Из Шелка и Дыма

Эребор изнутри был могилой без надгробий, мавзолеем гордыни, обращённым в руины. Шэнь Цинцю осторожно и почтительно ступал по тёмным коридорам, словно боялся, что слишком громкие шаги потревожат мёртвых. Воздух был густым и неподвижным, давящим грузом истории. Пыль висела в лучах бледного света, которые, словно виноватые нарушители, пробивались сквозь трещины в камнях высоко над головой. Каждый его вдох отдавал железом и сухим камнем, ржавчиной и забытым горем. Ци здесь была неправильной. Старая. Тяжёлая. Она прилипала к его коже, давила на плечи, как саван. Не было ни циркуляции, ни пульса живой энергии — только медленное, удушающее давление чего-то, что умерло и так и не было должным образом оплакано. Шэнь Цинцю чувствовал это — едва уловимо, как последний вздох сотен гномов, всё ещё запертых в камне. Отголоски ужаса и смятения, последних сражений и нарушенных клятв, маленьких рук, сжимающих топоры, которых, как они знали, будет недостаточно. Перед ним простирались огромные залы, тихие и гулкие, с величественными арками, на которых были высечены потрескавшиеся лица давно умерших королей. Там, где когда-то эти стены сотрясались от смеха и кузнечных песен, теперь раздавалось лишь холодное эхо его шагов. Золото, небрежно сваленное в груды, словно опрокинутые могилы, больше не сияло гордостью гномьего ремесла. Оно потускнело под слоями пыли и сажи, жизненная сила королевства превратилась в клад и гроб. Куда бы Шэнь Цинцю ни посмотрел, он видел потери. Брошенные инструменты всё ещё лежали рядом с кузницами, которые больше никогда не будут работать. Столы были опрокинуты, будто шахтёры и ремесленники в панике выбежали из дома и больше не вернулись. Резьба на стенах — истории рода Дурина, битвы и победы, пиры и семейные посиделки — казались угасшими воспоминаниями, увиденными сквозь дым. Не было слышно ни писка крыс, ни шороха насекомых, снующих в трещинах камня. Не было слышно даже тихого гула горной жизни. Просто тишина. Просто смерть. Просто сокровище. А под всем этим, под золотом, костями и пеплом, спало нечто ужасное и древнее. Смауг. Шэнь Цинцю медленно вдохнул, чувствуя, как сухой воздух обжигает лёгкие, и прижался ладонью к каменной стене рядом с собой. Он опустил глаза и на долю секунды позволил себе погрустить. О потерянном. О забытом. О доме, который превратился в могилу, как и говорил Торин. А затем с привычной лёгкостью он выпрямился, поднял голову и пошёл вперёд, не снимая маски и стараясь унять сердцебиение. Шэнь Цинцю шёл по пустым залам Эребора с уверенностью человека, который за бессонные ночи в пути запомнил каждый изгиб и поворот карты горы. Он двигался целеустремлённо, как тень, каждый его шаг был обдуманным, каждое дыхание — взвешенным. В течение нескольких дней (недель, месяцев) он изучал линии, начертанные на хрупком пергаменте, мысленно повторял пройденный путь, запоминал все короткие пути и узкие места, словно готовился к покушению на императора. Теперь, когда Сю Я был у него в руках, а слои тщательно взращиваемой ци струились под его кожей, ему казалось, что он может пройти по этой горе с завязанными глазами и всё равно добраться до логова дракона. Его ноги уверенно ступали по каменным дорожкам. Пройдя мимо треснувшей каменной колонны, на которой когда-то висел золотой фонарь, он спустился по широкой лестнице, где раньше развевались знамёна Дурина, словно шёлковые реки. Прошёл мимо разбитой наковальни, которая всё ещё лежала там, где упала, когда огонь Смауга впервые сотряс гору до основания. Шэнь Цинцю не сбавлял темп. Эхо его шагов следовало за ним, словно нервный слуга. По мере того как он продвигался вглубь, по коридорам, удушливым от пыли и скорби, на него давил груз истории, но это его не останавливало. Он проходил мимо разрушенных зданий, видел, как рушатся города, как империи гниют изнутри (по крайней мере, он так думал, ведь это был каноничный Шэнь Цинцю. Но он же был ещё и Шэнь Цинцю, верно?). Что такое ещё одно разрушенное королевство, через которое нужно пройти? Его сердце оставалось невозмутимым, холодным, как нефрит, даже когда воздух становился всё жарче, а дым и сернистый газ сгущались с каждым шагом. Гнетущая тишина начала меняться, клубиться и смещаться, словно пробуждаясь от старого горького сна. Но Шэнь Цинцю не остановился. Взгляд вперёд, спина прямая, шаги уверенные. Он мысленно проходил этот путь сотни раз. Теперь пришло время завершить начатое в реальности. Но под маской самообладания, под отточенной элегантностью каждого его движения сердце Шэнь Цинцю билось так сильно, что грохотало в груди, как пойманная птица. От сдавливания в груди ему было трудно дышать. Его горло сжалось, во рту появился горький привкус поднимающейся желчи. На какую-то ужасающую секунду, когда воздух накалился и до него донёсся отдалённый звук чего-то движущегося в темноте, он всерьёз подумал, что его может стошнить прямо на каменный пол. Всё его тело кричало ему развернуться и бежать, бросить эту глупую игру смертных в героизм и прожить ещё один день. Но он проглотил это (свой страх, свою тошноту, всё это), подавляя тошноту так же безжалостно, как подавлял все остальные неудобные эмоции, с которыми ему пришлось совладать в этой второй жизни. Он выровнял дыхание, позволил холодному потоку ци устремиться по меридианам и остудить пот, стекающий по шее. В конце концов... если он сейчас потеряет контроль, некому будет осуществить оставшуюся часть плана. А потом он почувствовал это. Это было похоже на то, как если бы он врезался головой в стену из огня и пепла, в нечто древнее, чудовищное и слишком, слишком огромное для этого мира. Шэнь Цинцю замер на месте, когда его охватило это чувство, и едва не упал. У него перехватило дыхание. Ци, исходившая от Смауга, не пела, как у живого существа. Не как медленное, едва уловимое гудение горного зверя, не как яркие, переплетающиеся нити смертных людей, не как воздушный пульс эльфов или глубинное гудение гномов. Нет, ци Смауга не пела. Она кричала. Низкий, удушающий, бесконечный крик. Он был подобен воздуху над горящим маслом, подобен расплавленному металлу, слишком быстро влитому в хрупкий камень, подобен тысяче голосов, воющих в пустоте, но не умирающих и не останавливающихся. Она цеплялась за края духовного восприятия Шэнь Цинцю, словно осколки стекла, которые тянут по кашемиру. В этом не было ни ритма, ни баланса. Это была ци, полностью искажённая жадностью, кровью, голодом и многовековым насилием. Каждый её импульс ощущался как волна давления, грозящая раздавить его лёгкие. Это была ярость без направления. Голод без границ. Смерть без покоя. Это был не благородный древний зверь. Это была катастрофа, обретшая дыхание и форму. Ци Смауга тяжело и медленно расползалась по всей горе, словно ядовитый туман, проникая в камень, извиваясь в тенях, скапливаясь в каждой трещине и забытом уголке. И что хуже всего, она была разумной. Шэнь Цинцю чувствовал сознание дракона. Оно было огромным, бурлящим, ленивым, но злобным, оно шевелилось где-то на поверхности, как хищник, ворочающийся во сне. Даже когда дракон спал, он словно находился в эпицентре бури, и вся мощь урагана давила на него. А если Смауг проснётся в гневе... Шэнь Цинцю с трудом сглотнул. Во рту снова появился медный привкус страха, но он не дрогнул. Не сейчас. Не тогда, когда на него рассчитывают столько людей. Его ци собралась на кончиках пальцев, словно холодный лунный свет, ровный и яркий на фоне непроглядной тьмы. «Хорошо, — подумал он, выдавив из себя улыбку, острую, как лезвие. — Давай разбудим зверя». Но, что ж... Смауг уже проснулся, когда Шэнь Цинцю вошёл в гору. Не было ни драматического пробуждения, ни медленного подъёма с золотого ложа. Дракон ждал. Наблюдал. Он заметил, как Шэнь Цинцю тычет в него своей ци. Чёрт. Ему следовало лучше усвоить урок Леголаса. Распластавшись на украденном богатстве, как царь змей, Смауг лениво, но с явной угрозой извивался всем телом. Его массивная туша занимала весь зал сокровищ. Его чешуя была тёмно-красной, блестящей и переливалась на свету, как свежепролитая кровь и старая ржавчина. На животе и горле цвет становился почти чёрным, а каждая пластинка была окаймлена золотом там, где монеты расплавились на его коже за десятилетия сна и жары. Его крылья были плотно прижаты к телу, но время от времени подрагивали, как у хищника, сдерживающего желание наброситься на добычу. Из его ноздрей лениво поднимался дым, а от ровного потока горячего воздуха вокруг него мерцал воздух. Золото пещеры под ним постоянно смещалось, растекалось, как жидкость, под его весом при каждом малейшем движении его железных когтей. И его глаза (две пылающие печи из расплавленного янтаря) тут же остановились на Шэнь Цинцю. В них не было ни замешательства, ни сонного любопытства. Смауг уже полностью пришёл в себя. Полностью очнулся. Он пристально и расчётливо следил за Шэнь Цинцю, как кот за загнанной в угол птицей. Воздух завибрировал от низкого рокота в груди дракона — звука, который был не совсем рычанием, но и не совсем чем-то другим. Казалось, что сами стены гудят от его силы. Шэнь Цинцю пренебрежительно относился к так называемым «западным драконам» в поместье лорда Элронда. По его мнению, величественные, божественные существа с его родины — с чешуёй, как у мерцающих карпов кои, усатые, мудрые, способные вызывать дождь и охранять горы — были совершенно другого уровня. Западные драконы по сравнению с ними казались примитивными — просто гигантскими ящерицами, одержимыми накоплением золота и рыком на крестьян. Честно говоря, он несколько месяцев насмехался над ними, думая, что Смауг — мелкая сошка. Но теперь, стоя лицом к лицу со Смертью и Огнём, Шэнь Цинцю был вынужден признать, по крайней мере самому себе (он никогда бы не сказал этого вслух), что он был полным дураком. Существо, стоявшее перед ним, не было обычной ящерицей-переростком. Смауг излучал древнюю злобу, хитрый ум и подавляющую ауру чистой, необузданной силы, которая ощущалась как расплавленный металл, скользящий под кожей. Даже с того места, где он стоял, Шэнь Цинцю чувствовал гнетущий жар и тяжесть каждого вздоха, который раскатывался по пещере, как гром. Золотисто-красная чешуя Смауга была великолепна, и каждая чешуйка была прочнее самых лучших духовных щитов, которые он мог сплести за мгновение. Эти огромные глаза, казалось, проникали прямо в его душу, срывая с него все маски и тщательно созданные иллюзии. В этот момент Шэнь Цинцю мысленно окрестил его финальным боссом. Таким врагом, который потребует от него всю его ци, все его талисманы, все его хитрые уловки и всё равно оставит его полумёртвым, если ему повезёт. Он почувствовал абсурдное, почти истерическое желание рассмеяться. И вот он, самопровозглашённый ветеран переселения душ, столкнулся с драконом, который выглядел так, будто выполз прямо из самого сложного подземелья в игре, с невероятными показателями защиты и непоколебимой гордостью. И всё же… он улыбнулся. Поправил рукав. Поднял подбородок с видом человека, выступающего на сцене. Потому что, если ему суждено умереть здесь, он хотя бы сделает это в стиле. Руки Шэнь Цинцю слегка дрожали, скрытые длинными рукавами, но он поднял подбородок. Как бы глупо это ни выглядело, ему всё равно нужно было сыграть свою роль. Но в глубине души он подавил свою гордость и с неохотой признал: «Ладно. Я признаю это. Это не просто западная ящерица… Это дракон, достойный того, чтобы стать последней песней.» — Итак… — голос Смауга прокатился по воздуху, словно дым над руинами, низкий и вибрирующий, медленный, словно он смаковал каждый слог, но за ним чувствовалось едва сдерживаемое пламя. Это был не один голос, а хор, тысячи призрачных отголосков, накладывающихся на основное рычание, как будто каждая душа, которую он сжёг дотла, всё ещё говорила с ним. — Так... ты та самая маленькая певица, которая будит меня по ночам. Его золотистые глаза сузились до щёлочек, а зрачки превратились в чёрные кинжалы, готовые нанести удар. Он медленно и размеренно повернул голову, приблизив свою огромную пасть — настолько близко, что Шэнь Цинцю почувствовал жар его дыхания, словно стоял перед открытой кузницей. «Ты разбудила меня своей песней… вырвала меня из грёз о завоеваниях и пламени… и теперь ты смеешь входить в мой зал, как артистка перед публикой?» Он улыбнулся, сверкнув клыками, или, по крайней мере, нечто в форме дракона, похожее на улыбку, появилось на его лице. «Ты считаешь себя забавной? Или ты просто… склонна к суициду? Разве певчая птица не дрожит… от страха?» «Да,» эта мысль эхом отозвалась в его душе. «Певчая птица очень напугана.» Поэтому он улыбнулся еще шире. Хвост Смауга лениво скользнул по золоту, и лавины сокровищ с грохотом посыпались вниз по склонам его клада. Сам воздух сгустился от его злобы. — Ты... тыкаешься в меня, как насекомое, тыкающееся в пасть льва. Ты требуешь моего внимания…? — Он резко наклонил голову, как ястреб, готовящийся к броску, и это движение было быстрее, чем можно было ожидать от существа такого размера. — Ты его получил. Пещера задрожала от силы, скрывавшейся за этим голосом. Слова тяжело повисли в воздухе, словно грозовые тучи, готовые разразиться. Шэнь Цинцю стоял перед массивной, скрученной горой из красного и золотого металла и с непринуждённой грацией человека, которому доводилось сталкиваться как с (одним) императором, так и с повелителями демонов, низко и изящно поклонился. Длинные рукава его халата развевались, как тёмные шёлковые крылья, а веер был полураскрыт и лежал рядом, словно реквизит, готовый к следующей сцене. Шэнь Цинцю выглядел безупречно, как ожившая картина. Они действительно потратили несколько дней на то, чтобы подобрать ему костюм для встречи с драконом. Его одеяния были тщательно выстираны и уложены слоями из струящегося белого и бледно-зелёного шёлка, каждый из которых был таким лёгким и полупрозрачным, что казалось, будто они могут улететь по ветру. Внутренние слои выглядывали из-под воротника и рукавов, создавая мягкий, неземной эффект, словно туман над нефритом. Его длинные, чёрные как смоль волосы были собраны в изысканный серебряный гуань, который отбрасывал на них холодный отблеск. Тонкая косичка спускалась от макушки, обрамляя его изящные черты и подчёркивая тонкую линию шеи. В целом Шэнь Цинцю больше походил на бессмертного, сошедшего с небесной картины, чем на живого человека. Элегантный, неприкасаемый и совершенно безупречный. Актёр, которому предстоит выступить перед грубой толпой. Хотя его сердце бешено колотилось, его лицо... его лицо было спокойным, почти весёлым. Его голос отчётливо прозвучал в каменном зале, ровный и мягкий, как вино с добавлением яда. — Этот скромный человек, — сказал Шэнь Цинцю с театральной важностью, — здесь лишь для того, чтобы предложить небольшое... представление... для Величайшего, Золотого Тирана, Бича Севера, Повелителя Пламени и Смерти, Хранителя Несравненных Сокровищ, Непревзойдённого, Неубитого... Смауга Ужасного. Его слова сверкали, как нитка отполированных драгоценных камней. Красивые, чрезмерные и достаточно острые, чтобы резать. Но насмешливый напев под заголовками… о, этого никто не упустил. Только не дракон. Голова Смауга медленно оторвалась от горы золота, и его горящие глаза сузились, сосредоточившись на чём-то ужасном и зловещем. Его губы скривились в подобии усмешки, обнажив ряды зазубренных зубов, похожих на сломанные мечи, всё ещё скользкие от воспоминаний о горящих городах. Земля содрогалась от его медленного дыхания, словно отзвуки далёких лавин, словно жерло вулкана, готовящееся к извержению. «Осторожно… певчая птичка…» — пророкотал Смауг, и каждый слог эхом отдавался в камне. Его хвост дёрнулся, заставив зазвенеть горы монет. «Насмешки тебе не к лицу. Это похоже на дерзость». Шэнь Цинцю лишь улыбнулся. Он был утончённым, неприступным и гордым. Это был первый пункт: спровоцировать дракона. Всё, как и планировалось. Если бы Шэнь Цинцю погиб от когтей настоящего дракона — Лун (龙), одного из назначенных Небесами зверей, существа, олицетворяющего облака, власть и космическое равновесие, — он бы уже знал, какую песню выбрать. Он будет стоять прямо и гордо, в развевающихся одеждах, как генерал на поле боя, и петь «权御天下» (Quán Yù Tiān Xià — «Властвуй над миром») в исполнении 洛天依 (Ло Тяньи). Песня о неповиновении. О железной воле. О том, как он заявляет Небу и Земле: «Если я сегодня паду, то не согнусь и не утрачу своей гордости». Это была песня, написанная для мужчин, которые жили и умирали в борьбе за власть и придворных интригах. Для королей, для предателей, для тех, кто улыбался, истекая кровью на ступенях дворца. Но это был не Китай. Это было не Небесное царство. Это было даже не то место, где кто-то говорил по-китайски. Это было Средиземье, где от людей пахло рыбой, гномы кричали на каждом шагу, а эльфы вместо прямых ответов бросали многозначительные взгляды. Если бы Шэнь Цинцю запел здесь боевой гимн сянься, никто бы его не понял. Гномы уставились бы на него, как на умалишённого. Бильбо вежливо захлопал бы не в тот момент. Бард, скорее всего, решил бы, что это проклятие, и выстрелил бы в него. А Смауг… Смауг не услышал бы поэзию. Он услышал бы шум. И Шэнь Цинцю приспособился. Как всегда. Как любой хороший актёр, которому достался плохой сценарий. Сделав глубокий вдох, он сосредоточил свою ци, почувствовал, как воздух обжигает лёгкие, ощутил камень под ногами и золото, мерцающее под свернувшимся кольцом телом Смауга. Дракон уже проснулся. Он был неспокоен. Вулкан на грани извержения. Воздух гудел от раскалённой ярости и тысячелетнего голода. Шэнь Цинцю улыбнулся. Закрыл глаза. Наклонил голову, как учёный, собирающийся начать лекцию. И открыл рот… И своим ровным, как шёлк, голосом придворного исполнителя, готового к выступлению, он запел: «И теперь… конец близок…» Его голос звучал насыщенно. Ровно. Глубоко, как звон храмовых колоколов, разносящийся по туманным долинам. «И вот я стою перед... финальным занавесом...» Единственный голос в огромной гробнице, которая когда-то была королевством. «Друг мой, я скажу прямо... Я изложу свою точку зрения, в которой я уверен...» Теперь Смауг поднял голову, и его глаза запылали, как два лесных пожара. Звук прокатился по золоту, словно дым. Затем раздался его голос — низкое рычание, похожее на скрежет гравия по костям, на десять тысяч криков, погребённых под лавой. «Ты… ИЗДЕВАЕШЬСЯ НАДО МНОЙ?!» «И ещё... гораздо больше, чем это... Я сделал по-своему...» Слова эхом разнеслись по каменным стенам. С потолка посыпалась пыль. И всё же Шэнь Цинцю... не дрогнул. Не поклонился ещё ниже. Не запнулся. Он продолжил говорить. Его руки оставались за спиной, рукава ниспадали шёлковым водопадом. Его веер, наполовину спрятанный в одежде, оставался неподвижным. Его сердце грозило разорвать грудную клетку, но он улыбался с таким самоубийственным спокойствием, которое могло появиться только после многих лет улыбок в ситуациях и похуже. «Сожаления… У меня их было немало…» Бард, державший в руках лук, разинул рот, на его лице смешались ужас и недоверие. Ори, испуганно вскрикнув, выронил факел. Балин выглядел так, будто за одну секунду постарел ещё лет на десять. Спрятавшись за колонной в сокровищнице Эребора, Бильбо наполовину закрыл лицо руками и уже шептал: «О нет… о нет… о нет…» В городе Фили замер на месте, уставившись в одну точку. «… Неужели он… неужели он поёт дракону?» — Конечно, так и есть, — пробормотал Торин себе под нос, испытывая одновременно ужас и неосознанную гордость. Его голос звучал хрипло. Глаза были влажными. — Конечно, так и есть... А внутри Эребора, глубоко в недрах горы, в окружении могил королей и исторических артефактов, пел Шэнь Цинцю. Стих за стихом. Строка за строкой. Он вкладывал в это последнее выступление каждую каплю дыхания, каждую крупицу мужества, каждый сантиметр своего хрупкого смертного тела. Смауг поднимался всё выше и выше, расправляя крылья, сверкая зубами, словно мечами, и издавая рёв, полный огня и ненависти. И через всё это… Шэнь Цинцю встал. Улыбаясь. Вызывающе. Пропитанный трагедией и гордостью, которые мог нести только человек, рождённый умереть на сцене. И он сделает это ”его” способом. Песня звучала всё громче с каждым куплетом, эхом разносясь по мёртвым залам Эребора, словно вызов, брошенный прямо в лицо небесам. «Я планировал каждый намеченный курс…» Голос Шэнь Цинцю не дрогнул. Он не зазвенел. Он зазвучал ровно, как шёлк, и остро, как лезвие. Его улыбка стала шире, в ней было что-то среднее между торжеством и горечью, как у человека, который с театральным размахом идёт на собственную казнь. «Каждый осторожный шаг по просёлочной дороге...» Слова больше не были просто песней. Они стали заклинанием, песнопением, заявлением о независимости и неповиновении. Его ци, наполненная эмоциями и железной волей, вырвалась наружу вместе с нотами, пробежав рябью по камню, золоту и затхлому воздуху, в котором чувствовался привкус смерти. И песня не осталась в горах. Она пробиралась наружу — через трещины, через туннели, через саму плоть Одинокой горы. Сначала колебания достигли Лейктауна. Люди на улицах замерли, подняв головы и широко раскрыв глаза. Дети потянули матерей за рукава. Торговцы прервали торг, моряки перестали тянуть канат. Мередит, сидевшая в доках с трубкой в руке, замерла на вдохе, узнав этот голос. Песня разносилась всё дальше, словно рябь на спокойной воде. По лесным тропинкам, между почерневшими деревьями. По отравленной почве Лихолесья. И даже там… в тёмных залах Лесного королевства… Эльфийские стражники прервали свой дозор и повернули головы. Тауриэль, стоявшая на страже, резко вдохнула. Где-то в глубине Лесных чертогов король Трандуил поднял голову, и в его холодных глазах мелькнуло любопытство, когда звук коснулся его сознания, словно далёкий призрак. Гномы, Бард и Бильбо (который стоял у двери и готовился стать идеальным взломщиком) могли только сидеть как вкопанные, не в силах отвести взгляд. Ори действительно плакал. По его лицу текли беззвучные слёзы. Фили и Кили крепко сжали кулаки и затаили дыхание. Торин стоял неподвижно, как статуя, но его горло двигалось, когда он молча сглатывал, а взгляд был прикован к горе, словно он смотрел, как мученик идёт в огонь. Бильбо уткнулся лицом в шарф, уже ожидая, что Смауг полетит на поиски камня. «Он сам себя погубит». Бард смог лишь прошептать: «Этот безумец...» И всё же, в логове дракона, в одиночестве, перед лицом самой смерти... Шэнь Цинцю продолжал петь. Продолжал улыбаться. Продолжал играть свою роль. Потому что если бы ему суждено было умереть... То он бы умер как король. Сука. Последний куплет прозвучал как смертный приговор. «Да, были времена, я уверен, ты знал...» Стены Эребора задрожали под тяжестью песни и растущей яростью зверя внутри. Золото волнами перекатывалось под когтями Смауга, когда великий дракон поднял свою массивную голову. Его глаза горели расплавленным золотом, а из пасти доносился гул, похожий на грохот гор. «Когда я откусил больше, чем мог прожевать...» Каменный пол задрожал под ногами Шэнь Цинцю, с потолка посыпалась пыль, словно падающие звёзды. Его сердце бешено колотилось, но он всё равно... всё равно стоял на месте. Руки опущены. Спина прямая. Подбородок вздёрнут. Учёный, артист, глупец, но бесстрашный. Выживший. С каждым словом его ци вырывалась наружу, густая, с золотыми нитями, стремительная, как река после весенней оттепели. Воздух стал резким, почти металлическим от силы и нарастающего напряжения. Его средний даньтянь работал в унисон с горлом, ощущая жизненную силу в воздухе. Смауг над его головой запрокинул голову и с хлопком расправил крылья, от чего по разрушенному залу пронеслись порывы ветра, погасившие факелы и поднявшие в воздух обломки, словно лепестки во время бури. Он почувствовал, как его нижний даньтянь наполняется силой его песни, подобно корню древа жизни. И всё же Шэнь Цинцю пел. Громче, чище, с большей гордостью. «Но несмотря ни на что... когда возникали сомнения...» Золото задрожало, как вода в чаше. Воздух наполнился жаром и поднимающимся пламенем. «Я проглотил это... и выплюнул!» Смауг взревел так, словно разом открылись десять тысяч печей. Земля раскололась, образовав небольшие трещины. Золото пролилось жидким светом. Снаружи, у потайной двери, компания услышала рёв, от которого у них по спине побежали мурашки. Бард побледнел. Торин инстинктивно схватился за меч. У Бильбо перехватило дыхание. «Сейчас!» — крикнул Торин, уже бегом направляясь к назначенному посту. Бомбы сработали, в воздухе витал яд. И в самом сердце Эребора, лицом к лицу со смертью, Шэнь Цинцю улыбнулся, как самый невыносимый человек на свете, и произнёс финальную фразу: «Я сделал это... по-своему!» И когда песня закончилась, дракон поднялся. За его клыками вспыхнуло пламя. Охота началась. От последней ноты у Шэнь Цинцю перехватило дыхание, но у него не было времени насладиться воцарившейся в воздухе оглушительной тишиной. Резко выдохнув ци, он призвал Сю Я. Нефритово-зелёный меч появился с треском, гудя, как камертон, по которому слишком сильно ударили, и вибрируя от его намерений. «Игра началась», — подумал он, и в уголках его губ появилась дикая, безрассудная ухмылка. Пол под ним сильно задрожал, когда Смауг с рёвом, от которого содрогнулась сама гора, отпрянул назад. Камень треснул. Золото заволновалось, как волны в неистовом море. Шэнь Цинцю не стал ждать. Он оттолкнулся от земли и полетел быстро и низко, развевая полы своей мантии, как знамя. Массивное тело Смауга устремилось за ним, с каждым движением снося башни из сокровищ. Воздух наполнился металлическим скрежетом золота, трущегося о камень. Шэнь Цинцю чувствовал ярость дракона, словно давление в воздухе, густое, как масло. Ци вокруг Смауга была ураганом убийственного намерения, ревущим и бесконечным, обжигающе горячим, как расплавленное железо, стекающее прямо в землю. Эребор, каким бы огромным он ни был, стал слишком мал для чудовища. Крылья Смауга ударялись о колонны. Он мчался по залам, слишком узким для него, круша резные стены и отбрасывая в сторону выкованные гномами статуи, словно игрушки. Шэнь Цинцю перевернулся в воздухе, уклоняясь от удара драконьей челюсти, который мог бы размозжить боевого коня. Он пригнулся под падающей люстрой, перепрыгнул через рухнувшую колонну и ускорился, сжигая свою духовную энергию, как сухую бумагу. Огонь лизал его лицо, обжигающе горячий и беспощадный. Шэнь Цинцю чувствовал, как под натиском пламени на его коже появляются волдыри, а в воздухе вокруг него резко пахнет горящей плотью. Боль пронзала его яркими электрическими разрядами, но он не сбавлял темп. Он рванулся вперёд, полы мантии яростно развевались за его спиной, а духовная энергия потрескивала у него за плечами. Он тяжело дышал, и каждый вдох отдавал пеплом и кровью. Но его взгляд был устремлён вперёд, не отрываясь. Даже когда огонь лизнул его щёку, опалив своим неистовым жаром, он не дрогнул. Выше, дальше, прочь от преисподней, прочь от пасти зверя внизу. И сквозь пламя и боль он думал только об одном: продолжай идти. В туннелях стояла невыносимая жара. Шэнь Цинцю чувствовал, как стены обжигают его кожу из-за драконьего пламени, скопившегося в горле Смауга. «Лети быстрее». Он подтолкнул Сю Я, и они помчались через главные залы Эребора, мимо главных ворот, обратно к холодному ночному воздуху и открытому небу, где их ждали остальные планы. Позади него ярость Смауга обрела физическую форму. В коридоре вспыхнул огонь, расплавляя камень и преследуя его, как живое солнце. Он пошатнулся, одурманенный маковым порошком и ядом. Гора содрогнулась, когда Смауг наконец пробил внешние стены и его крылья вырвались из плена горы. Древний зверь взмыл в ночное небо, словно горящая тень на фоне звёзд. Те, кто ждал внизу, в Лейктауне и на холмах, увидели безошибочно узнаваемое зарево, поднимавшееся над Одинокой горой, словно рассвет. Игра действительно началась. «В следующий раз, когда я увижу Гэндальфа, я убью этого ублюдка», — злобно подумал Шэнь Цинцю, стиснув зубы, когда холодный ночной воздух ударил его по лицу, словно пощёчина. Его мантия развевалась на ветру, отражая лунный свет и далёкое сияние драконьего огня. Скорость была головокружительной, его духовное море бурлило в хаосе, но он вливал в Сю Я всё больше и больше ци, сжигая её, как сухое масло в открытом пламени. Меч застонал под натиском, его лезвие задрожало от каждого импульса энергии, едва не вырвавшись из рук. Воздух вокруг него закружился, преломляя свет и искажая звуки, когда Шэнь Цинцю вышел за пределы своих возможностей. Его сердце билось, как боевой барабан. Его меридианы горели. Лёгкие вот-вот готовы были отказать, но он всё равно летел. Позади него Смауг пронёсся по ночному небу, словно апокалипсис в обличье живого вихря из крыльев, пламени и ярости. От рева дракона содрогнулись облака. Целые участки воздуха задрожали от жара. Он начал медленно двигаться, чувствуя, как яд разъедает его лёгкие. — Ещё чуть-чуть, — пробормотал Шэнь Цинцю себе под нос, не сводя глаз с далёкого горизонта, где огни Озёрного города мерцали, как маленькие упрямые звёздочки. Там ждали остальные. Там ждали остальные части плана — ловушки, стрелы, надежда. Откровенное безумие происходящего едва не заставило его рассмеяться. Бежит от дракона. Один. В открытом небе. Половина его запасов ци сгорает, как порванная бумага. Гэндальф. Это имя отдавало железом и старой обидой. «Клянусь всеми моими прошлыми жизнями, если я выживу, я ударю его своим веером». И, ускорившись в последний раз, он помчался вперёд, направляя смерть туда, куда они хотели её направить. Шэнь Цинцю зигзагами летел по небу, словно стрела из шёлка и молний, и всё его тело кричало от напряжения, вызванного скоростью и концентрацией. Ночной воздух обдавал его лицо холодом и влагой, а низко нависшие тучи скользили по его коже, словно призрачные пальцы. Его влажные волосы развевались за спиной, прилипая к шее и вискам, пока он нырял и крутился, едва успевая уклоняться от раскалённых огненных шаров, которые Смауг метал в него, словно в гневе умирающего бога. Небо позади него окрасилось в золотой и красный цвета. Жаркое солнце коснулось его спины, слишком близко. Слишком близко. Чёрт, чёрт. Было больно. Сю Я задрожал в его руках, едва не сломавшись под напором ци, которую он в него влил. Она вспыхнула в его меридианах, как лесной пожар. И посреди всего этого, уворачиваясь от смерти, харкая кровью и рассекая воздух с криком, как комета, — Глупая, ненужная мысль пробилась сквозь панику, как солнечный свет сквозь туман. — Подожди минутку... — Шэнь Цинцю моргнул, едва не потеряв высоту от удивления. — Это прямо как в «Как приручить дракона». Осознание было таким нелепым, таким совершенно безумным, учитывая его нынешнее положение, что он едва сдержал сдавленный смешок. Иккинг и Беззубик... уворачиваются в воздухе, избегают огня, уворачиваются от невозможных атак... пока не доходит до последнего хода. — ...если я ударю его в открытый рот... Его глаза расширились. На одну безумную, отчаянную секунду он задумался: Сработает ли это? Смогут ли они заманить Смауга, заставить его зарычать, широко раскрыть эту адскую пасть и влить в него все до последней капли яда и обжигающей ци, которые у них есть? «...Неужели я собираюсь строить свой план по выживанию на основе фильма DreamWorks?» Мимо него с ревом пронеслась еще одна огненная струя, достаточно близко, чтобы края его рукавов почернели. «Да. Да, так и есть». Он стиснул зубы и полетел быстрее, снова зигзагами, с криком проносясь по небу к точке приманки. «Барду лучше держать стрелу наготове». Смауг приближался... слишком близко. Шэнь Цинцю чувствовал это, словно раскаты летней грозы, отдающиеся у него в затылке. Воздух позади него искажался от жара, а массивные взмахи крыльев дракона сопровождались раскатами грома, сотрясавшими само небо. Каждый раз, когда Шэнь Цинцю осмеливался оглянуться, он видел лишь стену из красно-золотой чешуи, горящие глаза, похожие на два солнца, и открытую пасть, полную огня и зубов. Его сердце так сильно ударилось о рёбра, что, казалось, вот-вот разобьётся. Лёгкие горели. Ци-каналы кричали от напряжения, истощённые, хрупкие, готовые порваться. «Всё ближе и ближе», — подумал Шэнь Цинцю, стиснув зубы. «Всё верно, ты — огромная печь. Продолжай идти. Следуй за мной прямо в ловушку». Смауг издал рёв, от которого у Шэнь Цинцю зазвенело в ушах, как от боевого барабана. От его силы воздух всколыхнулся, и Шэнь Цинцю едва не упал в полёте. Со скал Одинокой горы далеко внизу посыпались камни, которые, словно мёртвые птицы, упали в чёрные воды озера. Шэнь Цинцю снова взмыл в воздух, лавируя между облаками и превращаясь в неуловимую цель. Но даже если и так - Смауг набирал силу. Длинная шея дракона взметнулась в небо, как хлыст, челюсти снова раскрылись, и Шэнь Цинцю почувствовал, как в груди чудовища зарождается новая волна, эта пылающая печь из ци и ненависти. Жар обжигал подошвы его сапог, края его мантии загорелись, но он всё равно шёл вперёд, используя все свои навыки, сгорая ярко и безрассудно. Огонь лизнул кожу Шэнь Цинцю, и его чуть не стошнило от боли. — Почти... — хрипло прошептал он. Потерпи ещё немного... совсем чуть-чуть... Город, люди, Чёрная Стрела… Всё это ждало. А за его спиной смерть летела на крыльях огня. Казалось, само небо прогнулось под тяжестью голоса Смауга. Шэнь Цинцю услышал позади себя глубокий, звучный голос, похожий на грохот гор и треск горящего леса. Каждое слово было окутано дымом, жаром и многовековой ядовитой гордостью. «Беги, маленькая певичка», — взревел Смауг, и его голос прогремел над облаками, как звон похоронного колокола. «Беги со своими жалкими огоньками и заимствованными крыльями! Я буду охотиться за тобой, пока твое сердце не остановится! Пока твое лицо не сгорит, а кости не разлетятся над озером, как пыль! Я съем твою плоть, насладюсь твоим сердцем!» Воздух задрожал от силы его ярости. Облака вокруг него рассеялись, когда он взмахнул крыльями сильнее и быстрее, заставив сам ветер кричать. — Ты думал, что твоё смертное дыхание может мне приказывать? Что твой дрожащий голос может повлиять на Огненного Короля? — Глаза Смауга горели золотым огнём, полным ненависти. Его зубы сверкали, как гора мечей. — Ты разбудил меня своей дерзкой песней... теперь я заставлю весь мир вспомнить, почему они боялись моего имени! Внизу, далеко внизу, озеро задрожало от отголосков его ярости. По краям горы пополз дым, когда грудь Смауга начала светиться изнутри — расплавленная, яростная, живая. «Я ЕСТЬ ПЛАМЯ! Я ЕСТЬ СМЕРТЬ!» И с этими словами Смауг с ужасающей скоростью ринулся вперёд, сложив крылья, и устремился к Шэнь Цинцю, словно комета, несущая гнев и разрушение. У Шэнь Цинцю оставался ровно один вздох, когда мир погрузился в пылающую, сокрушительную тьму. Воздух в глотке Смауга был густым, как расплавленное железо, он душил, обжигая жаром и тошнотворным запахом дыма, крови и многовековой жадности. Мышечные стенки сжимались вокруг него, как тиски, и он чувствовал, как протестуют его рёбра, как дрожат кости, когда драконья глотка пытается утащить его в свою бездонную пасть. На одну душераздирающую секунду Шэнь Цинцю действительно поверил, что это конец. После всего, что он пережил, после того, как он покинул свой мир, после того, как он шёл бок о бок с гномами, смеялся с хоббитами, вступил в сговор с мятежниками и осмелился посмотреть в глаза дракону, всё закончилось именно так. Его съели заживо. Его сожгли и похоронили в гробнице из плоти и огня. Но тогда… Сквозь шум крови в ушах он почувствовал это. Внезапный, мощный всплеск энергии, словно колокол, зазвонивший в теле Смауга. Сердце дракона, огромное и яростное, болезненно сжалось. Что-то острое, быстрое и смертоносное, словно комета, пронеслось сквозь грудь зверя. Чёрная стрела Барда. Смауг содрогнулся в полёте, его тело дёрнулось в воздухе с таким звуком, словно рушились горы. Рёв дракона прервался и превратился в хриплый, яростный рёв, от которого содрогнулось небо. Но всё же... Смауг не упал. Он ещё не умер. Нет. Это чудовище, эта чешуйчатая катастрофа, не умрёт спокойно. Даже смертельно раненный, отравленный ядом, Смауг цеплялся за жизнь с упрямой, жгучей ненавистью существа, которое считало себя непобедимым. И Шэнь Цинцю, оказавшийся в ловушке и задыхающийся в этом кошмаре, с ужасающей, горькой ясностью понял: если кто-то и должен положить этому конец... то это должен быть он. Где-то глубоко в его груди — под паникой, под ужасом, под затянувшимися нитями неверия — поднялось что-то древнее и яростное. Упрямство, выработанное годами, когда он притворялся трусом, был сторонним наблюдателем и видел, как слишком много историй заканчивалось кровью. Он не собирался так просто сдаваться. Только не в этот раз. С криком, разорвавшим то, что осталось от его горла, Шэнь Цинцю собрал остатки своей ци. Всё, что он мог собрать из своих израненных, задыхающихся меридианов. Сю Я вспыхнул в его руке, и клинок засиял, как солнце, вырвавшееся из-под земли, раскалённый добела, сияющий, яростный. Первый удар не сработал, как и пятый. И одним последним, всепоглощающим движением он взмахнул мечом вверх, рассекая мышцы, кости, сухожилия и чешую и прорубая путь прямо к горлу Смауга. Рёв дракона оборвался на полуслове. На мгновение (всего на одно биение сердца) воцарилась абсолютная тишина. Казалось, весь мир замер, чтобы посмотреть. А потом… Голова Смауга оторвалась от тела, разлетевшись на куски в фонтане горящей крови и искорёженного воздуха. Звук — хруст костей и рвущихся сухожилий — прокатился, как ударная волна, сотрясая горы и заставляя дрожать землю даже на окраине города. Часть города рухнула. Труп дракона забился в воздухе, извиваясь, как падающая звезда, прежде чем его наконец притянула к себе гравитация. Смауг рухнул вниз, его огромные крылья обмякли и стали бесполезными, хвост слабо трепыхался, а тело с силой лавины обрушилось на ледяное озеро внизу. И Шэнь Цинцю — весь в горящей крови, с кружащейся от истощения ци головой, с жадно хватающими воздух лёгкими и лицом цвета расплавленного золота — упал вместе с ним. Его тело горело, словно его целовал самый неукротимый огонь. Шэнь Цинцю не понимал, где кожа, а где кости, что болит, а что нет. Он падал с неба, как сорванный ветром лист, и перед глазами у него всё плыло от красного, золотого и дымного. Мир накренился и завертелся, холодная поверхность озера стремительно приближалась к нему. Последнее, что почувствовал Шэнь Цинцю перед тем, как всё погрузилось во тьму, — это как холодная вода поглотила его целиком. Ледяная, горькая и абсолютная. Даже под тяжестью озера, с замёрзшими конечностями и лёгкими, требующими воздуха, Шэнь Цинцю всё ещё слышал его — приглушённый и далёкий, но безошибочно узнаваемый. Город был живым. Раздались радостные возгласы, дикие и отчаянные. Крики, немного обожжённые и разрушенные, полные облегчения и ужаса одновременно. Безудержный, истерический смех, который люди издают, пережив то, что не должны были пережить. Звук доносился до него даже сквозь толщу ледяной воды. Даже здесь, в полубессознательном состоянии, он погружался всё глубже. Смауг был мёртв. Его ци была разрушена, сгорела, как свечной воск, оставленный слишком близко к пламени. Его конечности стали бесполезным грузом, с каждой секундой всё больше тянувшим его вниз. На долгое, пугающее мгновение он почти... отпустил. Это было бы так просто. Просто утони. Просто усни. Пусть холод окутает его. Пусть мир ускользнёт. Город был спасён. Миссия выполнена. Наверняка на этом сюжет закончится, верно? Но тут — вот оно — в глубине его сознания раздался голос, ясный и резкий, как нож, скользящий по стеклу: «Конечно. Конечно, этот идиот отправился на поиски Эребора. Чёртова Эру снова надо мной подшутила. Я извинился, когда мы виделись в последний раз». Это было так живо — панический, яростный крик Шан Цинхуа, полный предательства и страха. А под ним другой голос — низкий, дрожащий от горя, на грани безумия, но безошибочно узнаваемый: «Шицзунь!» Бинхэ. Воспоминания настигли меня как гром среди ясного неба. Шан Цинхуа дрожащими руками держал кинжал и, стиснув зубы, строил планы, как им обоим выжить. Бинхэ стоит над полем боя, усеянным трупами. Его глаза горят красным, но смягчаются, когда он смотрит на них. Эти люди, эти невозможные, сводящие с ума, прекрасные люди сражались, истекали кровью и разрушали свои миры только ради того, чтобы он выжил. Как он мог так уйти? Нет. Нет. Не так, как сейчас. Не тогда, когда ещё предстояли сражения. Не тогда, когда Бард, Торин и остальные, вероятно, кричали на берегу. Не тогда, когда переворот был в самом разгаре. Не тогда, когда Шан Цинхуа и Бинхэ сами убили бы его за такую драматичность. Он не был трусом. Может, и был, в прошлом. Но не сейчас. Там, на грани жизни и смерти, он дал обещание. Шэнь Цинцю больше никогда не будет трусом. Он больше не сбежит. Нет, никогда. С хриплым рычанием, которое едва вырвалось из его груди, Шэнь Цинцю собрал последние обрывки своей ци и ударил ногой вверх, собравшись с последними силами. Поверхность раскололась, как рвущийся шёлк. Он хватал ртом воздух, задыхался, кашлял, выплевывая воду из лёгких, и втягивал воздух, словно тот был золотом. И сквозь звон в ушах, сквозь рёв города, празднующего своё спасение, он услышал первое, что услышал... «ШЭНЬ ЦИНЦЮ!» Несколько голосов: Торин, Бард и, конечно же, самые громкие — Фили и Кили. Где-то вдалеке, с горькой усмешкой подумал он: «Шан Цинхуа никогда мне этого не простит».