Уйти нельзя остаться

В тот день Антон в принципе больше не приходит ни на какие пары, а возвращается в общагу и до ночи рисует, заткнув уши громкой музыкой и пользуясь тем, что вездесущего соседа Вити наконец-то нет дома. Он сейчас не в том состоянии, чтобы поддерживать пустые разговоры с кем бы то ни было. Ему хочется сделать вид, что этого позорного эпизода в университете не было, что он добился того, чего он хотел, и его никто никуда не выставлял. Но сказанные Арсением Сергеевичем слова против воли падают в него всё глубже и глубже. Отложив планшет с незаконченным логотипом, Антон сдаётся, с силой проводя по лицу раскрытыми ладонями. В голове крутятся слова Арсения: "Ты классный парень, Шастун». Ты классный парень. Ты классный, классный, классный... Но слушать лекцию ты не будешь. Антон чувствует себя обманутым ребёнком, которому сунули в руки леденец, чтобы он не капризничал. Ну сунули и сунули, подумаешь... А он взял. Чёрт возьми, это просто нечестно. «Нет, это честно, — отвечает что-то внутри. — Это более честно, чем вёл себя ты сам». Антон встаёт со стула и идёт по коридору в санузел, щёлкает выключателем. Парень в зеркале в тусклом свете лампочки выглядит измождённым и очень сонным. Он не кажется Антону особенно классным. На нём классные цепи, классная футболка, браслеты на руках тоже классные. Но вот тот, на ком всё это надето... — Ты классный парень, Шастун, — говорит он себе и сам себе не верит. Так почему, когда сказал Арсений, ему удалось поверить? В коридоре хлопает дверь, и Антон, словно испугавшись, отскакивает от зеркала. Вряд ли в закрытую ванную кто-то будет ломиться, но при мысли, что кто-то может его так застать, ему становится дурно. Ему очень хочется сделать назло, прийти не вовремя, снова войти в лекционную в середине лекции. И даже не из чувства протеста, а из одного только детского любопытства: что сделает Арсений Сергеевич, если Шастун снова проигнорирует его требования? Он сдастся? Или пойдёт в деканат? Или всё-таки вытолкает его взашей? Только на то, чтобы проверить это, Антона почему-то не хватает. На следующую лекцию он не приходит, но приходит через одну, за какие-то пять минут до начала. Он просыпает, не завтракает утром, от метро бежит, перешагивая улицу за улицей своими бесконечно длинными ногами, и успевает. Ему не по себе от мысли, что преподаватель что-нибудь ему скажет. И ему ужасно хочется, чтобы он сказал. Он боится увидеть самодовольный прищур, кивок, услышать что-то вроде «Ну вот теперь другое дело» или «То-то же, Шастун», что-то, что заставит его почувствовать себя маленьким мальчиком, которого поставили на место. Но больше он боится быть незамеченным. И это сбывается. Когда он входит и занимает то место, на которое не пустили в прошлый раз, Арсений Сергеевич никак особенно не отмечает его появление, только слегка кивает. Это разочаровывает. На нём сегодня простая серая футболка и прямые голубые джинсы, которые ему очень идут. Никакой чопорности, никакого занудства... Всё-таки Арсений Сергеевич и другие преподаватели — большая разница. — Поговорим сегодня про переход от готического стиля к Ренессансу, который приходится на середину двенадцатого века. Думаю, вы прекрасно разбираетесь и в том, и в другом, и признаёте, что они хороши. Но их сочетание... Стоит Арсению Сергеевичу заговорить, как все посторонние мысли вылетают из головы. Он говорит и говорит, и Антона качает на звуках его голоса, перенося в прошлое, когда и искусство было другим, и красота считалась совсем другой. Когда лекция наконец-то заканчивается и студенты начинают покидать свои места, Антон подскакивает. И долго-долго копается в своей сумке, дожидаясь, пока на него обратят внимание. Он едва удерживается от того, чтобы окликнуть Арсения Сергеевича. Сказать: «Сегодня я вовремя, смотрите, вы видите, видите? Я пришёл, сел и даже всё-всё записал. Я сегодня примерный ученик. Скажите мне что-нибудь, Арсений Сергеевич. Я классный?» Это всё пустое и неуместное. Вряд ли преподаватель похвалит его за то, что он просто выполнил свои обязанности студента. И всё-таки... Лекционная практически опустевает, перерыв короткий и сокурсники торопятся на следующую пару. Да и сам Антон не очень горит желанием опять вламываться в кабинет в середине занятия. Но преподаватель слишком занят, всё проставляет какие-то записи в свой ежедневник, не поднимая головы. Тогда Шаст вздыхает, поднимается в раздражении, запихивая в раскрытый рюкзак потрёпанную тетрадку, и идёт к выходу. Голос Арсения Сергеевича нагоняет его у третьего ряда и мягко толкает в спину. Антон оборачивается на этот голос, как заколдованный. "Спасибо", — говорит Арсений Сергеевич и улыбается ему самыми уголками губ.

***

— Капец! — говорит Настя и морщит свой красивый нос. — До экзаменов полтора месяца, а у нас ни шиша. — У Шишковой – шиш, и Шастун - камыш. Будет нам двоим пиздец, вот и сказочке конец, – нараспев произносит Антон, на ходу сочиняя глупый стишок. Ситуация и правда не очень. На втором курсе задают уже достаточно много, и становится тяжело лавировать между собственными проектами и учёбой. Стратегия «сначала себе, потом универу» начинает давать первые сбои. Мало того, что университет у них доисторический, так и сами экзамены проходят, как во времена до нашей эры. Антон бы просто по почте скидывал преподавателям свои наработки. Нет, нужно устраивать целое представление, развешивать по стенам бязь, клеить на неё свои рисунки и ещё ждать пока достопочтенные профессора в полном составе сделают обход всего потока. Это всё неприятно, но пережить можно. Хуже, что и вешать особенно нечего — у Антона, кроме парочки рисунков гипсовых голов, исправленных рукой Арсения Сергеевича, ничего и нет. А должны же быть ещё зарисовки с разбором костей и мышц, и эти извечные натюрморты, похожие один на другой. Их Антон в принципе терпеть не может. — Вообще, – говорит Настя задумчиво, — третий курс сейчас перепродаёт свои работы, можно прикупить. Рисуем одно и то же, спалиться не должны. Шаст крутит эту мысль и так и эдак, примеряя её на себя. Она не кажется ему слишком удачной. И дело не в честности, а в вопросе творческого самоуважения. Какой он художник, если не может закрыть экзамены сам? Впрочем, он не отказывается от этой мысли совсем, только отодвигает её на задний план. — Купить всегда успеем, — отвечает он и начинает загибать пальцы. — Головы Венеры, Сократа и Диониса мы нарисовали. Фигуру с мышцами я начинал. Натюрморт один тоже валяется... Если сильно не заморачиваться и хотя бы иногда оставаться дополнительно, то мы к экзаменам всё закроем по минимуму. А больше нам и не надо. Они сидят в кафе напротив университета и пьют осточертевший кофе. Мало того что он невкусный, так и стоит по четыреста рублей. Антон думает, что скоро он так совсем разорится. Но Насте просто невозможно отказать, до того она хорошенькая. Эта россыпь каштановых кудрей, огромные глаза, тоненькая цепочка, пролегающая через ключицы. Ниже Шаст старается не смотреть. — Я не могу натюрморты рисовать, — говорит Настя и недовольно поджимает губы. — Я не умею акварелью. Она у меня постоянно течёт и расплывается. Нельзя закрасить, как гуашью, сплошная грязь. — Это не так сложно, — отвечает Антон легкомысленно. — Да и разводы не страшны. Какая акварель без разводов? Я могу тебе показать, если хочешь. Он очень хочет, чтобы она согласилась, и словно в ответ на его внутреннюю мольбу лицо Насти светлеет от его предложения. — Да, конечно, — говорит она радостно, — я буду тебе очень благодарна. Антон чувствует себя так, словно он взял приз.

***

На следующий вечер, когда они идут по длинному коридору, заглядывая во все аудитории подряд, Антону хочется выбрать ту, в которой будет меньше всего людей. Или хотя бы отсутствуют знакомые. Шастун хочет, чтобы их никто не отвлекал, и он мог подсказывать Насте, как и что лучше нарисовать. А ещё ему хочется выбрать самые интересные натюрморты, чтобы было побольше предметов и разных цветов, ведь тогда она точно не обойдётся без его помощи. Несмотря на вечернее время, первые пару залов забиты битком. Где-то проводятся курсы, у кого-то — заочка. Наконец, как ему кажется, он находит подходящую аудиторию. Она самая дальняя, видимо, поэтому тут и нет толпы. Натюрморт стоит тоже неплохой: медный чайник, кувшин, россыпь пластиковых виноградин, восковые яблоки, на одном из которых Антон обнаруживает укус, когда подходит его переложить. Да и людей практически нет — поодаль сидит один Максим, парень с их потока, которого Антон иногда замечает на лекциях. Кажется, он занимается интерьерами. Максим, закусив кончик языка, старательно ляпает кисточкой по своему ватману. Подходит. — Давай здесь, — решает Антон и, сбросив рюкзак, начинает готовиться к работе. Находит и подтаскивает себе мольберт, раскладывает его, помогает Насте с её мольбертом, затачивает карандаши, идёт за водой. Наметив контуры предметов, они принимаются за акварель. Антон тратит достаточно времени на то, чтобы объяснить Насте, чем холодные тона отличаются от тёплых и как класть краску. На задворках сознания ему кажется, что это блеф — нельзя на втором курсе художественного института не знать таких вещей. Но ему настолько нравится процесс и то, как ему приходится касаться её, брать за запястье, чтобы показать движения, что он с удовольствием играет в эту игру. — Ну что, ты справляешься? — слышится сзади, и Антон вздрагивает от звука знакомого голоса. Первую секунду ему кажется, что Арсений Сергеевич обращается к нему, и он стремительно оборачивается. Но нет. Молодой преподаватель, зайдя в аудиторию, сразу направляется к Максиму. — У меня не выходит, — говорит Максим чуть капризно и совершенно по-свойски тянет Арсения Сергеевича за рукав. Антон невольно пялится на них, удивлённый таким нарушением субординации. — Вот тут ерунда какая-то. — Это потому что ты не добавил рефлекс, — говорит преподаватель деловито, отнимая кисточку у Максима и сильно моча её в воде. — Вот тут нужно размыть краску, чтобы появился блик. — Я сам, Арс! — требует Максим без церемоний, отбирая кисточку у мужчины. — Вот тут? — Да, тут. Жги. Антон сидит, словно оглушённый. Настя что-то спрашивает у него, но он не слышит. Какой нафиг «Арс»? Арсений Сергеевич, конечно, молодой преподаватель, но Антон ни разу не слышал, чтобы кому-то он позволял обращаться к себе на «ты». Почему тогда не всем? — Антон, ты чего? — удивляется Настя. Антон усилием воли переключает внимание на неё. — Посмотри, я поправила, хорошо? — Да, уже гораздо лучше, — говорит он и возвращается к своей работе. Мысли продолжают беспокойно крутиться в голове. Значит, Антона он даже не пускает на лекцию после опоздания, всячески подчёркивая, что он классный парень, но должны быть границы. А с кем-то он эти границы ломает, позволяя панибратствовать? А ещё Арсений Сергеевич не ведёт у них живопись, значит, он сейчас пришёл специально, чтобы помочь этому Максиму. Зачем? Антон настолько удивлён, что от размышлений его не отвлекает даже сидящая рядом и радостно щебечущая Настя, которая то и дело отвешивает комплименты его навыкам. Он никак не может понять, почему это так его цепляет. А ещё больше его цепляет то, что Арсений Сергеевич, сделав ещё несколько комментариев по поводу работы Максима, скользит по ним с Настей равнодушным взглядом и, ничего не сказав, снова исчезает в коридоре. До происшествия в аудитории Антон, наверное, бы этому только обрадовался. Слушать поучения Арсения о том, что у него «кувшин не дышит» и «яблоки грустные», при Насте Антон не очень хочет. И всё-таки что-то упорно не даёт ему покоя.

***

Ещё через какое-то время, когда Антон успевает расцветить свой ватман акварелью, Арсений Сергеевич появляется снова и, снова не обращая внимание на Антона с Настей, подходит к Максиму. Теперь Антон рассматривает его внимательнее, замечая, что на мужчине чёрная рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей и простые синие джинсы, которые ему необыкновенно идут. Вообще на Арсении всегда отлично смотрится смешение неформального с формальным, и сам он выглядит так благородно, как будто только что сошёл с одной из картин, про которые рассказывал. Он подходит к Максиму по-свойски, кладёт ему правую руку на плечо. — Арс, ну можно я уже пойду? — жалобно ноет Максим, но Арсений руку не убирает, оставляя студента на месте. — Куда ты пойдёшь, горе моё луковое? — говорит Арсений Сергеевич и подтаскивает поближе второй стул. — Честное слово, я тебя скоро высеку, Макс. С такой работой больше чем на тройку не рассчитывай. Дай я тебе покажу. Это ласковое «горе моё луковое» ложится камнем в желудке Антона. Туда же падает остро-шуточное «высеку», и колет, горит. Он никак не может понять, почему. Ничего же особенного не происходит? Но это так противно, как будто предали. Шастун сидит и ждёт, когда Арсений Сергеевич закончит править рисунок Максима, но тот, как назло, не двигается с места, увлечённо накладывая один за другим слои краски. Антону со своего места не особенно видно, что получается. Зато хорошо видно, как Арсений Сергеевич сосредоточен и увлечён. Это бесит. — Арсений Сергеевич! — окликает его Антон, когда преподаватель снова направляется прочь из аудитории. — Помогите, пожалуйста. Настя с недоумением смотрит на него. Арсений Сергеевич послушно возвращается и наклоняется вперёд, упираясь рукой в спинку стула Антона. Он не касается его, но Шастун чувствует его тепло спиной, от этого по коже бегут мурашки. На изучение работы преподаватель тратит от силы полминуты, Антон с замиранием сердца ждёт его вердикт. На этот раз он готов услышать от него и про «дохлый кувшин», и про «депрессивный виноград». — Очень недурно, — говорит он наконец. — Но в некоторых местах надо добавить оттенков. Вот здесь не хватает отражения яблока в кувшине, вот тут тряпка скучная, что она у тебя чисто голубая? Под яблоком сделай тень посильнее, знаешь, с такой даже немножко синевой будет выглядеть глубже. А так - очень хорошо, Антон. Преподаватель, не касаясь, указывает пальцем на недочёты, и Антон держит в руках кисточку, готовый передать её Арсению Сергеевичу в любую секунду, но тот её не берёт. Он отстраняется и подходит к Насте. — А у тебя кувшин поплыл, — говорит он небрежно и снова исчезает в коридоре.

***

— Спасибо тебе огромное, Антон, — говорит Настя и чуть застенчиво ему улыбается. На улице уже по-весеннему тепло, и на ней надето милое розовое пальтишко, которое очень ей идёт. А ещё ямочка на правой щеке... Общий вид, конечно, портит огромная чёрная папка для рисунков, которой Настя постоянно случайно тыкает Антону в бедро. — Да, хорошо... Но Антон почему-то никак не может на ней сосредоточиться. Из опустевшего университета прямо за ними выходит Максим, а следом, через каких-то двадцать секунд, Арсений Сергеевич. Антон узнаёт очертания его фигуры и поворачивает голову. На преподавателе строгое чёрное пальто, которое он носит нараспашку. — Ты в общагу? — спрашивает Настя. — Ага, мне больше некуда, — отвечает Антон автоматически. — Поняла, — говорит она лукаво, а потому вдруг встаёт на цыпочки и целует Антона в щёку. Точнее, пытается. Она невысокая, и поцелуй получается смазанным, куда-то в подбородок. Антон соврал бы, если бы сказал, что это было неприятно, но всё портит эффект неожиданности. Он опешивает и наконец-то смотрит прямо на неё. — Тогда я побежала, — говорит она как ни в чём не бывало и, прежде чем Антон успевает опомниться, бодро двигается в сторону метро. — До свидания, Антон, — слышится от него с другой стороны, и Арсений Сергеевич бесцеремонно прихватывает за шкирку засмотревшегося на них Максима. — Завтра будет интересная тема, не опаздывай. Они вдвоём с Максом уходят в сторону парковки. Антон остаётся совершенно один в сумерках, какой-то потерянный и одинокий. В голове вертятся только две мысли, и он не знает, какая занимает его больше. Его только что поцеловала девушка, которая ему безумно нравится. Арсений Сергеевич и его сокурсник поздно вечером выходят из универа и явно вместе возвращаются домой. Чёрт возьми.