Из Шелка и Дыма

Гэндальф стоял на опушке, крепко уперев посох в землю. Его серый плащ слегка развевался на беспокойном ветру, дувшем из тёмного леса. Отряд начал собираться, нервно переминаясь с ноги на ногу и бросая взгляды на нависающую тень Лихолесья. Даже Торин, несмотря на всю свою королевскую напыщенность, выглядел встревоженным. Шэнь Цинцю задержался в нескольких шагах позади, скрестив руки на груди и вглядываясь в стену из зелёно-чёрных деревьев, словно человек, смотрящий в открытую пасть зверя. Его духовное чутьё предупреждало об опасности. Ци здесь была... неправильной. Как стоячая вода после засухи. Затхлой. Больной. Он почувствовал на себе взгляд Гэндальфа ещё до того, как волшебник что-то сказал. «Дальше я с вами не пойду», — произнёс он наконец тихим, но ровным голосом. Шэнь Цинцю тихо фыркнул, но в этом звуке не было ни капли юмора. «Ах да. Классическое оправдание в духе „срочные дела в другом месте“». В глазах Гэндальфа мелькнуло что-то среднее между весельем и смирением. «Уверяю тебя, это важное дело». Шэнь Цинцю приподнял бровь. «Конечно. Я всегда говорил это своим ученикам. Всякий раз, когда мне нужно было исчезнуть на несколько недель, чтобы… скажем так… решить сложные, космические, угрожающие рассудку проблемы, которые были им не по зубам». В ответ Гэндальф тихо и понимающе усмехнулся. Это длилось недолго. Какое-то время они оба стояли молча, глядя на лес, словно пытаясь оценить, что же там скрывается. Затем Гэндальф добавил, на этот раз тише, словно не был уверен, хочет ли он, чтобы Шэнь Цинцю его услышал: «Оставьте их в живых, мастер Цинцю». Слова повисли в воздухе, став тяжелее, чем должны были быть. У Шэнь Цинцю перехватило горло, прежде чем он смог это остановить. Он сохранил нейтральное, почти ленивое выражение лица, но его пальцы дёрнулись в рукавах. «Этот Мастер уже планировал это», — ответил он лёгким, но неровным голосом. «Я люблю устраивать чаепития в присутствии всех гостей». Гэндальф снова улыбнулся, на этот раз коротко и устало. Затем, бросив последний взгляд на гномов, особенно на Бильбо, он повернулся и, постукивая посохом по камню, без единого слова зашагал прочь от опушки леса. Исчез. Вот так просто. Делал всё, что ему нужно было сделать с помощью магии, спасал мирных жителей и так далее. Шэнь Цинцю медленно выдохнул, провёл рукой по лицу и расправил плечи. На него снова навалилась тяжесть ответственности, неприятная, но привычная. «Ну что ж», — сказал он вслух группе сухим, но твёрдым голосом. «Ну что, пойдём?» Отряд посмотрел на него, потом друг на друга и нерешительно... начал продвигаться в Лихолесье, которое... пожирало их заживо. Не в буквальном смысле, не с помощью зубов и когтей (по крайней мере, пока), а в медленном, ползучем, выматывающем душу смысле, который Шэнь Цинцю слишком хорошо знал по опыту выживания в демонических мирах и на кошмарных тренировочных площадках. Воздух здесь казался густым. Не из-за тумана, пыльцы или обычных лесных ароматов, а из-за чего-то более тяжёлого; экзистенциальной тяжести, которая давила на лёгкие и заставляла каждый вдох ощущаться так, будто ты глотаешь влажный хлопок. Деревья стояли слишком близко друг к другу, их стволы, словно тёмные рёбра, окружали небо. Свет едва пробивался сквозь спутанные кроны над головой. Полдень казался сумерками. Послеполуденное время казалось полуночью. А полуночь… Ну, Шэнь Цинцю не был уверен, что время здесь вообще работает правильно. Отряд брёл в раздумьях, их обычное подшучивание угасало день за днём, час за часом. Даже Фили и Кили, эти ходячие гоблины-катастрофы, вечно смеявшиеся и принимавшие неверные решения, притихли. Книга Ори лежала в стороне. Бомбур еле волочил ноги, словно они были сделаны из камня. Даже отсутствие Гэндальфа, которого уже давно не было с ними, ощущалось как выпавший зуб в их рядах. Пустое, болезненное место. Это было не просто физическое истощение. В воздухе чувствовалось нечто похуже: медленное угасание духа. Деревья не просто заслоняли свет, они пожирали надежду. Ци в этом месте была затхлой. Вялой. Тяжёлой от инь, но без той чистой, холодной чистоты, которую иногда может дать истинная энергия инь. Нет, это была застойная инь. Энергия мёртвой воды. Она прилипала к коже и костям, как слишком влажное одеяло. Он чувствовал, как она проникает в их разум, вытаскивая на поверхность самые ужасные мысли, искажая воспоминания, усиливая страх, одиночество и отчаяние. Экзистенциальный страх. Вот кто был настоящим хищником. Бильбо, тащившийся рядом с ним, выглядел особенно бледным. Привычная нервная болтовня маленького хоббита прекратилась несколько дней назад, и теперь он шёл, опустив голову, с остекленевшими от усталости глазами. Торин… ну. Торин шёл как одержимый. Молчаливый, мрачный, целеустремлённый. Сжав челюсти, с суровым взглядом. Если это место и действовало на него угнетающе, он не подавал виду. Но Шэнь Цинцю замечал, как с каждым днём всё сильнее сутулились его плечи. Как его рука всё чаще тянулась к мечу, даже когда не было слышно никаких признаков опасности. Сам Шэнь Цинцю... держался. Едва. Культивация помогала, но она не была рассчитана на такое окружение, на такое духовное удушье. Даже циркуляция ци не могла полностью рассеять ментальный туман, который окутывал его со всех сторон. В какой-то момент он поймал себя на том, что бормочет вслух тихие слова на языке своего мира, словно якоря, которые напоминают ему, кто он такой. Откуда он родом. Мантра против ползучей, голодной тьмы. «Этот лес проклят», — наконец произнёс он вслух. Его голос звучал ровно, но рассекал мрак, как нож. Никто не возражал. На самом деле… никто вообще ничего не сказал. Они просто продолжили идти. По какой-то причине лес казался ещё более пугающим, чем раньше. В прошлый раз Шэнь Цинцю был настолько погружён в себя — тонул в воспоминаниях, отягощённый горем и смятением, — что почти не обращал внимания на лес. Гнетущие тени, искривлённые деревья, влажный и холодный воздух, обволакивающий кожу… ничто из этого не пробивалось сквозь туман его сознания. Но теперь… Теперь, когда в его глазах ярко и холодно горела просьба Системы, когда перед ним стояла невыполнимая задача [Убить Смауга. Штраф: -10 000 очков.], которая нависла над ним, как гильотина над его шеей… Теперь Шэнь Цинцю почувствовал это. Лес обступал их, словно живое существо. Тяжёлый. Голодный. Деревья склонялись слишком низко, их ветви переплетались, как когти. В воздухе пахло сырой землёй и гнилью, и, что ещё хуже, было стойкое ощущение, что за ними наблюдают. Он почувствовал это в потоке ци — скрученные нити духовной энергии, запутавшиеся в подлеске, словно паутина, липкие и неправильные. Энергия инь здесь казалась… застойной. Удушающей. Как будто всё здесь умерло, но отказывалось лежать неподвижно. А под всем этим скрывалось нечто более древнее и глубокое — злонамеренность, вплетённая в саму землю. Шэнь Цинцю сглотнул, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть. Это было похоже... на край пропасти. Как та самая зияющая пустота, на краю которой он когда-то стоял, будучи Шэнь Юанем, и смотрел на жизнь, которую невозможно исправить и от которой невозможно убежать. От этого он чувствовал себя… ничтожным. Слабым. Незначительным. Он ненавидел это. Ненавидел то, как дрожали его колени. Ненавидел то, как легко было бы свернуться калачиком и сказать: *Я недостаточно силён для этого*. Но… Позади он услышал, как Бильбо тихо напевает себе под нос, фальшивя, но всё равно напевая, чтобы успокоить нервы. Кили и Фили перешучивались, пытаясь скрыть свой страх за бравадой. Бомбур уже тяжело дышал от подъёма. Жизнь все ещё текла своим чередом. Шэнь Цинцю стиснул зубы, напряг свою ци, чтобы унять дрожь, и шагнул на тёмную тропу. «Ладно, — мрачно подумал он. — Если лес хочет его поглотить, пусть сначала подавится». По мере того как они углублялись в Лихолесье, он принял ещё одно стратегическое решение: он пометит их след. Беззвучные нити его собственной ци, достаточно слабые, чтобы не нарушать естественную энергию леса, но достаточно заметные, чтобы он мог при необходимости пройти по их следам. След культиватора, вплетённый в ткань воздуха и земли. «Один неверный шаг в этом месте — и мы будем бродить здесь, пока наши кости не обрастут мхом», — мрачно подумал он. Торин шёл впереди, выпрямив спину, тяжёлыми и размеренными шагами. Но Шэнь Цинцю не был одурачен. Он замечал малейшие признаки: как сжимались челюсти Торина каждый раз, когда Бильбо отставал, как тёмный взгляд короля гномов чаще скользил по хоббиту, чем по дороге впереди. «Нетерпеливый, — отметил Шэнь Цинцю, — но скрывает это за королевской гордостью». Бильбо, со своей стороны, без всяких объяснений держался поближе к Шэнь Цинцю. Каждый раз, когда ветка скрипела или ветер с тихим стоном колыхал листья, плечи хоббита напрягались. Он нервно поглядывал на тёмные тени между деревьями, но молчал. Шэнь Цинцю не давил на него. Не здесь. Воздух был слишком густым, слишком тяжёлым от невысказанных слов и невидимых вещей. Где-то в глубине его сознания снова прозвучало предупреждение Беорна, низкое и грубое, как отдалённый раскат грома: «Тени, что крадутся вокруг, будут разъедать твоё сердце, если ты им это позволишь». Шэнь Цинцю медленно выдохнул, сосредоточившись на том, чтобы его духовное чутьё было достаточно развито, и он мог чувствовать присутствие своих товарищей позади него, а также чтобы ползучая гниль окружающей его энергии инь в Мрачном лесу не проникала слишком глубоко в его собственное ядро. Чем глубже они заходили, тем сильнее ему казалось, что лес поглощает звуки, поглощает свет… и ждёт. Лес помнил его. Шэнь Цинцю почувствовал это ещё до того, как ступил под навес, до того, как отряд пересёк изогнутый порог, где солнечный свет становился слабее, а воздух превращался в стоячую воду. Оно поползло по его коже, словно паутина, задевшая его за шею. Медленное, покалывающее осознание. Как будто сам Лихолесье открыл сотню невидимых глаз и повернул их все к нему. Остальные, казалось, ничего не заметили. Гномы ворчали из-за темноты, Кили отмахивался от низко нависающих ветвей, а Бильбо шёл рядом с Бомбуром, стараясь не нервничать. Но Шэнь Цинцю... Шэнь Цинцю чувствовал это всем своим существом. Тени казались *личными*. Каждый раз, когда шелестел лист, он слишком резко поворачивал голову. Каждый хруст ветки заставлял его тянуться за духовной энергией. Его сердце бешено колотилось в груди, а дыхание было прерывистым, несмотря на то, как медленно он старался выдыхать. Когда он протянул своё духовное чувство, оно почти сразу отпрянуло, как будто он сунул руку в гнилое гнездо с переплетёнными корнями. Ци в этом месте не текла естественным образом, как дыхание земли. Она была вялой, неправильной. Испорченной, как вода, оставленная киснуть в закрытой банке. И что ещё хуже... он всё ещё чувствовал здесь своё присутствие. Старые отголоски паники и отчаяния. Сгоревший силуэт человека, который бредёт в темноте, сражаясь и с лесом, и с собственным рассудком. Его ци, хоть и ослабевшее, всё ещё окрашивало воздух, как кровавое пятно под свежей краской. Лес знал его. Он помнил. Он помнил незнакомца, который разговаривал с ним как с другом. Который вырывал их корни, как загнанный зверь. Который уходил, волоча за собой половину своей души, словно оборванные нити. А теперь... он ждал. Казалось, что ветки тянутся чуть дальше, чем нужно, к тропинке. Корни приподнимались ровно настолько, чтобы зацепиться за его ботинки. Туман по краям его поля зрения сгущался, мягко, но неумолимо, словно чьи-то руки сжимали его голову. Паранойя охватила его, словно холодная вода, стекающая по спине. Это был просто порыв ветра? Или что-то двигалось? Это были чьи-то глаза? Или просто отблеск мокрой коры? Это был шёпот листвы? Или чужие слова? Голоса сотрудников компании теперь казались такими далёкими. Эхо под водой. Каждый инстинкт в теле Шэнь Цинцю кричал ему, что нужно полностью поднять свою духовную защиту, осветить лес ярким вспыхивающим пламенем необузданной ци и сжечь каждую тень дотла... Но он не стал. Не смог. Пока нет. Это слишком быстро его вымотает. А в этот раз… в этот раз ему нужно было защитить людей. Поэтому он крепко сжал запястья рукавами халата. «Продолжай идти», — напомнил он себе. Каждый шаг обдуман. Каждый вдох взвешен. И в его голове, как мантра, пульсировала одна-единственная мысль: «Только не в этот раз. Только не снова». В лесу стало темнее. Гуще. Полог над головой не пропускал тот скудный свет, что просачивался с бледного неба. Даже дыхание казалось глотанием мокрого хлопка, густого и тяжёлого от чего-то невидимого. Тени тянулись туда, куда не должны были тянуться, и каждый треск ветки под ногой казался звуком чего-то *преследующего*, чего-то со слишком большим количеством ног или зубов. Тропа, по которой, как сказал им Гэндальф, нужно было идти... исчезла. Как будто её никогда и не было. Левое стало правым. Верх стал низом. Мхи на деревьях сместились. Все направления выглядели одинаково: голодная чёрно-зелёная стена из ветвей и лиан. Поначалу солдаты ворчали и шутили, пытаясь поднять боевой дух. Но вскоре раздражение взяло верх. Они начали огрызаться друг с другом из-за пустяков: из-за того, кому сколько воды досталось, из-за того, кто на кого наступил. Даже Фили и Кили, обычно неразлучные проказники, начали ссориться из-за того, кто на кого наступил. Шэнь Цинцю тоже это почувствовал. По его конечностям разливалась вялость. Края его духовного восприятия заволакивал туман. Казалось, будто что-то тяжёлое давит на его меридианы, замедляя ци, как мёд зимой. К тому моменту, как Ори без всякой причины расплакалась, а Двалин пригрозил Бофуру кулаком через трость, Шэнь Цинцю уже был сыт по горло. «Это нелепо», — пробормотал он скорее себе, чем кому-то другому. Сделав глубокий вдох, он обратился к отряду с резкой властностью школьного учителя, которому надоела комната, полная непослушных учеников. «Встаньте в ряд, — приказал он. — Сейчас же. Никаких возражений». Послышалось ворчание, но гномы подчинились. К тому моменту они уже делали это по привычке. Шэнь Цинцю двинулся вдоль ряда, заставляя каждого гнома хватать за запястье того, кто стоял перед ним. «Мы собираемся создать цепочку», — сказал он тихим, но твёрдым голосом. «Как дети, которые впервые учатся переходить оживлённую улицу». Несколько гномов в замешательстве уставились на него. Ори открыл рот, чтобы что-то спросить, но Шэнь Цинцю перебил его, сверкнув глазами. Затем, ловко орудуя руками, он взял немного свечного воска, оставшегося от их дорожных фонарей, и заткнул уши Торину, первому в очереди, а затем и себе, последнему. Ах, Одиссей, ты гений. — Зачем воск? — нахмурился Торин, приподняв бровь. — Потому что, если этот лес начнёт нашептывать тебе на ухо сладкое безумие, я не хочу, чтобы кто-то из нас его услышал, — коротко ответил Шэнь Цинцю. — Первый и последний должны сохранять ясность ума. Торин что-то проворчал себе под нос, но воск не снял. Затем Шэнь Цинцю повернулся к группе и обвёл их всех холодным серьёзным взглядом. Его одежда, уже немного потрёпанная, всё ещё выглядела достаточно внушительно, чтобы даже Двалин замолчал на полуслове. «Слушайте внимательно. Не отпускайте руки. Ни на секунду. Ни ради чего. Если кто-то из вас отпустит руку, я лично брошу вас в следующее паучье гнездо, которое мы найдём». Наступила оглушительная тишина. А затем по линии связи прокатилась волна одобрительных возгласов. «Хорошо», — сказал Шэнь Цинцю, одной рукой взяв Ори за тонкое запястье, а другой крепко сжимая конец поводка. С этими словами... они снова тронулись в путь. Одна длинная, спотыкающаяся вереница гномов, один хоббит и один очень решительный культиватор — все они шаг за мучительным шагом пробирались через лес, который словно хотел поглотить их целиком. Единственным, что удерживало их в рамках чего-то, напоминающего человеческий ритм, — приём пищи, сон и даже ходьба, — были внутренние часы совершенствующегося Шэнь Цинцю. Когда отдыхать. Когда двигаться. Когда заставлять себя есть несвежие продукты, даже если ни у кого нет аппетита. Когда будить кого-то после положенного времени сна, даже если глаза человека остаются стеклянными и отрешёнными. Это было далеко не идеально, но так они оставались в живых. По подсчётам Шэнь Цинцю, они провели в лесу всего семнадцать дней. Семнадцать. Но казалось, что прошли годы. Время здесь текло незаметно. Солнце никогда не поднималось полностью. День и ночь превратились в бессмысленные тени между деревьями. Сон был поверхностным, полным полуснов и липкого страха. Голод ощущался медленно и вяло, как боль в старой ране. Иногда он ловил на себе взгляды гномов, устремлённые в темноту, — расфокусированные, с безвольно опущенными руками. Даже Бильбо, обычно такой энергичный и непоседливый, двигался так, словно его струны были перерезаны. Шэнь Цинцю не раз приходилось хлопать карликам по плечу, чтобы вернуть их к реальности. А что касается его самого… Даже с его уровнем развития постоянное духовное давление Лихолесья подтачивало его терпение и запасы ци. Гнетущая энергия инь струилась между деревьями, тонкая и скользкая, как старая плесень, слишком хаотичная, чтобы её можно было очистить, и слишком тонкая, чтобы её можно было сжечь. Иногда... казалось, что лес вокруг них дышит. Наблюдает. На семнадцатое утро (если это можно было так назвать) Шэнь Цинцю сидел, скрестив ноги, на холодном клочке земли, закрыв глаза и собирая всю ту малую толику ци, на которую был способен. Рядом в беспокойном сне лежали солдаты, похожие на выживших на поле боя: одежда на них была мокрой, а глаза ввалились. Открыв один глаз, Шэнь Цинцю оглядел их измученные фигуры и тихо вздохнул. «Семнадцать дней, — пробормотал он. — Такое ощущение, что семьдесят». Деревья ничего не сказали в ответ. Шэнь Цинцю замер на месте, у него перехватило дыхание. Там, прямо впереди, среди корней и мха, на лесной подстилке распростёрлась фигура. Кудрявые чёрные волосы слиплись от крови. Серая кожа безжизненна. Полузакрытые глаза смотрят в пустоту. Ло Бинхэ. На одну ужасную, леденящую душу секунду сердце Шэнь Цинцю замерло. Мир накренился. Все инстинкты в его теле кричали, что нужно бежать вперёд, опуститься на колени рядом с неподвижным телом, встряхнуть его, чтобы он очнулся, снова защитить его, как-то всё исправить. Но нет. Нет, нет, нет. Не было слышно ни звука. Не было колебаний ци. Не было ощущения тяжести в воздухе, которое обычно возникает при присутствии Бинхэ. Только тишина. Шэнь Цинцю стоял неподвижно, словно окаменев, и смотрел перед собой, словно человек, застрявший между реальностью и кошмаром. Осознание того, что это не по-настоящему, холодным и рациональным светом озаряло его разум, но от этого образ не исчезал. Он оставался. Издеваясь над ним. В животе у него заурчало от чего-то горького и знакомого: горе, чувство вины, страх — всё это смешалось и запуталось, как старые шрамы, которые снова открылись. Медленно, с трудом переводя дыхание, он отвёл взгляд. Просто очередной трюк Лихолесья. Ещё один призрак, цепляющийся за остатки его рассудка. Внезапно что-то плотное и удушающее рассекло воздух, словно падающее лезвие. Он ничего не слышал. На них обрушилась волна ци, тяжёлая и густая. Неправильное, липкое, оно скользило по чувствам Шэнь Цинцю, как масло по шёлку. Всё его тело напряглось. Слишком поздно. Он не слышал, как они подошли. Из-за пелены страха и усталости, застилавшей его разум. Из-за галлюцинаций, которые всё ещё мелькали на периферии его зрения, словно паутина. Из-за ватных пробок в ушах. Ирония судьбы, не правда ли? Что он не заметил настоящей паутины. Слишком недальновиден, чтобы увидеть угрозу. Деревья наверху зашевелились (нет, закорчились), а затем рухнули. Пауки. Гигантские, гротескные, невозможные пауки. Длинные и колючие, как копья, конечности, толстые и скользкие тела, покрытые пятнистым чёрным хитином, который влажно блестел в тусклом зелёном свете. Их глаза светились, как скопления холодных мёртвых звёзд, и следили за каждым движением сверху. Первый с глухим стуком рухнул на землю, ломая ветки под собой. За ним последовал другой. Затем ещё один. Инстинкты Шэнь Цинцю ожили — слишком медленно, но всё же быстрее, чем у большинства. Он бросился вперёд, и в его руке с резким всплеском духовной энергии материализовался меч. Гномы закричали — сталь с ужасным скрежетом столкнулась с хитином. Где-то позади него вскрикнул Бильбо. Но внимание Шэнь Цинцю было приковано к главному пауку — чудовищу размером с повозку. Его ци казалась древней и раздутой, как будто он веками питался тьмой этого леса. Холодная, жестокая мысль пронзила его страх, как лезвие — шёлк: «Если я не буду действовать достаточно быстро, они все умрут». И с этими словами он бросился вперёд. Один из пауков, более быстрый и свирепый, чем остальные, с ужасающей скоростью выскочил из тени. Восемь его лап пронеслись по лесной подстилке, словно кошмар, выползающий из темноты. Его гротескные челюсти сомкнулись в голодном предвкушении, и он устремился прямо к Кили, который едва успел повернуться, в панике наполовину подняв лук. Шэнь Цинцю действовал инстинктивно. Один вдох. Один шаг. Его меч сверкнул серебром в тусклом зелёном свете, когда он бросился между пауком и гномом, перехватив удар всей своей мощью. Паук врезался в него, как падающий валун. От удара из его лёгких с силой вышел весь воздух. Боль пронзила его рёбра, словно молния в ночном небе. Он тяжело рухнул на землю, ударившись спиной о корни и грязь, и на мгновение перед глазами у него вспыхнули белые звёзды. На какое-то ужасное мгновение паук возвысился над ним, с его длинных клыков капал яд, а волосатые ноги придавили его к земле, как железные прутья. Шэнь Цинцю изогнулся, пытаясь поднять меч, но у него всё ещё не хватало дыхания, а паук был слишком быстр. Существо зашипело, опуская своё раздувшееся тело, готовое вонзить клыки ему в шею. «Слишком медленно», — с горечью подумал Шэнь Цинцю. «Снова слишком слабо». А потом: Справа на него набросилась маленькая, но упрямая фурия. Бильбо Бэггинс. Без колебаний, без раздумий, с выражением сосредоточенности на лице, которого Шэнь Цинцю никогда у него не видел, Бильбо вонзил свой меч — короткий, сверкающий серебром — глубоко в бок паука. Лезвие пронзило брюхо существа и вошло в него с удивительной силой. Паук издал пронзительный дребезжащий визг и, содрогаясь всем телом, отпрянул назад. Его ноги замелькали в воздухе, как сломанные копья, и наконец он рухнул рядом с ними, продолжая дёргаться. Из раны сочилась густая тёмная жидкость. Бильбо стоял, тяжело дыша, побелевшими от напряжения пальцами сжимая рукоять меча. Его глаза были широко раскрыты, но горели решимостью. Его грудь слишком быстро вздымалась и опускалась, но он не дрожал. Не в этот раз. На одну секунду у Шэнь Цинцю перехватило дыхание, и он мог только смотреть на него снизу вверх. Маленький хоббит, которого все недооценивали, которого он дразнил за то, что тот такой мягкий и маленький, стоял между ним и смертью, как солдат. Шэнь Цинцю издал полусмешок-полувздох от удивления и, прижав дрожащую руку к рёбрам, сел. «Ты и правда полон сюрпризов», — прохрипел он грубым, но благодарным голосом. Бильбо посмотрел на него снизу вверх и неуверенно улыбнулся, всё ещё пытаясь отдышаться. — Ты тоже, — хрипло произнёс он. А затем с верхушек деревьев начали спускаться другие пауки. Шэнь Цинцю, несмотря на пульсирующую боль в рёбрах и привкус грязи на языке, не мог не заметить этого. Ци Бильбо… ощущалась *по-другому*. Это было неочевидно. Ни внезапного золотого света, ни демонической волны, ни духовного пробуждения, от которого содрогнулись бы небеса. Но чувства Шэнь Цинцю, какими бы притупленными они ни были, уловили перемены, словно лёгкое дуновение ветра перед бурей. Раньше ци Бильбо всегда напоминала мне мягкую землю и траву позднего лета. Небольшая, спокойная, непритязательная… но тёплая. Такую энергию можно ожидать от человека, который любит чай, уютный огонь и аккуратно сложенные носовые платки. Но теперь… Там было что-то более тонкое. Растянутое. Не испорчен — по крайней мере, не в каком-то явном демоническом смысле, но... затронут. Прикоснулся к чему-то тяжёлому и древнему. Затянувшиеся тени клубились по краям его энергии, словно нити тёмного шёлка, слишком туго обёрнутые вокруг пламени свечи. Это было едва заметно, но культиватор мог безошибочно это почувствовать. Слишком много дней он провёл, блуждая по этому проклятому, голодному лесу. Слишком много времени он провёл, сжимая в кармане этот маленький опасный артефакт. Может быть, дело в травме. Может быть, дело в Кольце. А может, и в том, и в другом. Но результат был тот же: Ци Бильбо сместился. Теперь он был более резким. Беспокойным. Как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть… или *запеть*. Всё ещё сидя на земле, Шэнь Цинцю тихо выдохнул и прищурился, глядя на спину хоббита, который уже готовился к следующему бою. «Мелкие сошки или зайчики, как я понимаю, — с юмором подумал Шэнь Цинцю, медленно и осторожно поднимаясь на ноги, — в случае чего пускают в ход острые зубы». Эта мысль пришла ему в голову на вдохе, где-то между наполовину сформированным циклом ци и запахом паучьего яда, всё ещё витавшим в воздухе. Взгляд Шэнь Цинцю скользил по полю боя: разбросанные трупы пауков, разорванные паутины, полусмятый подлесок, залитый чёрным сукровицей. Воздух был пропитан застойной энергией инь; разложением, злобой, голодом, которые долгое время подавлялись, а затем вырвались наружу. Мрачный Лес был не просто тёмным, он был духовно *больным*. Инстинкт культиватора заставил его поёжиться. Это была не просто враждебная дикая природа. Это был лес, полный беспокойной ци, старой обиды и испорченного потока. Место, где смерть наслаивалась на смерть, пока сама земля не начала задыхаться от них. Пальцы Шэнь Цинцю бессознательно сложились в знакомую печать очищения. Очистка… это было возможно. Не во всём лесу, не в его нынешнем истощённом состоянии, не без надлежащего алтаря или духовного центра, но… может быть, небольшой ритуал? Его взгляд упал на самый большой труп паука неподалёку. Конечности существа были крепко сжаты в предсмертной агонии, словно гигантский цветок ненависти. Он мог бы сжечь тела и помолиться за них. Увести прочь враждебную ци. Распутать самые сложные узлы в духовном потоке. Это не исцелит лес… но, возможно, остановит ухудшение ситуации. И, может быть… может быть, облегчит путь для Отряда. Ему в голову пришла странная, ироничная мысль: «Представь… я, Шэнь Цинцю… устраиваю достойные похороны для демонических пауков». Но идея всё равно прижилась. Более того, это казалось... необходимым. Он бросил взгляд на Бильбо, который всё ещё тяжело дышал и дрожащими руками вытирал пот со лба, но его взгляд оставался смелым и проницательным. Если даже самое маленькое существо здесь меняется, чтобы выжить в этом месте... Тогда Шэнь Цинцю сделает всё возможное, чтобы вернуть баланс в сторону жизни. Пусть даже совсем немного. С новой решимостью он встал и вытер кровь с губ. «Ну что ж… тогда проведём похоронный обряд для пауков», — пробормотал он себе под нос и принялся собирать всё необходимое для импровизированной церемонии очищения. После того как пал последний паук, тишина снова окутала лес, словно удушающая пелена. Отряд перевёл дух: кто-то прислонился к деревьям, кто-то нервно проверял оружие, но Шэнь Цинцю стоял в стороне — неподвижный, с полуприкрытыми глазами, и наблюдал за тем, как болезненная ци клубится и извивается над полем боя, словно невидимый дым. Гниль. Застой. Смерть здесь была не только физической. Медленно выдохнув, Шэнь Цинцю опустился на колени рядом с самым большим трупом паука и провёл пальцами по скрюченным, хрупким конечностям. Ци была густой — обида, страх, голод, жестокость — всё это осталось в воздухе, как пятно. Если оставить всё как есть, это место загниёт. А он устал. Так устал. Но всё же... У земледельца есть обязанности. Даже на чужой земле. С торжественной эффективностью, выработанной многолетней практикой, Шэнь Цинцю начал проводить древний обряд очищения и погребения, который он не совершал со времён пика Цинцзин, когда они хоронили диких зверей или демонических культиваторов, чьи останки оскверняли землю. Он нарисовал на земле грубый круг кончиком веера, укрепив его лёгкими прикосновениями ци в каждой из сторон света. Север — вода, восток — дерево, юг — огонь, запад — металл, центр — земля. Пятиэлементная гармония. Даже здесь, в этом проклятом лесу. Затем он поднёс два пальца к губам и прошептал несколько заклинаний. Его голос был тихим, но ровным, и он вложил всю силу своего духовного намерения в землю под собой. Воздух едва заметно задрожал от пробуждающейся силы. Трупы пауков, лежавшие неподвижно и изуродованные, казалось, погружались в землю под тяжестью собирающейся ци. Шэнь Цинцю подходил к каждому телу по очереди, быстро наносил очищающие печати на хитин и клыки, а затем возвращался в круг и снова опускался на колени. Его ци вспыхнула, слабая, но яркая, как треснувший колокол, который всё ещё способен звенеть. Он втянул остатки обиды и тёмной энергии в центр круга, сжав их в один бурлящий узел. А затем, в последний раз взмахнув рукавом и прошептав «净化» (Цзин хуа — «Очищение»), он выпустил его в небо, где тот рассеялся, как пепел на ветру. Воздух стал легче. Не чистым, ещё нет, но уже лучше. Тяжесть, давившая на их груди, ослабла, и теперь они могли дышать, не ощущая привкуса железа и гнили. Бильбо, стоявший позади него, наблюдал за происходящим широко раскрытыми глазами. Даже гномы хранили уважительное молчание — понимали они суть ритуала или нет, но все они нутром чуяли, что что-то изменилось. Шэнь Цинцю откинулся назад, позволив себе на мгновение расслабиться. На лбу у него выступил пот. Его запасы ци были на исходе, как остатки чая в чашке. Но земля… теперь земля будет покоиться с миром. Он устало и безрадостно усмехнулся. «Похоронный обряд для пауков», — снова пробормотал он по-китайски, качая головой и с изнеможением пряча руки в рукава. А затем, как ни в чём не бывало, он поднялся и повернулся к остальным. «Давайте двигаться дальше, — тихо сказал он по-английски. — Пока этот лес не решил, что ему нужна ещё одна трапеза». Но подождите. Там, в потрескавшейся тёмной почве, где пауки очистились, а корни скрутились, как старые шрамы, — там что-то зашевелилось. Один-единственный цветок. Маленький, нежный и упрямый. Цветущая китайская слива. Его бледно-розовые лепестки выделялись на фоне приглушённых зелёных и коричневых оттенков Лихолесья, словно фонарь в тумане. В воздухе вокруг него витала едва уловимая, невозможная сладость — всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы Шэнь Цинцю замер на полпути. Его сердце внезапно испуганно ёкнуло. Какое-то время он просто стоял и смотрел на него. Как будто не был уверен, что это не сон. Как будто в любую секунду оно могло исчезнуть, как и многое другое в его мире. Затем, почти не осознавая, что делает, Шэнь Цинцю присел на корточки и прошептал его название на мягком, осторожном китайском: «梅花。(méi huā)». Эти слоги сорвались с его губ, как старая молитва, что-то священное и отшлифованное временем. Цветущая слива, да ещё и здесь. В этом проклятом лесу, под этим чужим небом. На долю секунды воздух вокруг него изменился. Стал теплее. Легче. Как будто гнетущая энергия инь отступила, не зная, как прикоснуться к чему-то столь чистому и упрямому. Даже здесь... даже сейчас... дом преследовал его. Шэнь Цинцю закрыл глаза и медленно выдохнул, словно храня этот момент в своей груди, как тайну. Затем, спустя мгновение, он снова поднялся на ноги, бросил последний взгляд на маленький цветок и пошёл дальше вместе с остальными. Но почему-то его шаги стали чуть легче. Что-то зашевелилось с его стороны. — Как ты это сделал? Шэнь Цинцю моргнул, а затем повернул голову, наполовину ожидая увидеть какого-нибудь странного духовного зверя или хотя бы говорящую лису. Но нет. Из-за узловатых корней и спутанных ветвей вышла фигура, такая же плавная и бесшумная, как падающий снег. Эльф. Высокий, с длинными конечностями, бледной, почти светящейся кожей и глазами, острыми как полированный обсидиан, которые рассекали мрак Лихолесья, словно два клинка. Его волосы были длинными и светло-золотистыми, распущенными, но заправленными за заострённые уши, и при каждом его медленном шаге они струились, как шёлк. Он был даже красив. Его движения были лёгкими, словно сама гравитация ослабила свою хватку. Эльф носил лук за спиной с непринуждённой лёгкостью, присущей тем, кто рождён для этого. Каждая его черта говорила о спокойной уверенности и многовековой практике. Он двигался так, словно лес принадлежал ему. «А, так это просто какой-то опасно красивый лесной дух с характером», — подумал Шэнь Цинцю. Он отряхнул рукав и постарался придать лицу вежливое и безразличное выражение. «Что нужно сделать?» Эльф наклонил голову, бросив взгляд на маленький, невозможный цветок китайской сливы, который упрямо распускался на тёмной почве Лихолесья. «Это, — просто сказал эльф ровным и мягким голосом, но с явным оттенком требования. Вперёд с непринуждённой грацией шагнула брюнетка-эльфийка с утончёнными, но странно незапоминающимися чертами лица. Её голос был низким и мелодичным, но в нём слышалось давно заученное почтение. — Ваше Высочество, — сказала она, слегка наклонив голову, — Его Величество хотел бы узнать об этом. Лес… говорит. И он помнит. — Отведите его в мой Адар, — сказал эльф, и в его тоне слышалась непринуждённая властность человека, привыкшего командовать. Он бросил короткий взгляд на Шэнь Цинцю, а затем на остальных членов отряда. — И приведите его товарищей тоже.