Уйти нельзя остаться

На следующий день Антон не идёт в университет. И через день тоже. Он просто не может встать, его придавливает к кровати. Тело у него становится тяжёлым и неповоротливым, в голове всё плывёт, и Антон, сложив одно с другим, выносит сам себе вердикт — всё-таки заболел. Чем-то. Чем, он не знает и сам, потому что насморка у него нет, но точно есть температура и его бросает то в жар, то в холод. Аппетита у него нет абсолютно, но от голода его тошнит, и он несколько раз встаёт, чтобы найти на кухне, что закинуть в себя — кусок хлеба там, половинку чужого яблока, макароны, которыми его угощает Лёня, — а потом вернуться в кровать и снова лечь. Но полноценно заснуть у него не получается, и он так и лежит в полубреду, вылавливая из собственного сознания размытые образы. Ему кажется, что он то бежит, то падает, то бежит снова и не может остановиться. В голове стучит тревожным молоточком: срочно нужно что-то сделать. Что-то решить, предпринять, договориться, но Шаст не помнит с кем, только чувствует, что у него очень мало времени. Что его нет. Из темноты то и дело выплывает лицо матери — не такое, каким он его запомнил в последний раз, а гораздо моложе и… Ласковее. Мама наливает ему тарелку супа и почему-то говорит голосом бабушки: «Кушай, Антоша. Съешь всё, увидишь, как петушок с курочкой женятся…» И Антон ест и ест, но никак не может добраться до дна, сколько он ни хлебает, тарелка всё ещё полная. Он ест долго, и его уже тошнит, выворачивает наизнанку, ему плохо, но он не сдаётся. Он должен, во что бы то ни стало должен, иначе точно случится что-то ужасное… «Не хочешь — не ешь», — звучит где-то рядом спокойный голос Арса, и Антона подкидывает на стуле. Он вспоминает, что должен сделать. И он куда-то бежит на этот голос, тоже очень долго, сначала вниз по лестнице, по улицам и закоулкам, пока не выбегает к морю. Здесь дорогу он уже знает, он знает эти рыжие фонари и эти дорожки, и Шаст поворачивает направо, чтобы добраться до домика Арсения. Но сколько он ни плутает, так и не может его найти. Дома вокруг как под копирку, словно его сознание, чтобы не вырисовывать лишние детали, просто нажало ctrl+c, ctrl+v. И он бродит по бесконечному лабиринту одинаковости, не в состоянии из него выйти. Сначала направо, потом налево, ещё раз налево… И Шаст снова выходит к морю. Его качает, потому что он снова пьяный, и ноги разъезжаются на мокрой гальке. Его тяжёлое тело тянет его вниз, и Антон хватается ладонями за воздух в нелепой попытке зацепиться хоть за что-нибудь. Но тщетно, и он валится и разбивает колени, но боли не чувствует, только тёплую кровь, которая выступает на его и так перемазанных штанах. Шаст смотрит на эти пятна, трогает их кончиками пальцев и удивляется, что всё моментально запеклось. А потом он вдруг замечает валяющиеся между крупной галькой осколки тарелки — его тарелки — и бросается к ней. Цепляет их, тянет, складывает в ладони, но осколки сыплются снова, бьются о камни, становятся мельче. Антон собирает их снова, но они выпадают из его дырявых рук, бьются снова и снова, пока не превращаются в мелкую труху.

***

Он приходит в себя как от толчка и долго пялится размытым взглядом в старый, надтреснутый потолок. И как побелка ещё не осыпалась? Соседа рядом нет, по крайней мере Шаст его не слышит. Может быть, он на кухне, может быть, в университете, а может быть, он Антону только почудился и он такое же бредовое воспоминание, как все эти странные сны. Можно встать и проверить, но у Антона совершенно нет сил. У него нет сил ни на что, даже дойти до ванной и поплескать себе в лицо холодной водой. Даже на бок Шаст переворачивается с трудом. Он накрывается с головой одеялом и снова проваливается в небытие.

***

Он не Антон, а целый Антон Андреевич. Он сидит за большим кухонным столом и остервенело пилит свой стейк тупым ножом. Стейк не пилится, и он старается, пыхтит, раздувается от натуги, но тщетно. На шее у него плотно затянут галстук, он душит его, но Антон даже не пытается его ослабить. Потому что так полагается. Рядом сидит Настя — кажется, порядком повзрослевшая, даже постаревшая. Он не запоминает её черты, просто знает, что это она, каким-то внутренним чутьём — а ещё догадывается по аккуратно уложенным локонам и запаху её духов. Она стучит вилкой по тарелке, тянется за солонкой, так обыденно и просто, что Антон понимает — она так сидит уже очень долго. Наверное, всю свою жизнь. Это неправильно. Должно быть как-то иначе, но Антон не помнит как. «Антон, возьми ещё добавки», — говорит она ему нежно, и он вдруг видит её глаза на пластилиново-покорном лице, и от выражения этих глаз ему резко становится дурно. В них отражается такая собачья преданность, всепрощающее обожание, такая жадность до его внимания, что он отшатывается, поражённый. И торопится встать. Он бормочет что-то про то, что у него много работы, что ему срочно нужно идти, сам путается в показаниях, врёт напропалую, а она только кивает своей игрушечной, красивой головой, как собачка, приклеенная на панель авто: «Да-да, Антоша, я всё понимаю, да-да, Антоша, да-да, понимаю, Антоша, я понимаю…» Она повторяет это как заведённая всё то время, пока он вылетает из-за стола, из комнаты, когда он оказывается на улице, когда работает за столом… когда тонет в море. «Я всё понимаю, Антоша, — повторяет у него в голове. — Я всё понимаю, понимаю, понимаю…» «Я не буду это терпеть», — резко звучит в голове голос Арса, обрывая её лепет, впивается в голову своей непреклонностью, злой и отрывистый, так что Антона подкидывает на кровати, и он садится, зажав виски ладонями. И долго не может понять, приснилось ли ему это или он слышал Арсения на самом деле. Он не запоминает, как засыпает снова.

***

Он окончательно приходит в себя в субботу. На этот раз он просыпается не резко, а постепенно, по чуть-чуть выплывает в эту знакомую реальность из тягучего болота бреда. Температура у него явно спала — Антон её не мерил, но он чувствует, что дышится ему гораздо легче. А ещё ему больше не жарко. Ему не хорошо, но уже и не плохо. Шаст откидывает одеяло, какое-то время лежит, прислушиваясь к тишине в комнате — его сосед в очередной раз куда-то смотался. А потом на ощупь нашаривает телефон и утыкается в него взглядом. Он жалко светится своими девятью процентами зарядки, и Антон переводит его в режим экономии. А потом лезет проверять, как много он упустил. Его потеряли в учебном чате, у него светится пара непрочитанных сообщений от одногруппников, которые не понимают, куда он исчез. От Арсения ничего, но на другое Антон и не рассчитывал. Зато его ужасно удивляет сообщение от Макса: «Шаст, ты как?» — и Антон невольно гадает, как много тот знает. Вряд ли слишком — иначе бы он удалил контакт Антона, а не спрашивал, как у того дела. И Настя. Десятки непрочитанных от Насти, несколько пропущенных от неё же, сообщения, в каждом из которых плещется такое искреннее беспокойство, что становится не по себе: «Выздоравливай скорее, Шастик». «Может быть, что-нибудь тебе принести?» «Мама говорит, что нужно больше пить жидкости. Пей чаю побольше, хорошо?» «Ты, наверное, спишь. Отдыхай, сон лечит <3» «Антош, напиши, как сможешь, я переживаю, хорошо?» Антон вспоминает свой сон, кивающую собачку на панели и сдавленно стонет в край одеяла. Он чувствует себя таким сказочным долбоёбом, что хочется всечь себе по лицу. Как он вообще мог настолько долго всё это игнорировать? Он открывает переписку с Настей и пишет ей в ответ одно-единственное сообщение: «Насть, мне гораздо лучше, спасибо. Мы можем сегодня встретиться? Мне нужно с тобой срочно поговорить».

***

— Антон, Антоша! — она окликает его, и Антон разворачивается на её голос и видит, как она быстро шагает ему навстречу. Волосы у неё красиво разметались по плечам, взгляд горит, и она выглядит такой радостной просто от того, что его видит, что Шаст собирает все силы, которые у него есть, чтобы по привычке не броситься наутёк. Он слишком хорошо знает, что стоит ему захотеть — и она его никогда не догонит. Он удерживается, остаётся на месте, дожидается, пока она приблизится. Она как всегда одета с иголочки, приятно пахнет, её огромные карие глаза красиво подведены. А на лице — искреннее беспокойство за него. Не девушка, а мечта. Антону очень везёт на людей, это людям вокруг не везёт с ним. Она останавливается перед ним, запыхавшись, сдувает с лица пушистую каштановую чёлку. Серьги из множества металлических листочков позвякивают, когда она наклоняет голову, всматриваясь ему в лицо. — Антош, тебе получше? Всё ещё выглядишь заболевшим! Зачем встал?! Я бы сама пришла! Антон невольно поражается, как она умудряется, спустя столько времени, пока он бегает от неё, как укушенный в жопу малолетка, ничего не объясняя и кормя её отговорками… Как умудряется она оставаться ему верной, переживать за него и даже сейчас настолько искренне спрашивать, как он себя чувствует? Шасту кажется, что впервые за всё это долгое время он видит её по-настоящему: не только милую мордашку, пухлые губы, красивые ключицы, сексуальную женскую фигуру… Но и то, как она смотрит, как ей на самом деле сложно с ним и как же она сильно старается. Сколько в ней сочувствия и понимания, которого он не заслужил. Антон вспоминает вдруг, что у неё тоже полно проблем. Что она так и не сдала сессию, а её родители в очередной раз смотались, не оставив ей денег, чёрт знает куда. Что она безуспешно ищет работу и никак не может её найти, но на фоне этого всё равно находит время на него. Настя чудесная. С ней нельзя так, как поступает Шаст. — Нормально, Настюш, — говорит он. Она тянется к нему для поцелуя, и он останавливает её, мягко кладя руки на плечи, удерживая на месте — у него нет желания её оттолкнуть, просто эта история наконец-то должна закончиться. — Нам надо поговорить. Давай отойдём немного в сторону? Она кивает, закусывая губы, и послушно идёт за ним следом, когда он находит укромный закуток. Их не должны сейчас слышать; что бы сейчас ни произошло, это их личное дело. Настя останавливается и смотрит на него своими большими грустными глазами. Антон вдруг понимает — она догадывается, что он хочет ей сказать, просто сама оттягивает этот момент, как может. Если он скажет ей сейчас, что всё в порядке, она сделает вид, что поверила — понимает вдруг Антон. И так просто сейчас пойти по этому пути, действительно оставить всё как есть, поддаться искушению… Но нет, хватит, хватит этой взаимной агонии. Настю давно пора освободить от его присутствия. — Нам нужно расстаться, — выпаливает он. Это единственное, в чём он уверен абсолютно на все сто. Даже если Арсений никогда к нему не вернётся, с Настей им точно не по пути. Она дёргается, как от удара, трясёт головой, откидывая волосы от лица, и сосредоточенно на него смотрит. Выражение её лица не меняется, но глаза начинают подозрительно блестеть. — Почему? — спрашивает она коротко. — Я тебя не люблю, — честно признаётся Антон. — И не уверен, что смогу. А ты такого не заслуживаешь. Она шумно выдыхает, и в этом сдавленном звуке Антону слышится что-то похожее на стон. Её лицо искажается, губы сжимаются в тонкую линию, и Антон со страхом понимает, что сейчас она заплачет, а он ничего не может с этим сделать, только стоять и смотреть, и понимать, что причина этих слёз — он. — Почему? — спрашивает она почти жалостливо. — Чем я плохая? И у Антона всё внутри сжимается от этого детского, пронзительного вопроса. — Ты очень хорошая, честное слово, — говорит он и чувствует, что сам вот-вот заплачет. — Просто так иногда случается. — Зачем ты спал со мной тогда? — спрашивает она с обидой. Слёзы всё-таки выливаются из её глаз и текут по лицу. — Почему не сказал сразу? «Потому что я тогда не понимал, что я тебя не люблю». «Потому что я вообще плохо понимал, что со мной происходит». «Потому что ты любила меня». Всё это мелькает в голове, но Антон не произносит это вслух. Он произносит другое: — Потому что я трус. Она кивает, кажется, этот ответ становится для неё удовлетворительным. Настя делает шаг назад, вытирает лицо рукавом, размазывая тушь. Антон очень надеется, что она сейчас пойдёт домой и позаботится о себе. Что там делают девочки? Наверное, плачут, рвут фотки, обсуждают с подругами, какой он козёл… А потом приходят в себя и живут дальше счастливо. — Не подходи ко мне больше, — требует она, и Антон слышит по её голосу, что она давит в себе рыдание. — Даже на йоту не приближайся, понял? — Да, я понял. Хорошо, Настя, — он готов пообещать всё что угодно, чтобы ей стало хоть немного легче. Она вцепляется двумя руками в свою сумку и медленно уходит. Антон смотрит ей вслед, как смотрел вслед Арсению каких-то несколько дней назад, словно картинки наложились одна на другую, и лезет в карман за сигаретами. Ну вот. Теперь он совсем один. Рано или поздно это должно было произойти.