагаю, эта форма защиты не столько предупреждает о токсичности, сколько заставляет оставить тебя в покое ещё до того, как ты сможешь причинить какой-либо вред». Гэндальф тихо усмехнулся, забавляясь происходящим. «Возможно, в этой "внешности" есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд». «Ты знаешь об этом», — ухмыльнулся Шэнь Цинцю. «Старик», — сказал он, словно насмехаясь над ним.  Глаза Гэндальфа понимающе блеснули, и он погладил бороду, не обращая внимания на укол. «Ах, мастер Шэнь, вы всегда так быстро соображаете», — ответил он, и в уголках его губ заиграла улыбка.  Стол был высоким и широким, вырезанным из цельной толстой дубовой доски. На нём не было ни серебра, ни изысканных украшений, только спокойная гордость человека, живущего в гармонии с природой. Однако то, что было выставлено перед ними, могло соперничать с любым пиром, который Шэнь Цинцю видел в мире смертных. Из-за этого он скучал по Бинхэ.  В плетёных корзинах лежали толстые ломти свежего золотистого хлеба, ещё тёплого после печи, с хрустящей от жара корочкой. Рядом стояло масло, густое, бледное, с вкраплениями трав, а также банки с мёдом из полевых цветов, от аромата которого у Шэнь Цинцю чуть не закружилась голова. На столе стояли миски с запечёнными корнеплодами (морковью, репой, пастернаком), политыми мёдом и посыпанными горными травами. Тарелки с тушёной фасолью с диким чесноком, сбрызнутой ароматным маслом. Салат из дикорастущей зелени, одуванчиков и крапивы, заправленный кислыми ягодами и измельчёнными грецкими орехами. А в большом глиняном горшочке — сливочная ячменная каша с грибами и измельчёнными каштанами, с дымком и землистым привкусом. В качестве напитка была предложена медовуха. Она была лёгкой, с цветочным ароматом и на удивление крепкой. Её наливали в тяжёлые деревянные кружки. Шэнь Цинцю решил поужинать травяным чаем: смесью мяты, шалфея и ромашки. Десерт, если его можно так назвать, представлял собой плотный овсяный пирог, подслащённый мёдом и украшенный сухофруктами. Его подавали нарезанным толстыми ломтиками со свежими сливками. Всё было просто. И хотя Шэнь Цинцю, возможно, поморщился бы из-за отсутствия изысканности или мясных блюд, но, попробовав вторую порцию, он был вынужден признать: это было вкусно. Ужин был хорош, — вздохнул он. Честно говоря. Приготовлено с любовью. Каждое блюдо несло на себе отпечаток сурового уединения Беорна: свежее, незамысловатое, сытное. Шэнь Цинцю ел в вежливом молчании, оценивая старания хозяина, но при этом инстинктивно отмечая отсутствие изысканности. Но этого было недостаточно. Этого недостаточно, чтобы отвлечься от боли. Он медленно жевал кусок чёрствого хлеба, и в голову ему закралась непрошеная, знакомая мысль: Бинхэ не стал бы это есть. Не без ворчания. Мальчик бы демонстративно сморщил нос. «Шизун, как они могут подавать тебе сухой хлеб?» — прошептал бы он достаточно громко, чтобы его услышали. «Где рис? Шизун, они даже не приготовили рисовую кашу. Чайная церемония прошла не так, как надо!» Как это можно назвать гостеприимством? Шэнь Цинцю тихо фыркнул в свой чай, спрятав изгиб губ за краем глиняной чашки. Бинхэ что-то бормотал, суетился, как старая жена, а потом — в обязательном порядке — шёл на кухню Беорна и начинал доставать из банок ингредиенты, которых он не узнавал. Он мог очаровать пчёл, вскипятить воду с помощью огненного талисмана и каким-то образом убедить дикие лесные овощи стать похожими на имперские деликатесы. Он спорил с Беорном, жестикулируя и рыча, но всё равно находил способ победить (конечно, он побеждал).  Но он бы не стал жаловаться на нехватку мяса. Нет. Эту часть Бинхэ понял бы. Глубоко. Здесь животные были не едой, а членами семьи. И Бинхэ, несмотря на свой голод и проницательность, всегда знал, как уважать узы, связывающие людей. Безмолвное общение Беорна с обитателями его дома... Бинхэ склонил бы перед ним голову. Без слов. Искренне. Шэнь Цинцю на мгновение закрыл глаза. Он скучал по нему. Ужасно. С нежностью, граничащей с невыносимостью. Даже в этом тёплом зале, освещённом огнём и наполненном тишиной и покоем, рядом с ним была пустота там, где должен был находиться Бинхэ. Призрак присутствия. Тень, которая всё ещё пыталась согревать его холодными ночами. Бинхэ. Его величайшая ошибка и его единственное чудо. Он с трудом сглотнул. Хлеб превратился у него во рту в пепел. «Итак, — сказал Шэнь Цинцю, вежливо улыбнувшись. — Этот Шир, о котором ты упоминал. Что это такое?» — Шир, — начал он, удобно устроившись после сытного обеда, — это небольшая страна на западе. Мирная. Зелёная. Довольно далёкая от больших мировых проблем. — Шэнь Цинцю медленно моргнул. Гэндальф продолжал, явно наслаждаясь происходящим. — Ах, эти хоббиты. Спокойные, любящие комфорт, еду и садоводство. Они мало что знают о мечах или заклинаниях. Но они надёжны. Достойны. Непоколебимы в том, чему завидуют даже воины... Вот почему Бильбо Бэггинс был лучшим выбором. После трапезы они ещё какое-то время сидели в дружеском молчании. Беорн возился с огнём, аккуратно укладывая поленья, а Гэндальф попыхивал трубкой, и дым лениво поднимался к потолочным балкам. Шэнь Цинцю сидел неподвижно, обхватив руками чашку с остывающим чаем. В тёплом воздухе едва уловимо пахло травами. Наконец Гэндальф с удовлетворённым вздохом поднялся. «Что ж, — сказал он, оправляя свою серую мантию. — Пора отдохнуть. Завтра мы начнём следующий этап нашего маленького приключения». Шэнь Цинцю вежливо наклонил голову. «Спасибо за ужин, — сказал он Бёрну. — И за ваше... 好客 (hào kè)... за то, что вы нас приняли». Беорн тихо хмыкнул, что могло означать не за что, или иди спать, а может, и то, и другое. Он медленно кивнул Шэнь Цинцю и исчез в тёмном коридоре, а за ним поплелись две большие собаки. От этого зрелища он улыбнулся.  Гэндальф проводил его в скромную комнату. Деревянные стены, на соломенной кровати аккуратно разложены толстые меха. Шэнь Цинцю остановился в дверях, бросив взгляд на тусклый свет костра. Это было совсем не похоже на элегантные кровати с балдахинами на пике Цинцзин, где шёлковые занавеси струились, как туман, вокруг резных деревянных рам, покрытых лаком и инкрустированных изображениями драконов или цветущей сливы. Здесь, в просторном зале Бёрна, обстановка была грубой и практичной, созданной скорее для того, чтобы защититься от холода, чем для того, чтобы произвести впечатление на учёного. Зал казался странно пустым без драматичных вздохов Бинхэ и его ненужных, но милых комментариев. Некому было ворчать по поводу грубых одеял. Некому было настаивать на том, чтобы Шэнь Цинцю спал нормально, а не на циновке, как какой-нибудь монах-аскет. Он положил меч рядом с кроватью, по привычке поглаживая пальцами рукоять. «Завтра», — пробормотал он по-китайски, скорее для себя, чем для кого-то другого. Шэнь Цинцю не совсем понимал, кто такие хоббиты. То есть он помнил книгу, но не так хорошо. Маленькие, но с большими ногами. Гэндальф сказал: тихие, любящие комфорт, уравновешенные. Шэнь Цинцю мог бы с этим поспорить.