Принцесса стекла и камня

      Отражение в зеркале принадлежало вовсе не ей. Женщину, что смотрела оттуда с горящими глазами, с губами, распухшими от запретных поцелуев, Суна не знала. Незнакомка была чужой, но пугала до ужаса.       — Суна, дочка, попьешь с нами кофе? — Эсме звала, выглянув из гостиной, но все, что она смогла — бегом взлететь по лестнице и запереть за собой дверь.        Дернув шелковый шарф, который так кстати оказался в машине, Суна с ужасом уставилась на покрасневшую кожу. След, оставленный Карамом, горел, губы горели, но больше всего — ее душа. В душе полыхал такой подарок, будто она умерла и прямиком в ад попала.        — Суна, ты в порядке? — Эсме почувствовала неладное, когда не смогла войти. — Открой дверь!       Она была как вор, забравшийся в чужой дом, когда смотрела в зеркало. Руки дрожали, пока перебирала на туалетном столике флакончики с помадой, в поисках той, которая могла бы как-то исправить ситуацию.        Пусть будет красный… цвет отвлечет внимание на себя.       Помада ложилась неровно — руки совсем не слушались, но кое-как Суна смогла очертить контуры. Теперь шея — в аптечке нашелся пластырь, ничего лучше она придумать не могла.       Что же ты делаешь, о Аллах… Что ты делаешь со своей жизнью?       Карам был прав, говоря, что она лжет самой себе. Долго и тщательно создавала свой образ, благочестивой, правильной, чуткой дочери и сестры, заботливой жены. Так увлеклась, что не заметила, как заигралась в самообман. Она не хотела быть такой, не хотела предавать Абидина и саму себя. Но почему тогда не остановилась? Если бы Карам не остановился, она пошла бы до конца?       Собственный крик зазвенел в ушах вместе с грохотом флаконов и шкатулок, полетевших со столика на пол рваным взмахом ее руки. Рамка со свадебным фото треснула, несколько бусинок, украшавших края, отлетели в сторону. Мать барабанила в дверь, голос Сейран присоединился к ней, их слышал, наверное, весь Ялы. Суна не хотела ни с кем говорить. Круша все, что попадалось под руку, она хотела только одного, потушить огонь, терзавший ее жалкую лживую душенку. Выбившись из сил, она остановился, оглядываясь вокруг: содержимое шкафов, книги, косметика — все превратилось в хаос. Перешагивая осколки, она дошла до ванной и встала под душ, включив поток холодной воды, но силы оставили и ноги подкосились. Забившись в угол душевой под ледяными каплями, она пыталась стереть — нет, не чужие прикосновения — саму себя.        Удалить версию с багом и заново создать новую, усовершенствованную Суну Корхан.       Абидин, ворвавшись в комнату, звал по имени, пошел на звук воды, и тут же холодный поток прекратился, сменившись сильными руками ее мужа. Мокрая блузка липла к коже, а волосы к лицу, и он убирал их аккуратно, прядку за прядкой.        — Я не могу… Я задыхаюсь тут… Давай уедем, пожалуйста? — в его темных глазах отразилось непонимание. Только сейчас Суна заметила, что цвет глаз у сыновей Чичек одинаковый. Чтобы не видеть этих глаз, спрятала лицо на груди мужа. Он обнимал ее крепко, готовый закрыть собой от всего мира, гладил по волосам, как маленькую девочку, испугавшуюся грозы.        — Уедем, куда хочешь, — негромкий размеренный голос нес в себе успокоение. Карам ошибся, ничего он не видел, иначе разве стоял бы сейчас тут?        — Поцелуй меня, — Суна прикрыла глаза,  отчетливо осознавая, что не увидит в мыслях другого лица — Абидин качал ее мягко, почти осторожно, словно боялся спугнуть. Не понимая, что с ней происходило прямо сейчас и в последнее время, он будто блуждал в темноте ее сознания, действуя аккуратно, дабы не задеть ненароком что-нибудь хрупкое. Карам целовал словно в последний раз — ворвавшись в ее рот, властно забирал себе всю, не оставляя ничего для нее самой, как хозяин, подчинивший безвольную куклу. С Аби все было совсем иначе, он стирал отравляющие мысли, стирал яд из ее крови, залечивая раны своей лаской. Но дальше не зашел. Аккуратно расстегивая пуговку за пуговкой, Абидин избавил ее от мокрой одежды, а затем заботливо укрыл полотенцем.        Суна переступила через порог душевой и полотенце упало на пол ненужным комком — совершенно обнаженная. Белый лист. Делай, что хочешь, твори, что хочешь. Она знала, что это только иллюзия, но искренне хотела такой быть. А еще она знала, как сильно Аби хочет ее, и шагнув вперёд, прижалась к нему влажным телом. Руки легли на его плечи, а губы оказались совсем близко.        Его футболка полетела на пол следом. Вжимая ее в прохладный кафель, Абидин прижался к ней всем телом, губами блуждая по влажной шее. Конечно, пластырь не остался незамеченным, и потом наверняка спросит, но сейчас ее чуткий муж обошел закрытое местечко.        Суна обхватила его руками так крепко, словно боялась, что он исчезнет и ее реальность и эмоции, что рвали душу, обрушатся с новой силой. Подавшись бедрами вперед, вжалась в него, и одна нога скользнула вверх, чтобы стиснуть его еще сильнее. Внизу живота пульсировало желание, но самым главным желанием было забыться, улететь, и чтобы никаких мыслей не осталось. Приспустив брюки вместе с боксерами, Аби легко вошел в нее, издав протяжный хриплый стон. Подаваясь бедрами ему на встречу, она задавала собственный темп, словно хотела, чтобы он выбил из нее все лишнее.        — Суна, ты… — Она знала, что не похожа на себя, и он тоже это понял, но чем больше вжималась в него, тем больше мысли путались, и слова отступили на задний план. «Пожалуйста, только не останавливайся…» – ее шепот смешался с гулкими стонами, но как будто он смог бы остановиться. Стоны стали громче и более рваными, дрожь прошлась по ее телу, наполняя теплом изнутри, и тогда Аби отпустил себя окончательно, сильнее и глубже вжимаясь в нее, чтобы излиться. Обнимая его, она не могла пошевелиться еще какое-то время, словно боялась выскользнуть из рук, даривших спасительное тепло.        Названия в документах, что Суна показала ему, совсем ничего не говорили Абидину — ровно до того момента, пока на глаза не попалось название оливковой рощи, которая принадлежала ей вот уже пару недель. Айвалык — город, в который она хотела уехать, знакомая фамилия — ниточки снова вели к его брату.       — Я готов уехать с тобой, Суна. — Абидин будто не замечал погрома вокруг, глядя только на нее. — Но ответь мне: почему из множества вариантов тебе понадобился именно этот клочок земли? Что ты пытаешься сделать, примирить нас? Мы с ним — это не ты и Сейран. Карам похитил тебя, хоть ты и отказываешься называть вещи своими именами. Пусть у нас схожее ДНК, но ни он, ни Чичек никогда не станут даже тенью моей семьи.        — Есть что-то еще. — Суна шагнула к мужу, под подошвами домашних тапок что-то хрустнуло, но она не обратила внимание, вглядываясь в его лицо. — Скажи, раз уж мы говорим откровенно.       — Рядом с ними я превратился в такое же чудовище. Они действуют как яд, отравляя все вокруг своим присутствием.        — Карам спас меня. — Темные глаза Аби расширились — ожидал услышать что угодно, но точно не это. — Мы ехали в Айвалык, он уснул, а я вышла на заправке из машины, и какой-то псих напал на меня. Я не знаю, что будет с рощей, когда закончится его терапия... Хотя почему не знаю? Это место пустовало столько времени, вряд ли оно нужно ему. А мне нужно. Я не хочу сидеть целыми днями в Ялы, распивая кофе с Ифакат и Серпиль. Мне и в Стамбуле не нравится. Тебе ведь тоже не интересны дела компании, это ведь не твое. Давай уедем, Аби?       Суна использовала его так гадко, заглушая голоса в своей голове, а теперь убеждала, подбирая точные слова, чтобы у него не было шанса отказаться. Она всегда знала, как сделать так, чтобы он согласился. Когда проворачивала историю с продажей акций, и сейчас тоже. Но совесть молчала — она делала это для них обоих. Уехать в маленький городок, заниматься вместе одним делом — начать все с чистого листа. 

Девять месяцев спустя. 

      Карам отвык от гула машин и от людской толпы за время, проведенное в клинике под внимательным надзором доктора Алканлы. Терапия закончилась, Левент говорил, что он молодец, но Карам не ощущал ровным счетом ничего, оглядываясь вокруг. Только суматоха вокруг раздражала. Эмир-бей, поверенный матери, выбрал небольшое заведение, почти пустое, где они могли спокойно поговорить о делах. Дел никаких не было на самом деле — у него ничего не было теперь, ни красивого особняка Чичек, ни доли в компании матери — да и компании самой-то не было, Корханы все выкупили, но детище Чичек совсем его не заботило.        — Вот счета, — среди кучи бумажек Эмир-бей нашел что-то и положил перед ним. — Это ваша часть дохода после передачи акций Корханам. Часть шла на оплату клиники…       «Ох Левент, хитрый лис, так ловко заверял, что вопрос денег решен, а вон все как оказалось».        Но на доктора Карам не злился. Все это затеял совсем не он.        — А это остаток. Завтра заканчивается срок действия доверенности и Суна-ханым больше не сможет распоряжаться вашим имуществом.        — Сумму за оплату клинику нужно перевести на счет ханым. — Это были не его деньги, и в долгах ходить претило.       — Но Карам, у вас же ничего не останется.       Нет, останется ровно то, что ему нужно – старый дом деда в Айвалыке.        Мысли о Чичек Карам усердно гнал прочь. Отчасти хотел увидеть мать снова, отчасти страшился этого. За месяцы, проведенные в беседах с доктором Левентом, он привык к ее отсутствию в своей жизни, и не мог не признать, что чувствовал себя намного лучше.        — Есть еще кое-что, что вы должны знать. На деньги от продажи ваших акций, Суна-ханым выкупила землю, которая принадлежала вашему деду, и восстановила оливковую рощу.       Ему нужно было совсем немного: машина — Эмир-бей вернул ключи от пикапа, что дожидался своего хозяина в гараже поверенного — полный бак, Тарья и дорога, которая в конце концов привела бы в маленький городок между двух заливов — Айвалык. Снова все сводилось к месту, где закончилось его детство. Дом встретил так, будто хозяин отсутствовал не несколько месяцев, а почти год. Ушел утром на работу, вечером вернулся. Отцовская кожанка, раритетная «Харлей» висела на вешалке, словно он там ее и оставил. Никакой пыли и грязи — чьи-то руки много часов приводили все здесь в порядок, и не раз.       Чьи-то.       Воображение настойчиво рисовало хрупкие ладошки и тонкие пальцы Суны Шанлы. Он сам себе не мог объяснить, почему оставил поверенному доверенность на нее. Поступая так, готов был ко многому, но в своих поступках она превзошла даже его фантазии. Если бы не она…       Гнил бы сейчас в муниципальной больнице — санитары и врачи там не церемонились с пациентами — или гнил бы в земле.       Суна заслуживала того, чтобы сказать ей «спасибо».        От старого дома деда до оливковой рощи ехать на машине было всего двадцать минут. Восстановить рощу — это казалось чем-то нереальным. Он должен был увидеть все собственными глазами.       Остановившись поодаль от ворот, Карам ждал, пока последние сотрудники уйдут, а потом прошелся вдоль дороги, отдаляясь от центрального входа и офисного здания. Он помнил плохо, не различал до конца, где его воспоминания, а где детская фантазия, но действительно вторая калитка существовала — такая же новая, как и отреставрированные ворота.        От старой рощи, о которой много лет заботился дед, ничего не осталось — после смерти отца по приказу Чичек срубили деревья. Мать стремилась уничтожить все здесь, но в рощу вернулась жизнь — деревья, посаженные совсем недавно, принесут первые плоды через пять-шесть лет. В воздухе витал едва уловимый аромат зелени и древесины. Вдоль аллей светили маленькие фонарики, совсем как в детстве, он помнил все именно так. Даже старые качели остались на месте, только краску освежили.       Память рисовала в мыслях силуэт маленького мальчика, лет четырех — он бежал среди высоких деревьев босиком по траве к своей цели и забрался на качели.       «Папа, раскачай высоко-высоко — так, чтобы можно было дотянуться до солнца!»       За спиной, чуть поодаль что-то хрустнуло — ветка под ногами. Карам резко обернулся, но ничего не увидел, только звук повторился еще дальше. Следуя за звуком, он вышел к главной аллее, откуда виделся офис — в одном из кабинетов до сих пор горел свет. Стоило поспешить, пока его не заметили.