Из Шелка и Дыма

Ужин был... неловким. И совсем невкусным. Рыба была переварена, бульон — жидким и водянистым, а овощей — тех немногих, что были — явно не хватило бы на всех даже на один день. Во всём чувствовался привкус озёрной воды и отчаяния. Но Шэнь Цинцю съедал каждый кусочек со спокойным, привычным выражением лица человека, которому доводилось переживать и худшее. Гораздо худшее. Кухни в сектах культивации тоже не отличались изысканностью, и он пережил катастрофу с тушёным мясом на Внешнем пике. Он не стал просить добавки. Конечно, нет. Вместо этого, пока никто не видел — пока Бард отчитывал Бэйна за то, что тот уронил ложку, а гномы спорили о планах на путешествие, — Шэнь Цинцю осторожно, почти незаметно переложил часть своей порции на тарелку Бильбо. Бильбо нуждался в этом больше. Хоббит с широко раскрытыми глазами, но слишком вежливый, чтобы возразить, в замешательстве посмотрел на него. Шэнь Цинцю не сказал ни слова — он просто опустил взгляд и продолжил есть, как ни в чём не бывало. Дети, воодушевлённые близостью и любопытством, быстро превратили ужин в допрос. «Почему у тебя такие длинные волосы?» «Почему ты так странно говоришь?» «Ты женат?» «Почему ты так много всего надеваешь?» «У всех путешественников есть светящиеся мечи?» «Твоя мантия волшебная?» «Ты правда не эльф? Папа говорит, что нет, но ты выглядишь как эльф». Вопросы сыпались как из рога изобилия, со всех сторон одновременно. Любой нормальный человек мог бы запнуться, растеряться или сболтнуть лишнего. Но Шэнь Цинцю… Ах. Шэнь Цинцю был мастером в таких ситуациях. С отточенным изяществом профессионального лжеца и мастера уклонения от ответов он отвечал на каждый вопрос стихами и чепухой, чтобы казаться мудрым, но при этом не говорил ничего существенного. «Мои волосы растут вместе с весенним ветерком», — сказал он с совершенно невозмутимым видом. «Я говорю в ритме, которому научился в горах», — добавил он, неопределённо взмахнув рукой. «Что касается брака… ах… любовь — это цветок, который расцветает, когда пожелает, не обращая внимания на планы смертных». «Слои? Конечно же, защита от ветра и злых духов». «Меч?» — Он едва заметно улыбнулся. — «Одолженный лунный луч, заключённый в железо». Когда он закончил, дети моргали в растерянном, полуслепом молчании, не зная, что и думать. Бильбо прикрыл рот рукой, чтобы скрыть смех. Даже Бард бросил на него взгляд через весь стол, который ясно говорил: «Да кто ты такой, вообще?» Шэнь Цинцю лишь улыбнулся, попивая чай — горький, жидкий, но хотя бы тёплый, — и ничего не ответил. После долгих зевков, хихиканья и шёпота, от которого Шэнь Цинцю с лёгкостью уклонялся, детей наконец уложили спать. Теперь в доме воцарилась тяжёлая тишина, которая наступает только тогда, когда в доме не слышно детских шагов. В камине тихо потрескивал огонь, отбрасывая длинные тени на неровные стены. Остались только взрослые. Торин сидел у очага, уперев локти в колени, и смотрел на пламя, словно в нём заключались все ответы на вопросы о его мрачном будущем. Остальные гномы рассеялись по комнате, полусонно поправляя или затачивая клинки, которыми не собирались пользоваться в ближайшее время. Бильбо пристроился рядом с Шэнь Цинцю. Он выглядел одновременно уставшим и встревоженным, словно боялся, что, если он слишком расслабится, мир снова рухнет. И Бард… Бард прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, с мрачным и непроницаемым выражением лица. Он долго и молча изучал Торина. Затем, сухо и равнодушно выдохнув, он тихо сказал: «Ты нарываешься на неприятности». Без гнева. Без обвинений. Просто факт. Губы Шэнь Цинцю дрогнули от такой точности. Он чуть не захлопал в ладоши. Торин, к его чести (или бесчестию), поднял взгляд и посмотрел Барду прямо в глаза. «Я выгляжу хуже, чем есть на самом деле», — просто сказал он низким и грубым, как горный камень, голосом. Наступила тишина. Кили фыркнул в рукав. Фили с трудом сдержал улыбку. Бильбо со страдальческим вздохом закрыл лицо руками. Шэнь Цинцю… просто тихо посмеялся про себя. Бард моргнул. Дважды. Для человека, который большую часть жизни носил одно и то же усталое, настороженное выражение лица, это было, пожалуй, самое удивлённое выражение, которое Шэнь Цинцю когда-либо видел на его лице. Он слегка приоткрыл рот, словно собирался что-то сказать, но потом снова его закрыл. Бильбо, который всегда готов помочь и не терпит неловких пауз, тихо рассмеялся и сказал: «Да, у него есть чувство юмора. Я тоже был удивлён». Повисла пауза. Затем Кили откровенно расхохотался, Фили толкнул брата локтем, и даже каменное лицо Двалина дрогнуло, словно он сдерживал улыбку. Торин лишь фыркнул, и в уголках его губ мелькнула едва заметная ухмылка, после чего он снова уставился в огонь, как будто этот разговор его совершенно не касался. Шэнь Цинцю, сидевший у стены, прикрыл улыбку рукавом, притворяясь, что кашляет. Это… это было нелепо. И всё же… странно увлекательно. Бард протяжно и устало вздохнул, потирая затылок, словно на его плечах лежал весь город. «Просто… не ищи неприятностей в моём городе», — сказал он низким и измождённым голосом. Затем, уже мягче, с мрачной нежностью, на которую способен только коренной житель: «Она этого не вынесет». Она. Так моряки говорят о кораблях. Так фермеры говорят об уставших старых лошадях, на которых они слишком долго работали, но которых всё равно любят. Гномы сразу уловили суть. Балин, сидевший за столом, вздохнул с каким-то тихим сожалением. «Я помню времена, когда Эсгарот процветал, — сказал он медленно, погрузившись в воспоминания. — Торговые пути были открыты… рынки полны… с юга прибывали корабли с товарами и специями…» Он покачал головой, и его борода зашевелилась, а взгляд стал отстранённым. «Что случилось?» Бард поджал губы. «Дракон появился, — сухо сказал он. — И Мастер тоже». В комнате снова воцарилась тишина, только потрескивал огонь в камине. Никто из них не осмелился заговорить вслух. «Неужели всё так плохо?» — тихо спросил Шэнь Цинцю, не успев сдержать слова. Вопрос повис в воздухе, тяжелее, чем дым, поднимающийся от очага. Бард бросил на него острый и усталый взгляд, словно взвешивая, заслуживает ли этот незнакомец (не эльф, не человек, а кто-то совсем другой) правды. На мгновение показалось, что Бард вообще не ответит. Он провёл рукой по волосам, и этот жест был полон измученного разочарования и безысходности. «Стало только хуже», — наконец произнёс Бард низким и хриплым голосом, в котором слышалась горечь, накопившаяся за годы наблюдения за тем, как всё рушится, и бессилия это остановить. Он неопределённо махнул рукой в сторону потрескавшихся стен, жиденького супа, который они только что съели, и тихого шума ветра, проникающего сквозь дыры в крыше. «Хозяин выжимает из нас все соки налогами, — продолжил Бард. — Торговля иссякла. Люди перебиваются тем, что могут выловить или собрать по крупицам. Каждую зиму всё больше людей голодают. Всё больше домов оказывается в озере. И всё это... в тени той горы». Долгое время никто не произносил ни слова. Даже гномы, обычно не скупящиеся на комментарии, опустили глаза. Шэнь Цинцю медленно выдохнул, расслабленно сцепив пальцы на коленях. Ах... значит, всё действительно было так плохо. Знакомая боль — слишком близкая к жалости, слишком близкая к чувству вины — поселилась где-то под рёбрами. Торин быстрым и резким движением поднялся на ноги. В его глазах горела праведная ярость. Отблески огня играли на его лице, и он выглядел в точности как король, которым себя считал. — Мы можем это изменить, — сказал он тихим, но твёрдым как железо голосом, словно камень, который не трескается под давлением. На секунду в комнате повисла напряжённая тишина. Бард сухо и безрадостно фыркнул. Он медленно покачал головой, как будто уже слышал подобные разговоры от множества отчаявшихся и лишённых здравого смысла людей. — Что ты можешь сделать? — спросил Бард хриплым от недоверия и горького веселья голосом. Он прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди. — Убить Мастера? — Он коротко и цинично рассмеялся. — Пожалуйста. По его тону было ясно: пустыми словами этот город не спасти. А глупые герои с громкими обещаниями его не впечатляли. Где-то позади него Бильбо нервно кашлянул. Шэнь Цинцю прижал два пальца к виску, чувствуя, как начинает болеть голова. Гномы… просто смотрели на Торина, ожидая, какую безумную клятву он даст следующей. — Мы пришли в этот город с миссией, — сказал Торин. Его голос звучал ровно и в то же время с той странной, тяжёлой нотой, которую мог придать ему только он сам, — наполовину как обещание, наполовину как пророчество. Его слова разрезали напряжённую тишину, как лезвие, рассекая сомнения со всей силой гномьей гордости и королевского упрямства. Они не были громкими, но их было слышно. Они были предназначены для каждого в комнате. Они должны были пробудить что-то глубоко запрятанное в усталых сердцах. На мгновение даже Бард заколебался. Неверие на его лице дрогнуло (всего на секунду), как свеча, оплывающая на ветру. Шэнь Цинцю наклонил голову, наблюдая за Торином с полуулыбкой, тронувшей уголок его рта. Ах... и вот оно. Рутина короля в изгнании. Классический. И всё же… он должен был признать… Воздух в комнате словно изменился. Гномы выпрямились, как солдаты, откликнувшиеся на безмолвный призыв. Даже Бильбо, вопреки здравому смыслу, сел немного ровнее. Голос Торина стал тише, почти благоговейным. — И эта миссия... может изменить больше, чем ты думаешь. Надежда. Тяжёлая, опасная, заразительная надежда. Бард, конечно же, снова фыркнул — как человек, который давно научился не верить речам. Но на этот раз… он не стал спорить. Выражение лица Барда стало суровым, а краткий миг сомнений исчез за годами отработанной осторожности. Он оттолкнулся от дверного косяка и выпрямился. Его голоз звучал низко и уверенно, как натянутая тетива лука. — Этот город больше не выдержит, — сказал он, не отводя взгляда и стиснув зубы. — Она сильная... стойкая... она пережила то, чего не должна была. Но она на последнем издыхании. Он указал на тонкие стены, потрескавшиеся половицы, пустые шкафы. Холодный воздух проникал сквозь каждую щель в дереве. — Ты не можешь просто прийти сюда и потребовать перемен, — продолжил Бард. Его голос звучал хрипло от усталости и напряжения, как у человека, который слишком долго держал на своих руках рушащуюся конструкцию. — Это не поле боя, где ты можешь врываться и выкрикивать приказы. Это жизни людей. И они годами висели на волоске. — Он встретился взглядом с Торином — тёмным, спокойным и уставшим от ложных обещаний. — Так что, если ты собираешься навлечь на неё ещё больше бед... я советую тебе хорошенько подумать. Торин облизнул губы и расправил плечи, выпрямившись во весь рост, стараясь — нет, требуя — казаться больше, чем позволяла комната. — Когда я был мальчишкой, — начал он тихим, но ровным голосом, и в каждом его слове чувствовалась тяжесть давних воспоминаний, — мой амад приводила меня сюда... в Эсгарот. Это имя повисло между ними тяжёлым грузом. — Она подводила меня к докам и показывала на рыночную площадь, на рыбаков, торговцев, детей, бегающих между прилавками… и говорила… — Торин с трудом выдавил из себя эти слова, его взгляд прожигал Барда насквозь, как огонь в кузнице. — Люди — не муравьи. Они не маленькие, не простые и не для того, чтобы их топтали. У них есть надежды… и мечты… и они заслуживают уважительного отношения. На мгновение его голос едва не сорвался — не от слабости, а от напряжения, с которым он его сдерживал. Взгляд Торина стал более пристальным, он повернулся к окну, словно смотрел на весь разрушенный город за ним. — Кто-то должен напомнить это, — выплюнул он, произнося титул как проклятие, — этому *господину*… кто на самом деле его подданные. В комнате воцарилась тишина. Так он и стоял: король без трона, с разрозненным народом и разрушенной родиной... но всё же здесь и сейчас он говорил о достоинстве других. О людях. Об их ценности. Это говорил не отчаявшийся изгнанник. Этот... вот здесь... был справедливым правителем. Тем, кто, даже будучи израненным и преданным — эльфами, людьми, собственной трагической историей, — всё равно оставался опорой для тех, кто был ниже его по положению. Шэнь Цинцю, сидевший в углу, медленно выдохнул... и позволил себе самую малость, самую неохотную, но всё же вспышку восхищения. — Красивые слова, — усмехнулся Бард, скрестив руки на груди. Его лицо стало жёстким и холодным. — Но что ты на *самом деле* собираешься сделать, чтобы всё исправить? Вопрос повис в воздухе, прямой и неумолимый. На мгновение в комнате воцарилась тишина. Все смотрели на Торина, ожидая его ответа, словно искры на сухом труте. Затем Торин выпрямился, и отблески огня заиграли в его глазах, сделав их твёрдыми и блестящими, как полированное золото. — Мы сразимся с драконом, — сказал он. Просто. Прямо. Невозможно. И всё же... он говорил с такой убеждённостью, что даже глупые надежды оживали. Бард замер на полуслове, словно не ожидал услышать это. Где-то позади него Бильбо издал сдавленный звук. Шэнь Цинцю прижал кулак ко рту, чтобы скрыть улыбку, в которой были и ужас, и невольное веселье. Гномы… ухмылялись, как люди, уже на грани безумия. Бард медленно и раздражённо провёл рукой по лицу, как человек, уже сожалеющий о каждом решении, которое привело его к этому моменту. «Я знал, что с тобой будут проблемы», — пробормотал он низким и усталым голосом, но с долей покорного юмора, которая смягчила его слова. Это был даже не гнев, а глубокая усталость человека, который слишком много повидал и прекрасно понимал, что бы ни случилось дальше... это не будет тихо, просто или безопасно. Гномы, конечно же, не выглядели раскаявшимися. Торин ухмыльнулся, хоть и едва заметно. Бильбо закрыл лицо руками и протяжно, страдальчески застонал. А Шэнь Цинцю… Шэнь Цинцю лишь усмехнулся про себя, думая: *Бард соображал быстрее остальных.* — Только не говори, что у тебя есть план, — сказал Бард, прищурившись. Его голос был сухим, как старое дерево, словно он уже знал, что ответ ему не понравится. «У нас есть план», — вмешался Фили, слишком быстро и слишком рьяно. Его улыбка была резкой и немного безрассудной, но взгляд (о, его взгляд) был сосредоточенным. Шэнь Цинцю не упустил этого из виду. Большую часть разговора Фили молчал, переводя взгляд с Торина на Барда и остальных... как будто он изучал что-то. Рассчитывал. Запоминал детали на потом. Это было лицо внимательного ученика. Того, кто учился, наблюдая за спорами других, за тем, где слова ломаются, а где остаются цельными. Шэнь Цинцю слегка наклонил голову, и на его лице промелькнуло едва заметное одобрение. *Хороший мальчик*, — подумал он, хотя никогда бы не сказал этого вслух. Бард лишь снова вздохнул, глядя на них так, словно был свидетелем медленно разворачивающейся катастрофы, которую не мог остановить. Фили продолжил говорить ровным и уверенным голосом, с непринуждённой грацией человека, рождённого для того, чтобы командовать, но всё ещё достаточно молодого, чтобы это звучало как приключение, а не как самоубийство. — У нас есть карта местности, — сказал он, широко жестикулируя, как будто это был тщательно продуманный план, а не полубезумная авантюра, наспех состряпанная за несколько месяцев отчаяния. — Он изучит повадки и характер дракона, — здесь он кивнул в сторону Бильбо, который в лёгком замешательстве моргнул, делая глоток воды, — а мы установим защиту вокруг города. Чары. Пути отступления для женщин, детей и стариков. И... — Фили сделал паузу для драматического эффекта, давая слушателям время осмыслить сказанное. — Мы знаем слабость дракона. Бард удивлённо приподнял брови. «О?» Фили наклонился вперёд и понизил голос, превратившись в настоящего королевского стратега. «Был один человек, — сказал он, многозначительно взглянув на Барда, — родом отсюда… из этого самого города. Много лет назад. Он заметил единственную недостающую чешую… прямо над грудью дракона». Последовала долгая пауза. «Если мы найдём человека, у которого есть Чёрная Стрела… и попадём в цель…» Он не стал договаривать, оставив фразу незавершённой, словно это была история, которая ждала своей последней, кровавой главы. Воздух стал тяжелее, напряжённее, и даже Бард — настороженный Бард с каменным лицом — не смог полностью скрыть, как дрожат его пальцы, словно он инстинктивно тянется к луку, которого там нет. — Да поможет нам всем Господь Эру, — пробормотал Бард себе под нос. Эти слова прозвучали скорее как усталое проклятие, чем как настоящая молитва. Не дожидаясь ответа, он тремя широкими шагами пересек комнату, подошёл к высокой покосившейся полке, придвинутой к стене, и снял пыльную бутылку с выцветшей этикеткой. Пробка издала усталый хлопок. То, что было внутри... пахло отвратительно. Резко. Жгуче. Из тех напитков, которые снимают краску — или, по крайней мере, на несколько драгоценных минут избавляют от сожалений. Бард сделал долгий, медленный глоток, словно человек, готовящийся принять непростое решение. Затем он повернулся к ним, вытирая рот тыльной стороной ладони, и посмотрел твёрдым, ровным взглядом. «И что… — спросил он хриплым голосом, — выиграет от всего этого Лейктаун?» В его тоне не было места красивым речам или королевской гордости. Только суровая реальность. Торин открыл рот, вероятно, готовясь произнести какой-нибудь высокопарный королевский ответ, а Шэнь Цинцю... улыбнулся, спрятав лицо в рукаве. *Ах, наконец-то... Теперь мы говорим на языке Барда.* — Эребор был известен своими богатствами, — начал Балин размеренным тоном дипломата, давно привыкшего сглаживать острые углы в разговорах, прежде чем они перерастут в ссору. — И мы намерены использовать эти богатства, чтобы помочь нашим друзьям. Мастер Цинцю уже пообещал помочь Лесному королевству с их… проблемой Лихолесья. Или, по крайней мере, попытаться. В ответ Шэнь Цинцю едва заметно кивнул, положив пальцы на рукав. Его взгляд был непроницаемым, но твёрдым. Балин продолжил, воодушевившись. «Итак… без дракона, с восстановленным Эребором, с очищенным от скверны Лихолесьем… торговля снова наладится. Река будет нести товары, золото и мир в этот город». Бард не выглядел убеждённым. «И что же… — протянул он, прищурившись, — ты собираешься получить взамен?» На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в очаге и слабым плеском воды в озере за стенами. Тогда Торин ответил: «Мой дом». Слова были простыми. Спокойными. Лишёнными всякой королевской гордыни, но наполненными чем-то более глубоким — изгнанием, утратой и голодом, который горел слишком долго и слишком сильно, чтобы когда-нибудь угаснуть. Эта тяжесть повисла в воздухе. Бард долго смотрел на него, и напряжение в его челюсти ослабло ровно настолько, чтобы он смог с трудом выдавить из себя вздох. Что-то в этом ответе... задело его за живое. Значит, это сочувствие. Но сочувствие не избавит Барда от беспокойства за свой город. Воздух в доме Барда стал таким плотным, что казалось, будто он может треснуть и расколоться от одного неверного слова. Огонь в камине едва теплился. В комнате пахло озерной водой, дешёвым деревом и чем-то тяжёлым и безнадёжным, что витает в стенах всех бедных городов, покинутых своими королями. Бард стоял у двери, скрестив руки на груди, и, прищурившись, изучал их, словно оценивая, представляют ли они опасность. Гномы были напряжены, но продолжали строить планы. Взгляд Торина горел, как железо, слишком долго пролежавшее в кузнице. Бильбо беспокойно ёрзал у очага, теребя край своего плаща, словно хотел спрятаться в нём. А Шэнь Цинцю... Шэнь Цинцю сидел у полуоткрытого окна, и туман клубился у его рукавов, словно хотел увлечь его за собой в какое-то трагическое, революционное стихотворение. Его волосы свободно спадали на одно плечо, одежда была мятой и испачканной в дороге, но он всё равно — каким-то образом — выглядел как придворный чиновник, занесённый судьбой слишком далеко от своего привычного круга. Некоторое время он молчал. Просто смотрел на бледную воду и разрушенные крыши Лейктауна. Затем, медленно и размеренно дыша, как человек, принимающий самое худшее из возможных решений и знающий об этом, он заговорил. — Знаешь, — начал Шэнь Цинцю низким, гладким, как шёлк, голосом, в котором, однако, звучала резкая ирония, — в моей родной стране, в большинстве исторических эпох... когда люди так страдали... когда власть имущие жирели и прогнивали, пока дети голодали в своих постелях... было только одно решение. Гномы замерли, затаив дыхание. Взгляд Барда стал острым и внезапно опасным. Шэнь Цинцю улыбнулся — медленно, едва заметно, с горьким академическим весельем. — Цареубийство, — небрежно сказал он. — Или, в данном случае... Мастерицид. Мы собираем разгневанных людей, уничтожаем Мастера и устанавливаем коммуну или что-то в этом роде. Последовавшая за этим тишина была внезапной и удушающей. Бильбо чуть не подавился чаем. Кили испуганно рассмеялся и тут же зажал рот обеими руками. Торин приподнял брови, и на его лице отразилось искреннее удивление. Даже Балин тихо и неодобрительно выдохнул сквозь зубы. Но Шэнь Цинцю... Шэнь Цинцю не закончил. — О, не смотри на меня так, — протянул он, лениво взмахнув рукой, словно отгоняя их ужас. — Я лишь констатирую факты. История полна таких людей, как твой хозяин. Мелких тиранов, задыхающихся от собственной жадности. И история также полна… решений. — Он позволил этому слову повиснуть в воздухе, словно лезвию, готовому опуститься. Затем, уже тише, с какой-то мягкой и горькой издёвкой в голосе, он добавил: — Некоторые из нас… Я видел, что происходит, когда хорошие люди слишком долго ждут. Бард оттолкнулся от стены и в три быстрых шага пересек комнату, оказавшись прямо перед ним. Его тень нависла над Шэнь Цинцю, как закрывающаяся дверь. «Ты предлагаешь мне убить собственного правителя?» — спросил Бард низким голосом, грубым, как речной камень. Шэнь Цинцю медленно и неторопливо наклонил голову, откидывая волосы с лица. Его улыбка стала усталой и слишком резкой. — Я предполагаю, — сказал он, — что иногда... милосердие — это роскошь, которую бедняки не могут себе позволить. Бард стиснул зубы. «Мы здесь так не делаем», — сказал он железным голосом. «И всё же,» — пробормотал Шэнь Цинцю себе под нос, так что его услышал только Бильбо. Бильбо тут же закрыл лицо руками, издав долгий, усталый стон. Торин, всё ещё наполовину впечатлённый, наполовину напуганный, тихо и безрадостно усмехнулся и пробормотал: «Клянусь милостью Яванны… напомни мне никогда не поручать ему дипломатические дела». Шэнь Цинцю просто закрыл глаза и улыбнулся, спрятав лицо в ладони, как человек, который уже слишком устал от всего этого бренного мира. — Просто чтобы ты знал, — сказал Шэнь Цинцю, вздёрнув подбородок с оскорблённым достоинством человека, чью честь только что запятнали. — Этот господин — стратег моего народа. А не дипломат. На полсекунды воцарилась ошеломлённая тишина. Тогда — — Слава Эру, — произнесли одновременно четыре голоса. Бильбо, Балин, Фили и даже Кили — каждый с разной степенью сарказма и усталого облегчения. Последовавший за этим смех был негромким, но искренним. Даже Бард неохотно улыбнулся и покачал головой, словно не мог решить, смелые они или просто глупые. И вот так просто… Напряжение в комнате спало, как будто буря наконец утихла. — Итак… что теперь? — спросил Шэнь Цинцю тихим, но достаточно весомым голосом. Прежнее веселье исчезло с его лица, уступив место более холодной и жёсткой версии его самого — стратега, человека, который побывал на слишком многих полях сражений, как реальных, так и метафорических. Он устремил взгляд в сторону двери, словно уже мог разглядеть роскошный, коррумпированный двор Хозяина на другом берегу озера. — Мы не можем забрать твоего хозяина силой, — сказал он, тщательно подбирая слова и вкладывая в них горькую решимость. — И мы все знаем... — он сделал паузу, давая следующей фразе сорваться с его языка, как яду, — что 独夫民贼 (dú fū mín zéi) не поддастся ни на уговоры, ни на доводы рассудка. В комнате снова стало тихо. — ...Дуфу что? — спросил Бард, моргнув, словно не был уверен, что правильно расслышал. Шэнь Цинцю медленно выдохнул и прижал руку к груди, словно многострадальный учитель, вынужденный объяснять очевидные вещи несмышлёным ученикам. Его голос стал тише и наполнился усталым гневом, на который способны только люди, пережившие исторические события. «独夫民贼 (dú fū mín zéi)», — повторил он мрачным и чётким тоном. «Тиран. Угнетатель народа. Тот, кто питается страданиями и строит свой трон на сломанных спинах». Пауза — и затем, более мягко и ядовито: «Диктатор-предатель, который не заслуживает ни верности, ни милосердия». Эти слова упали как камень в стоячую воду. На этот раз даже Торин промолчал. Фили снова тихо присвистнул, на этот раз мягче. Кили широко раскрыл глаза и прошептал себе под нос: «О, это… это действительно серьёзно, не так ли?» Бард тем временем устало провёл рукой по лицу и пробормотал себе под нос: «Боги, помогите мне, он мне с каждой минутой нравится всё меньше». И всё же Шэнь Цинцю лишь улыбнулся. Тонко. Со знанием дела. Такой улыбкой одаривает мужчина, который уже видел, чем закончилась эта история. — И… что теперь? — снова спросил Шэнь Цинцю, на этот раз мягче, но смысл вопроса от этого не стал менее весомым. Его голос растворился в воздухе, как дым после пожара, словно приглашая кого-нибудь дать простой ответ. Бард провёл рукой по лицу и медленно выдохнул, словно человек, готовящийся к катастрофе, которую он не в силах предотвратить. «Теперь… я постараюсь сделать так, чтобы вас всех не арестовали до рассвета». Губы Торина дрогнули в подобии усмешки. «Благородное дело». Бард бросил на него взгляд, который говорил, что он вовсе не считает это благородным. Балин деликатно откашлялся и вышел вперёд со спокойствием опытного государственного деятеля. «Нам понадобятся припасы. Укрытие. Время, чтобы отдохнуть и всё спланировать». — И чтобы за нами не следили, — мрачно добавил Фили. — Нам не нужно, чтобы шпионы Хозяина рыскали вокруг. Бильбо заёрзал, поглядывая на дверь, словно ожидая, что она вот-вот распахнётся. «Если мы сейчас привлечём внимание, это всё испортит». Шэнь Цинцю слабо улыбнулся и провёл рукавом по лицу, словно собираясь иметь дело с глупцами. «Хорошо, что я полжизни провёл, избегая гнева правителей и публичных скандалов, — пробормотал он. — Я… воздержусь от дальнейших революционных предложений». «Слава Эру», — снова раздался усталый хор голосов. Бард глубоко вздохнул, схватил пальто и направился к двери. «Оставайтесь здесь. Не привлекайте внимания. Не… разговаривайте с кем-то важным. Я посмотрю, что можно сделать». Прежде чем выйти, он задержался и оглянулся на Шэнь Цинцю. В его прищуренных глазах читалось нечто среднее между подозрением и неохотным любопытством. — А ты... — медленно произнёс Бард тихим голосом, — постарайся не поднимать бунт до завтрака. Дверь за его спиной с глухим стуком захлопнулась. Шэнь Цинцю моргнул... и улыбнулся так, словно его одновременно оскорбили и соблазнили. «Перед завтраком?» — пробормотал он себе под нос. «Какого же они обо мне низкого мнения». Бильбо бросил на него взгляд. «Ты предложил устроить переворот пять минут назад». — Небольшой переворот, — поправил Шэнь Цинцю, ничуть не раскаиваясь. После того как Бард наконец удалился в свою спальню тяжёлой поступью человека, который слишком устал, чтобы обращать внимание на то, какие катастрофы разворачиваются у него за спиной, в компании воцарилась тишина. Одеяла были расстелены. Оружие проверено и лежит под рукой. Бильбо свернулся калачиком в самом маленьком и наименее опасном углу, как ёж, пытающийся остаться незамеченным. Гномы, повинуясь инстинкту, расположились кругами, чтобы спать и бодрствовать, как солдаты во время похода. Они едва пережили эльфийскую политику... а теперь столкнулись лицом к лицу с очередной политической неразберихой. Шэнь Цинцю сидел у холодного очага, свободно положив ноги под мантию, и смотрел на потрескавшиеся балки на потолке так, словно они лично его оскорбили. Через мгновение он встал и бесшумно направился к Торину, который стоял в дальнем углу комнаты, делая вид, что проверяет свой рюкзак. — Торин, — прошептал Шэнь Цинцю так тихо, что услышал только он. Торин не обернулся, но замер. — Я серьёзно. Голос Шэнь Цинцю стал ещё тише, он звучал весомо и резко, как нож, спрятанный под шёлком. — Если этот мастер встанет у нас на пути… нам нужно будет… Торин прервал его, тихо вздохнув, как будто всё это время ждал этого разговора. «Я знаю». На секунду он взглянул на закрытую дверь Барда, затем снова на Шэнь Цинцю, и в уголках его губ появилось что-то похожее на усмешку. «Знаешь…» Торин сказал так, чтобы слышали только они: «Я бы не ожидал, что такой… воспитанный, утончённый человек, как ты, первым предложит кровопролитие. Стоит ли мне беспокоиться?» Шэнь Цинцю фыркнул — быстро и резко, то ли от возмущения, то ли от усталости и веселья. «Пожалуйста, — усмехнулся он, с преувеличенной грацией взмахнув рукавом. — Я хорош только внешне. Мои моральные принципы уже много лет вызывают сомнения». Торин тихо и сдержанно усмехнулся — это был редкий и тайный жест, понятный только им двоим. Они оба на мгновение замолчали, прислушиваясь к тому, как дом скрипит под тяжестью влажного воздуха с озера, к приглушённым шагам Барда за дверью и к прерывистому и беспокойному дыханию их спящих товарищей в этом временном затишье. И тихо… они оба без слов согласились: если Мастер создаст проблему… они с этим разберутся. — Мы не можем позволить себе открытый конфликт, — сказал Торин, скрестив руки на груди и подойдя ближе. Он не сводил глаз с двери в комнату Барда, словно чувствовал, как с другой стороны на него давит политика Озёрного города. — Пока нет. Шэнь Цинцю склонил голову и произнёс тихим, но достаточно резким голосом: «Я знаю. Я драматизирую, но не собираюсь сводить счёты с жизнью». Губы Торина дрогнули в безрадостном смехе. Какое-то время они оба молчали. Они просто стояли рядом — двое мужчин из совершенно разных миров, но одинаково обременённых ответственностью. Затем Торин слегка наклонился вперёд и заговорил тише. «Твоя интуиция... она тебя не подводит». Его взгляд был твёрдым, мрачным и полным тщательно взвешенных расчётов. «Этот человек — хозяин он или нет — представляет угрозу для наших планов. Это медленная гниль, которая распространится, как только он почувствует нашу слабость». Шэнь Цинцю медленно выдохнул, не скрывая раздражения, и прищурился от тихого удовлетворения. «Наконец-то. Кто-то понимает, как мыслят паразиты». Торин позволил себе едва заметную улыбку. «Я доверяю твоему мнению, Шэнь Цинцю. Твоему уму и твоей смелости». Это... заставило Шэнь Цинцю задуматься. Не потому, что он сомневался в себе, а потому, что, услышав это от короля, не меньше, он почувствовал, как что-то маленькое и почти незаметное сжалось у него в груди. Быстро придя в себя, он взмахнул рукой и наклонил голову, как будто комплимент ничего не значил. «Хорошо. Потому что у меня есть идеи». Торин тихо рассмеялся. — Конечно, знаешь. Они придвинулись чуть ближе и заговорили едва слышным шёпотом. — Сначала нам нужна информация, — сказал Шэнь Цинцю, и его тон стал деловым, как у стратега, погрузившегося в знакомую среду. — Имена. Расписания. Слабые места. Привычки хозяина, его союзники, его охрана. Сила, стоящая за его троном. Если у него здесь есть враги, я хочу знать о них к утру. Торин кивнул. «Мы отправим Килли и Фили с первыми лучами солнца. Они легко передвигаются, и люди их недооценивают. Балин может навести справки. А ты...» — Я буду задавать вопросы, — закончил Шэнь Цинцю с опасным блеском в глазах. — А люди будут отвечать. Они всегда так делают. На секунду они застыли в молчаливом понимании. Лидер и тактик. Король и теневой правитель. Затем взгляд Торина потемнел, в нём читались обещание и невысказанная угроза. «Если этот хозяин посмеет вмешаться...» Шэнь Цинцю медленно и остро улыбнулся. «Тогда история просто добавит ещё одного безымянного тирана в свой длинный, запятнанный кровью список». Некоторое время они молчали. «Этот учитель… он знает, что я не похож на них», — пробормотал Шэнь Цинцю, рассеянно проводя пальцами по краю рукава. Его голос был тихим, но за каждым словом скрывался острый, расчётливый умысел. «Но я человек. Я могу слиться с толпой, по крайней мере, в достаточной мере. Гуляю по улицам, слушаю людей. Немного посплю здесь, создам пару небольших иллюзий там… размою границы. Пусть они видят то, что ожидают увидеть». Торин окинул его долгим оценивающим взглядом — как всегда, прикидывая что-то в уме. Затем, одобрительно кивнув, он просто сказал: «Хорошо». Шэнь Цинцю почувствовал, что это единственное слово было для него как печать официального признания. Но затем выражение лица Торина изменилось, и один уголок его рта приподнялся в чём-то среднем между озорством и безжалостным планированием. «Я тоже отправлю Бильбо», — добавил Торин. Шэнь Цинцю моргнул. «Бильбо?» В глазах Торина мелькнуло то же мрачное веселье, которое он иногда демонстрировал на поле боя. «Маленький. Тихий. Невидимка, когда хочет. И, — он кивнул в сторону угла, где Бильбо спал, свернувшись калачиком, прижавшись к своему мешку, — люди говорят о нём так, будто его здесь нет». На мгновение Шэнь Цинцю подумал о том, чтобы поспорить, но затем… он улыбнулся. Медленно, со знанием дела. «Да...» — сказал он, задумчиво постукивая пальцами. «Они так и делают». И вот так начал формироваться следующий этап их плана.