Из Шелка и Дыма

После того как первоначальное возбуждение от зачарования улеглось, Фили и Кили, всё ещё переполненные энергией и зачарованной сталью, подошли к Бильбо с одинаковыми озорными улыбками. Шэнь Цинцю наблюдал за происходящим, сидя у костра, аккуратно подвернув рукава, и наливал себе чай, уже предвидя, что будет дальше. И действительно: — Давай, Бильбо! — Всего лишь небольшой спарринг! — Воспринимай это как тренировку! Бильбо, добросердечный и слишком восприимчивый к чужому влиянию, вздохнул и позволил поднять себя с места. То, что последовало за этим, было больше похоже на игру, чем на настоящий спарринг: Кили преувеличивал каждое движение, как актёр на сцене, Фили делал слишком драматичные замечания, как какой-нибудь сержант-инструктор, а Бильбо (да благословит его Господь) размахивал мечом так, словно всё ещё ожидал, что тот укусит его в ответ. Компания рассмеялась — Ори чуть не упала от смеха, Бофур начал подбадривающе подшучивать, даже Балина тронула улыбка. Это было небольшое, беззаботное отвлечение, которое, как знал Шэнь Цинцю, часто встречается в историях: тренировочный монтаж перед возвращением к реальным опасностям. И всё же, несмотря на смех в воздухе и радостные возгласы гномов, приветствующих своего полурослика-вора, Шэнь Цинцю чувствовал это. Пристальный взгляд. Взгляд Торина, тёмный и пристальный, не отрывался от него. Король гномов не смеялся и не обращал внимания на выходки своих племянников. Его взгляд был расчётливым, напряжённым. К сожалению, Шэнь Цинцю был слишком хорошо знаком с таким взглядом. Взгляд лидера, пытающегося оценить чью-то угрозу, полезность… и намерения. Шэнь Цинцю сделал вид, что не замечает этого, сохраняя невозмутимое выражение лица и полуприкрыв глаза в той ленивой манере бессмертного мастера, которую он отточил за годы. Но когда Торин наконец поднялся и направился к нему через небольшой лагерь, Шэнь Цинцю инстинктивно выпрямился и поставил чашку на стол. Вопрос прозвучал тихо, прямо, почти без паузы для вдоха:   — Зачем ты это сделал? Никакой преамбулы. Никакого титула. Никаких почестей. Просто прямо и серьёзно. Шэнь Цинцю наклонил голову, позволив едва заметной весёлой улыбке сыграть на его губах, словно говоря: *А. Вот мы и здесь.* Это был не голос короля — по крайней мере, в тот момент.   Это было что-то другое.   Что-то потяжелее. То, что принадлежало человеку, который уже потерял слишком многих. Измученный боями дядя, стоящий на грани страха и горя, смотрит, как его племянники со смехом бросаются навстречу опасности, не зная, как мало времени отведено в мире дуракам и героям. Шэнь Цинцю узнал это. Такой голос. Такой взгляд. Он видел это у лидеров сект, присматривающих за учениками, слишком молодыми, чтобы быть на передовой. Он видел это в зеркале раз или два, когда ему ещё было кого терять. Итак, он не стал тратить время на ложь. Не стал прибегать к лести, уловкам или поэтическим ухищрениям, которые обычно использовал для упрямцев из королевской семьи. Вместо этого Шэнь Цинцю прямо сказал, позволив словам упасть, как капли дождя на камень:   — Они молоды, — произнёс он мягким, но не извиняющимся тоном. — Едва достигли совершеннолетия.   Его взгляд скользнул по смеющимся фигурам у костра: Кили размахивал луком, как мечом, Фили пытался блокировать удары обоими клинками сразу, Бильбо спотыкался о собственные ноги, пытаясь парировать.   — Им не следует быть здесь… на самоубийственной миссии.   Челюсти Торина сжались, но он промолчал.   — В них есть *надежда*. И мастерство тоже, — продолжил Шэнь Цинцю, медленно, понимающе вздохнув. — Но они молоды. Поэтому им нужно что-то ещё. Благословение небес. Небольшой наклон в руке судьбы, чтобы они могли дышать достаточно долго, чтобы увидеть ещё один костёр.   Его рукав слегка затрепетал, когда он сложил руки вместе, теперь взгляд его был твёрд.   — Вот почему я это сделал. И впервые за эту ночь Шэнь Цинцю встретился взглядом с Торином Дубощитом без каких-либо масок. — Их мать не хотела, чтобы они участвовали в этой миссии, — наконец признался Торин низким и хриплым голосом, словно слова с трудом вырывались из его горла. — Но они настояли, — продолжил Торин, теперь глядя куда-то вдаль, не на костёр, а куда-то за пределы его поля зрения. — Говорили о чести… гордости… о том, что они проберутся ночью и пойдут за нами, даже если мы скажем «нет».   На его лице появилась тонкая, невесёлая улыбка, но она не затронула его глаз.   — Они уже взрослые. Мы… мы больше не можем выбирать за них.   Его плечи едва заметно поникли, как у человека, на котором лежит слишком много решений, которые он никогда не хотел принимать.   — Даже если это приведёт к саморазрушению… даже если мы знаем, что так будет лучше…   Голос Торина дрогнул на долю секунды, выдавая воспоминания о ком-то другом.   — Их отец был бы…   Он остановился. Не смог закончить. Между ними повисла тяжесть невысказанных слов — слов о горе, наследии и обещаниях, данных мёртвым. Шэнь Цинцю на мгновение закрыл глаза, а затем мягко произнёс:   — Тогда… тем более у нас есть все основания, — сказал он, — дать им все возможные щиты. Даже если они никогда их не увидят. — Нас? — повторил Торин, резко обернувшись, словно только сейчас осознав, что Шэнь Цинцю включил себя в этот невидимый круг ответственности. Он прищурился, оценивая. Проверяя. Словно пытаясь решить, имеет ли этот странный чужак в шёлковом одеянии право говорить о *«нас»* в вопросах, касающихся крови Дурина. Шэнь Цинцю не дрогнул. Он лишь улыбнулся — мягко, тонко и понимающе.   — Торин…   Его тон был лёгким, но скрытую в нём тяжесть невозможно было не заметить.   — Мы с Бильбо… мы не случайно ввязались в это безумие. Мы последовали за тобой — ради твоего дела. Не ради золота. Не ради титулов. Он наклонил голову, лениво (почти театрально) переводя взгляд туда, где спарринг превратился в хаос.   — Посмотри на него, — сказал Шэнь Цинцю, тихо усмехнувшись и взмахнув рукавом, словно это было слишком очевидно.   Там, в центре лагеря, в драку ввязался Двалин, размахивая палкой и выкрикивая приказы без всякого чувства меры. Бедняга Бильбо задыхался от смеха, спотыкаясь о собственные ноги и пытаясь увернуться от ударов, которые были скорее проявлением привязанности, чем угрозой. Его щёки раскраснелись от напряжения, но улыбка на лице сияла ярко. — Это… это похоже на того, кто здесь в погоне за золотом или славой? — спросил Шэнь Цинцю, и его голос стал тише, а улыбка сменилась задумчивым выражением. — Он плакал, когда ты пел о своей родине. И всё же он здесь… слишком маленький, слишком мягкий, но достаточно храбрый, чтобы идти навстречу опасности ради тебя.   Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, а затем снова посмотрел на Торина — теперь выражение его лица было непроницаемым, обычная ленивая маска бессмертного мастера опустилась ровно настолько, чтобы показать искренность.   Долгое, напряжённое мгновение Торин не отвечал. Его взгляд не отрывался от Бильбо, пока хоббит отступал от одного из шутливых выпадов Двалина, а затем был пойман Кили с драматическим жестом. По лагерю снова прокатился смех — яркий, настоящий, живой. Мышцы на челюсти Торина напряглись. Наконец, с тихим вздохом, похожим на скрежет камня, он сказал почти себе под нос:   — Это важнее, чем я хотел бы. Затем, не говоря больше ни слова, он отвернулся, расправив плечи и выпрямив спину, словно удерживая что-то слишком тяжёлое, чтобы нести, но слишком упрямое, чтобы бросить. Шэнь Цинцю проводил его взглядом и тихо, про себя, вздохнул. Затем привычным движением руки он снова взял свой чай. — Упрямый, как гора, — пробормотал он себе под нос, наполовину забавляясь, наполовину жалея.   — *Одинокая* гора, — съязвил Торин, почти не задумываясь.   Шэнь Цинцю сделал паузу. На мгновение он замер, удивлённо моргнув, а затем тихо, низко рассмеялся. Не насмешливо, не громко… но тепло, как луч солнца сквозь холодный туман.   — А… хорошо, Ваше Величество, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешливая покорность. — У вас есть чувство юмора, спрятанное под всей этой *мрачностью*. Торин не обернулся, но уголок его рта едва заметно дрогнул. Шэнь Цинцю не стал гадать, было ли это раздражение или сдержанный смех. Он просто улыбнулся, прикрыв глаза, и наконец отпил свой чай, наслаждаясь вкусом и странным, хрупким покоем, воцарившимся между ними. — Эй! Мастер Цинцю! Ты сказал, что умеешь летать! Почему бы тебе не прийти сюда и не показать нам!   Крик разнёсся по всему лагерю, достаточно громкий, чтобы несколько гномов оторвались от своих дел. Удивительно, но это был Фили — золотоволосый, обычно более уравновешенный из двух братьев, — который ухмылялся, как мальчишка, замышляющий что-то нехорошее. Его лицо раскраснелось от напряжения, на лбу выступил пот, пряди волос прилипли к вискам, но он широко и беззаботно улыбался. Кили тут же оживился, услышав слова брата, и его глаза заблестели от озорства.   — Да! Да! Давай полетаем! — повторил он, уже подпрыгивая на цыпочках, как перевозбуждённая собака. Даже Бильбо, всё ещё сидевший на траве и переводивший дух после последнего раунда спарринга, перестал пить из своего бурдюка и выжидающе уставился на него. Шэнь Цинцю моргнул, поперхнувшись чаем. Он медленно опустил чашку, одарив Фили долгим, равнодушным взглядом поверх ободка.   — Я сказал, что я лёгок на подъём, — мягко поправил он, и в его голосе было ровно столько ленивой властности, чтобы он звучал как настоящий бессмертный мастер, читающий лекцию. — Не то чтобы я был певчей птичкой. Фили только шире ухмыльнулся, вытирая пот со лба, к которому прилипли золотистые волосы.   — Давай! Покажи нам немного магии Ци!   Из круга для спарринга раздался голос Кили, полный энтузиазма младшего брата, почуявшего неладное:   — Да! Давай посмотрим на хождение по воздуху или прыжки по облакам! Или как там ты это назвал!   Несколько гномов прервали свои разговоры и с ухмылками повернулись в их сторону. Даже Бильбо, всё ещё не отдышавшийся после своего весьма драматичного поражения от Двалина, с интересом выпрямился, и его глаза заблестели от любопытства. Шэнь Цинцю глубоко и театрально вздохнул, глядя в небо, словно человек, задающийся вопросом, какое кармическое преступление он совершил в прошлой жизни, чтобы заслужить такое.   — Воистину… такова цена за излишнюю компетентность на публике, — пробормотал он. Но, конечно же… он всё равно встал. Позволив своим рукавам грациозно вернуться на место, Шэнь Цинцю поднял два пальца, и в воздухе зазвучала слабая рябь духовной энергии — ровно настолько, чтобы шевельнуть листья и разогнать ветер по лагерю. Гномы притихли. Одним плавным движением Шэнь Цинцю оторвался от земли и элегантно запрыгнул на свой меч. Это было не так драматично, никаких светящихся крыльев или ослепительного света. Просто чистый, невозможный шаг вверх — как будто воздух стал твёрдым для него и только для него. Через мгновение — ещё один шаг вверх. Затем, словно парящий на ветру лист, он завис там, слегка покачиваясь, и его мантия слегка развевалась вокруг него. Кто-то — вероятно, Бофур — громко и без стеснения выругался:   — Чёрт возьми.   Ори ахнула. Бильбо открыл рот. Кили даже захлопал в ладоши. Фили просто рассмеялся, с восторгом качая головой.   — Ладно, ладно, — сказал он, уперев руки в бока и ухмыляясь, как ребёнок. — Я признаю свою неправоту. Шэнь Цинцю позволил себе слегка самодовольную улыбку, прежде чем спуститься обратно на землю. Он приземлился так легко, словно вообще не покидал её. — Теперь доволен? — протянул он, стряхивая несуществующую пыль с рукавов. Фили отсалютовал ему двумя пальцами.   — Очень.   Где-то на заднем плане Торин всё ещё наблюдал. Молчаливо. Оценивающе. Но сейчас Шэнь Цинцю позволил себе насладиться смехом и восторгом, наполнившими лагерь. В конце концов… не было ничего плохого в том, чтобы дать младшим повод для улыбки. Когда наступила ночь, воздух остыл, и настроение в лагере смягчилось. Бомбур подал дымящиеся миски с густым ароматным супом, сытным, с корнеплодами и кусочками нежного мяса. Повар-гном, всегда готовый пошутить, театрально разливал суп по тарелкам. — Осторожно, ребята, — предупредил Бомбур, сверкнув глазами, — этот суп настолько хорош, что вы взлетите от восторга!   Лагерь взорвался смехом, гномы толкали друг друга локтями и отпускали ужасные шутки о том, что нужно привязать Фили и Кили, чтобы они не уплыли после первого же кусочка. Шэнь Цинцю, сидевший у костра с чашкой в руках, тихо хихикнул, прикрыв рот рукой. Шутка была простой, тёплой и, как ни странно, приземлённой. Даже Бильбо, всё ещё красный от смущения, рассмеялся, прикрываясь ложкой. Позже, когда сгустилась ночь и огонь в костре почти погас, отряд занялся своими обычными вечерними делами. Некоторые гномы с набитыми животами завернулись в одеяла, другие встали на стражу. Их тихие голоса разносились между деревьями, пока они занимали свои посты. Шэнь Цинцю отошёл на край лагеря, под прикрытие дерева, чьи ветви раскинулись широко, словно защитный зонт. Из рукава он достал маленькую лакированную шкатулку, в которой лежали его гребень, заколки и масло. Его вечерний ритуал был таким же отточенным и точным, как движения фехтовальщика. Сначала масло — слегка ароматизированное, ровно столько, чтобы пряди оставались мягкими и послушными. Затем расчёска — медленные, уверенные движения, распутывающие дневную пыль и ветер. Наконец, он собрал свои длинные волосы и начал заплетать их в свободную низкую косу, чтобы они не спутались во время сна. Звук тихих шагов заставил его остановиться. Кили стоял на краю поляны, смущённый, но любопытный, переминаясь с ноги на ногу, как будто не зная, уйти ему или заговорить. Шэнь Цинцю приподнял бровь, но ничего не сказал, ожидая. Кили почесал затылок, затем нерешительно подошёл ближе.   — Э-э… ты всегда заплетаешь волосы перед сном? — спросил молодой гном тихо, но искренне. Руки Шэнь Цинцю не переставали двигаться, пальцы умело переплетались, пока он отвечал:   — Да. Длинные волосы легко спутываются ночью. Кили помедлил ещё немного, а затем добавил:   — Но… почему бы не оставить всё как есть на день? Я имею в виду… разве ты… не знаю… не гордишься этим?   Он понизил голос, словно смутившись собственного вопроса.   — Тебе… стыдно за это?   Эти слова заставили Шэнь Цинцю прервать плетение косы. На мгновение между ними повисла тишина. Затем, тихо фыркнув — почти рассмеявшись, — Шэнь Цинцю покачал головой.   — Стыдно? — переспросил он, взглянув на Кили краем глаза, низким и весёлым голосом. — Вовсе нет.   Он перевязал косу небольшой шёлковой лентой и полностью повернулся лицом к юному гному.   — Дело не в стыде, — сказал он лёгким, но искренним тоном. — Дело в дисциплине. В заботе. Мастер меча следит за своим клинком… Я ухаживаю за своими волосами. Кили моргнул, услышав это… а затем, когда до него дошло, слегка застенчиво улыбнулся.   — Это… на самом деле, вроде как круто.   Кили задержался ещё на мгновение, его любопытство явно не было удовлетворено. Его взгляд опустился к земле, затем снова поднялся, брови нахмурились, как будто какая-то мысль преследовала его несколько дней и, наконец, настигла.   — Остальные… — нерешительно начал он, шаркая ботинком по грязи. — Они… они думали, что ты… ну, знаешь… позоришь свою семью. Что ты сбежал от чего-то ужасного. Шэнь Цинцю моргнул и повернулся, чтобы посмотреть на него. Кили продолжил, слова так и сыпались из него:   — Ты всегда заплетаешь косу на ночь, но днём снимаешь её и носишь просто… как бы наполовину собранной. Или распущенной. Вот почему мне показалось странным, когда ты тогда попросил меня показать тебе, как заплетать косу. Я имею в виду… просто… мы, гномы… мы не очень…   Он неловко замолчал, явно не зная, не переступил ли он черту. Шэнь Цинцю тихо, почти с придыханием, рассмеялся. Не насмешливо, а с большим удовольствием.   — Значит, они думали, что я позорю своих предков, распустив волосы при свете дня?   Кили беспомощно пожала плечами, выглядя одновременно смущённой и виноватой.   — Вроде того? Я имею в виду, не я! Я просто… подумала. Улыбка Шэнь Цинцю смягчилась, и в его взгляде промелькнуло что-то ласковое.   — Это не стыдно, Кили, — снова сказал он, понизив голос, как часто делал, когда читал лекцию любимому ученику. — Это просто… мой способ. Практично для битвы. Достаточно свободно, чтобы не мешать, но не настолько официально, чтобы я ходил так, будто каждый день собираюсь на свадьбу.   Его пальцы коснулись готовой косы на плече, и он добавил почти небрежно:   — Когда я ношу её полностью заплетённой в течение дня… это для чего-то важного. Обещания. Клятвы. Или войны. Глаза Кили слегка расширились, словно он пытался представить, какие клятвы давал Шэнь Цинцю в прошлом… или какие войны он видел. После паузы Шэнь Цинцю наклонил голову в его сторону, говоря тихо, но многозначительно:   — Кроме того… если духи моей семьи хотят отругать меня, они могут спуститься и сделать это сами. Это, наконец, вызвало у Кили громкий, отрывистый смех, от которого сверчки вокруг них на мгновение замолчали. — …Ты бы всё равно выиграл спор, — ухмыльнулся он. Кили, всё ещё ухмыляясь, но явно задумавшись, не уходил даже после того, как его смех затих. Шэнь Цинцю продолжил расчёсывать остатки волос медленными, привычными движениями, но через мгновение бросил взгляд на карлика. — Знаешь… — начал Шэнь Цинцю, теперь уже более непринуждённо, почти как будто делясь секретом со студентом после занятий, — там, откуда я родом, волосы тоже важны. Не так, как у гномов… никаких семейных правил плетения кос, никаких боевых узлов или любовных косичек. Кили оживился и слегка наклонился вперёд, на его лице читалось любопытство. — На моей родине мы верим, что тело, с которым мы рождаемся, включая наши волосы, достаётся нам от родителей. Подарок. То, что нужно беречь и сохранять целым.   Голос Шэнь Цинцю стал чуть более серьёзным, отстранённым, как будто он декламировал что-то старое, запомнившееся из уроков давным-давно.   — Подстричь волосы… или повредить своё тело… это было бы расценено как неуважение к ним. Если только на то нет причины — долга, клятвы или какой-то необходимости. Кили нахмурил брови, пытаясь представить себе это.   — Значит… никто вообще не стригся?   — Только в случае крайней необходимости, — подтвердил Шэнь Цинцю, завязывая последний конец косы. — И даже тогда обычно устраивалась церемония. Траур. Или какое-нибудь заявление.   Он сделал паузу, затем криво улыбнулся.   — Вот почему я забочусь об этом. Это не просто тщеславие. Это… дисциплина. *Сяо*… Как это слово переводится? Хм, это способ почтить память о том, откуда я родом. Кили медленно кивнула, восприняв это серьёзнее, чем ожидал Шэнь Цинцю.   — Значит… мы оба считаем волосы чем-то важным. Просто… по-разному важным.   — Именно, — сказал Шэнь Цинцю, довольный быстрым пониманием. Кили наклонил голову, и в его глазах снова заплясали озорные огоньки.   — Знаешь… если захочешь… я мог бы показать тебе, как заплетать косы гномам. Не такие, как… для ухаживания! Просто… воинские косы. Для силы. Тебе бы пошло. Шэнь Цинцю невозмутимо приподнял бровь, хотя улыбка, тронувшая уголки его рта, выдала его.   — Не удивлюсь, если ты ещё и в какой-нибудь ритуал с маслом для бороды меня втянешь. Юноша рассмеялся, покраснев, и сделал шаг назад, в сторону лагеря.   — Предложение остаётся в силе! — крикнул он через плечо, уже исчезая в ночи лёгкими быстрыми шагами. Оставшись один, Шэнь Цинцю нежно покачал головой и посмотрел на звёзды. Глупые юнцы. На следующий вечер, верный своему слову и не дав Шэнь Цинцю возможности возразить, Кили появился рядом с ним с маленькой деревянной расчёской и несколькими полосками кожаного шнура. — Садись, — ухмыльнулся гном, и его глаза заблестели от радости, что он наконец-то может кого-то учить, а не быть учеником. Шэнь Цинцю одарил его страдальческим взглядом, словно говорящим: «Какой кармический долг я сейчас выплачиваю?», но всё равно сел, изящно устроившись на плоском камне у края лагеря. Руки Кили, несмотря на все мозоли и шероховатости, были на удивление ловкими. Сильные пальцы с привычной лёгкостью разделили чёрный шёлк волос Шэнь Цинцю, заплетая их быстрыми, уверенными движениями человека, который делал это всю свою жизнь — для своего брата, для себя, возможно, даже для других перед отправкой на войну. Результат не был изящным или элегантным. Коса была туже, толще, плотно прилегала к коже головы и завязывалась на затылке, а более мелкие косички были вплетены под острым углом — декоративно, но со смыслом. Созданная для битвы. Созданная для того, чтобы оставаться на месте во время бега или боя. Шэнь Цинцю наклонил голову, разглядывая своё отражение в полированном щите, который кто-то оставил неподалёку. — …Косы викингов, — пробормотал он себе под нос. — Это как косы викингов. Кили моргнула.   — Кто такой викинг?   — Не бери в голову. Это было не в его обычном стиле — слишком грубое, слишком воинственное, лишённое лёгкости и изящества, которые предпочитал Шэнь Цинцю, — но… это было неплохо. В этом жесте было какое-то странное тепло. Воин, передающий частичку своей культуры. Небольшое подношение в знак защиты. — Вот так, — гордо сказал он, в последний раз затянув узел. — Теперь ты готов к настоящей драке в баре. Шэнь Цинцю тихо усмехнулся, но позволил себе небольшую искреннюю улыбку.   — Будем надеяться, что до этого не дойдёт. С другой стороны лагеря Фили показал большой палец вверх, а Бильбо, наблюдавший за ним из-за книги, пробормотал что-то вроде:   — О боже, теперь они и его завербовали.   Когда наступила ночь и компания начала медленно погружаться в сон, Шэнь Цинцю не расплёл косы. Только на сегодня. Шэнь Цинцю чувствовал себя… ну, глупо. Косы были тяжелее, чем обычно, и каждый раз, когда он видел своё отражение в крышке от кастрюли или в кожаном бурдюке для воды, ему хотелось тут же расплести их. Но он не делал этого. По крайней мере, не сразу. Потому что на следующее утро произошло нечто странное. Когда отряд зашевелился и начал сворачивать лагерь, гномы — один за другим — начали бросать на него разные взгляды. Это были не обычные настороженные взгляды, которые обычно бросают на странных чужаков в мантиях, обладающих таинственными способностями, которые заплетают ему волосы только по ночам. Нет, это было что-то другое. В их кивках появилась новая весомость. В их глазах читалось тихое уважение. Даже Двалин, грубый, как всегда, медленно наклонил голову в знак признательности, когда они встретились у мешков с припасами. *Что за...?* Шэнь Цинцю быстро понял, кто был виновником. Краем глаза он заметил, как Фили подталкивает Кили и что-то шепчет ему. Улыбка Кили была безошибочно узнаваемой. Маленький нарушитель спокойствия. Видимо, Кили всё объяснил. Объяснил им, почему он заплетает волосы только на ночь. Объяснил, что означают его волосы. Объяснил, что значит для воина носить такие волосы в их компании. Теперь Шэнь Цинцю был не просто странствующим культиватором — по крайней мере, не для них. Не сегодня. А теперь — последний сюрприз. Когда они уже собирались возвращаться на тропу, мимо него прошёл сам Торин Дубощит, остановился и медленным, размеренным движением... наклонил к нему голову. Совсем чуть-чуть, так, чтобы это заметил только тот, кто наблюдал. Но это было очевидно. Жест воина. Король — солдату. Шэнь Цинцю замер на мгновение. Фили, широко раскрыв глаза, словно его дядя внезапно превратился в нефрит и совершил чудо, наклонился и взволнованно прошептал:  — Он узнаёт тебя... как воина.  Кили чуть не подпрыгивал от радости:  — Это так круто! Шэнь Цинцю тихо, с насмешкой, фыркнул через нос, а затем, с медленным, элегантным достоинством мастера боевых искусств, принимающего подношение от ученика, сложил ладони вместе и почтительно поклонился Торину — низко и чисто, как лидеру секты или командиру. Гномы поблизости одобрительно зашумели. Торин ничего не сказал — просто развернулся и пошёл дальше, как будто это было самым естественным делом на свете. Шэнь Цинцю выпрямился, сдерживая улыбку. Туманные горы возвышались, словно острые зубы, на фоне серого неба, их вершины терялись в клубящихся пеленах холодного тумана. Чем выше поднималась компания, тем разреженнее становился воздух, холодный и колючий. Облака низко плыли над скалистыми склонами, окутывая мир зыбкими волнами тумана, из-за которых трудно было оценить расстояние, а почва становилась предательски ненадёжной. Узкие горные тропы бесконечно петляли, и по ним едва ли можно было пройти, не споткнувшись о гравий или скользкий камень. Резкий ветер завывал в расщелинах, словно беспокойный дух, дёргая за плащи и сбрасывая небольшие лавины гальки в невидимые глубины. Каждый шаг казался неуверенным, каждый выступ — ненадёжным. Шэнь Цинцю двигался с лёгкостью, которой не было ни у кого из остальных, переступая с камня на камень, словно неровная земля была не более чем садовой дорожкой. Его мантия развевалась за ним, как туман на ветру, и, хотя он никогда не спешил, он всегда был впереди группы, зорко оглядываясь по сторонам. Гномы с упрямым видом продолжали идти. Бомбур хрипел. Двалин ругался через каждые три шага. Ори дважды чуть не поскользнулся, и Балину пришлось его ловить. Даже Фили и Кили, несмотря на всю свою юношескую энергию, начали терять игривый настрой, их лица были напряжены от усталости и сосредоточенности. Бильбо, бедный хоббит, больше всех старался, хватаясь за каждый камень, до которого мог дотянуться, и постоянно поскальзываясь на мокром камне. Но он не жаловался. Ни разу. Шэнь Цинцю заметил это и тихо одобрил. Тёмные тучи над головой обещали дождь, но небо пока сдерживалось. Когда отряд остановился передохнуть, они не осмелились разжечь костёр. Из-за того, как странно эхом разносились звуки между скалами, отражаясь и искажаясь, казалось, что даже шёпот разносится на многие мили. Отдалённые раскаты грома — или это сдвигались камни? — заставляли всех нервничать. Не раз Шэнь Цинцю ловил на себе взгляд Торина, устремлённый на небо, на скалы, на него самого. Всегда наблюдает. Всегда просчитывает. Они двинулись дальше. Шаг за шагом они продвигались в самое сердце горного хребта, где их ждали худшие испытания, чем бури. Большую часть пути через Туманные горы Бильбо украдкой поглядывал на волосы Шэнь Цинцю. Потом на Кили. Потом на Торина. Затем снова на Шэнь Цинцю. Этот цикл повторялся часами, словно за нахмуренным лбом хоббита бушевали какие-то внутренние споры. Его глаза сужались в раздумьях, а затем смущённо отводились, когда кто-то ловил его взгляд. Наконец, во время короткого привала, когда компания укрылась под скалистым выступом, Бильбо тихо, с облегчением вздохнул. Этот вздох, казалось, копился в нём несколько дней. Придвинувшись чуть ближе и понизив голос, чтобы его не услышали гномы, он спросил почти заговорщическим тоном:  — Как ты это сделал? Шэнь Цинцю, занятый разглаживанием складок на своей мантии, слегка растерянно наклонил голову:  — Что сделать? Бильбо бросил взгляд на остальных — даже Торин, обычно молчаливый и задумчивый, начал слегка кивать в знак приветствия. Кили и Фили, всё ещё ухмылявшиеся после урока плетения кос, теперь смотрели на него как на любимого наставника, а не как на чужака. Даже Двалин перестал так сильно хмуриться, когда Шэнь Цинцю проходил мимо. Бильбо поник плечами и пробормотал:  — Они... теперь тебя любят. Или, по крайней мере... они тебя уважают. А это больше, чем я получаю в большинстве случаев.  В его тоне было что-то самоуничижительное, тихое разочарование, которое не ускользнуло от внимания Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю окинул его долгим оценивающим взглядом. Уголки его рта дрогнули, выражая нечто среднее между нежностью и раздражением:  — Ну... гномы уважают силу, — легко сказал он, слегка небрежно пожимая плечами, словно это всё объясняло. Бильбо резко повернул к нему голову и посмотрел широко раскрытыми, преданными глазами:  — Значит, ты хочешь сказать, что... я слаб. Шэнь Цинцю моргнул. Затем... улыбнулся. Медленно:  — О, я это сказал? — произнёс он с абсолютно невинным видом человека, который действительно это имел в виду, но любит притворяться. — Ты!.. — Бильбо возмущённо уставился на него. Шэнь Цинцю усмехнулся, встал и отряхнул рукава, прежде чем Бильбо успел что-то сказать:  — Не унывай, Бильбо. Сила проявляется по-разному.  Его взгляд смягчился лишь на мгновение, почти незаметно:  — Ты ещё удивишь их. — Ты хорошо владеешь мечом, — добавил Шэнь Цинцю, глядя на него с ленивой, понимающей улыбкой. — И, что ещё важнее... ты сообразителен. Это важнее грубой силы.  Бильбо моргнул, поражённый неожиданной похвалой.  — Не переживай так сильно, — сказал Шэнь Цинцю, и его голос стал мягче, почти небрежным, но по-прежнему уверенным. — Ты найдёшь свой путь. Просто... оставайся в живых до тех пор. После этого всё пошло наперекосяк.  «Долгий, суровый и неумолимый», — подумал Шэнь Цинцю.  Узкие тропы петляли вдоль зубчатых скал и отвесных обрывов, и с каждым шагом вверх воздух становился всё более разреженным и холодным. Под ногами скользили камни, и не раз кому-то приходилось ловить другого, прежде чем тот соскальзывал слишком близко к краю. Небо над головой оставалось неизменно серым, и хотя дождя не было, сырость пробиралась сквозь плащи, сапоги и кости. С каждой милей гномы уставали всё больше. Их обычное подшучивание угасало, разговоры сводились к коротким обменам репликами о дороге, расстоянии и отдыхе. Раздражение нарастало быстрее; не раз Бофуру или Двалину приходилось вмешиваться, когда начинались мелкие споры ни о чём — о том, кто что несёт, о том, как долго они должны отдыхать, о том, означает ли это облако на горизонте снег. Торин стал более тихим и задумчивым, чем обычно — его взгляд часто устремлялся вдаль, словно он наблюдал за какой-то невидимой бурей, надвигающейся за следующим хребтом. Он часто поглядывал на горизонт, словно предчувствуя, что вот-вот случится что-то плохое, задолго до остальных. А Шэнь Цинцю... Шэнь Цинцю оставался таким же, как всегда. Спокойным. Невозмутимым. В то время как остальные боролись с усталостью и голодом, Шэнь Цинцю двигался с той же непринуждённой грацией, что и в лесу, и у костров. Его шаги были лёгкими, дыхание ровным. Он не спотыкался и не уставал, и хотя он съедал небольшие порции, когда ему предлагали еду — в основном для приличия, — любому, кто наблюдал за ним, было ясно, что на самом деле он в ней не нуждался. Он также не спал, по крайней мере, не так, как остальные. Вместо этого по ночам он просто сидел, скрестив ноги, у костра, полуприкрыв глаза, отдыхая, но никогда не расслабляясь по-настоящему. Первым, конечно же, заметил Бильбо. Хоббит то и дело украдкой поглядывал на него в тёмное время суток, и любопытство явно не давало ему покоя. Гномы, в свою очередь, то и дело перешёптывались между собой, но с течением времени их тон изменился. Меньше подозрений... больше осторожного уважения. Даже Двалин, который поначалу относился к Шэнь Цинцю с недоверием, теперь держался более нейтрально. Однажды днём в лицо им ударил холодный ветер, более резкий и сильный, чем раньше. Торин подал знак остановиться и жестом велел всем собраться в укромном месте между скалами. Его взгляд устремился на сгущающиеся тучи, надвигающиеся с запада:  — Грядёт буря, — тихо сказал он, скорее себе, чем кому-либо ещё.  В его голосе была такая сила, что даже молодые гномы притихли:  — Нам нужно двигаться быстрее. Найти укрытие до наступления ночи. Кили, раскрасневшийся и тяжело дышащий после подъёма, пробормотал что-то о проклятых горах и плохой погоде. Фили просто вздохнул, плотнее запахнув плащ. А Шэнь Цинцю, стоявший в стороне, лишь поднял взгляд к горизонту — спокойный, как всегда, — наблюдая за первыми ледяными хлопьями снега.