Cuatro

С каждым новым раскатом грома Чимин всё сильнее вжимал голову в плечи, будто желая спрятаться от оглушающего звука, гулко проносящегося над головой. Он не боялся грозы как таковой — не был тем омегой, кто прятался под одеялом при первых вспышках молний, — но всё же нечто в этих резких, хищных звуках небес вызывало в теле неприятный отклик. Особенно когда ты один, в огромной, полутёмной конюшне, где каждый скрип и стук становятся в два раза громче. Он обеспокоенно подумал о Сондже. Ему-то сейчас наверняка страшнее всех. Но Чимин сразу же заставил себя выдохнуть — малыш не один, рядом с ним и Хаён, и Хосок. Родители обязательно позаботятся, успокоят, убаюкают. Он верит в них. Лошади тоже явно нервничали. Некоторые тихо фыркали и стучали копытами по деревянным перегородкам, а Бархат и вовсе жалобно заржал, прижимаясь к Бете, ища защиты у мамы. Чимин вздохнул и подошёл к ним, осторожно поглаживая тёплые морды, шепча успокаивающие слова. Они доверяли ему, и этого было достаточно, чтобы пережить непогоду. Небо снова разрезала ослепительная вспышка, и за ней последовал особенно громкий раскат — Чимин вздрогнул, машинально прикрывая уши. Он задержался. Погода испортилась слишком быстро, и он решил остаться, пока буря хоть немного не утихнет. Но время шло, небо не желало стихать, а ночь уже опустилась на поместье. Пора идти домой. Он поджал губы и в последний раз оглядел конюшню. Все лошади были накормлены, в стойлах убрано, запоры проверены. Осталось лишь дождаться момент, когда гром не будет таким грозным. Хотя бы на минуту. Чимин глубоко вдохнул и, накинув капюшон, распахнул дверь, сразу попадая под холодные струи дождя. Ветер бил в лицо, воздух пах сыростью и грозой, но Чимин шагнул вперёд, двигаясь быстрым шагом к дому. Дождь хлестал по капюшону, пробирался сквозь ткань и холодными пальцами впивался в кожу. Чимин шёл быстро, почти бегом, петляя по каменной дорожке, что тянулась от конюшни к дому. Земля под ногами уже напиталась влагой, и тонкий слой воды на камне стал предательски скользким. Омега едва успел понять, что поскальзывается, как ноги поехали в сторону, и всё тело с глухим стуком рухнуло на мокрую траву. — А-а… чёрт, — тихо прошипел Чимин, сжимая локоть, которым ударился о край дорожки. Боль была резкой, но терпимой. Сердце застучало быстрее — от падения, от испуга, от холодного шока. Не давая себе времени на жалость, он резко встал, сгрёб капюшон обратно на голову и побежал дальше, шлёпая по лужам. Он уже весь промок, но единственное, что сейчас имело значение — как можно скорее добраться в тепло дома. Он открыл входную дверь с лёгким скрипом и шагнул внутрь. Ещё не успев закрыть её за собой, столкнулся с двумя фигурами — Хан стоял в холле, держа в руках полотенце, а рядом с ним — Юнги. Альфа шагнул вперёд, и выражение облегчения мгновенно отразилось на его лице. Он уже собирался выходить сам, пальцы сжаты в кулаки от напряжения. — Чимин, — выдохнул Юнги, и в этом одном слове было слишком многое: тревога, облегчение, упрёк и нежность. Омега промок до нитки, с щёк стекали капли дождя, волосы прилипли ко лбу. Он тяжело дышал и не мог сдержать дрожь, то ли от холода, то ли от адреналина. — Ты где был? — голос альфы звучал ровно, но в нём чувствовалась взволнованность. — В конюшне… задержался. Не хотел выходить в дождь, — пробормотал Чимин, опуская взгляд. Хан без слов протянул ему полотенце, и омега с благодарностью взял его, прижимая к лицу. Юнги шагнул ближе, внимательно оглядывая омегу с головы до ног, и взгляд его остановился на ссадине на локте, где сквозь мокрую ткань уже выступило пятно крови. — Ты упал? — спросил он мягко, но с хмурыми бровями. Чимин кивнул. — Поскользнулся. Всё в порядке. — Это не «в порядке», — альфа подхватил его за плечи и повёл внутрь. — Пошли, я осмотрю рану. Ты весь ледяной, Чимин. Я уже начал думать, что… Он не договорил, только крепче прижал омегу к себе, не обращая внимания на промокшую одежду. Его сердце, что так тревожно колотилось в груди последние полчаса, наконец немного успокоилось — Чимин был рядом. Живой. Целый. Пусть с промокшей челкой, в мокрой одежде и разбитым локтем, но рядом. Они поднимались по лестнице в тишине, и лишь глухой гул грозы за окном нарушал покой. Юнги держал Чимина за запястье, не крепко, но так, словно боялся отпустить — вдруг тот снова исчезнет в ливне, как ускользающий сон. Они вошли в комнату — ту самую, что ещё недавно была просто спальней Юнги. Теперь здесь стояли две кружки на прикроватной тумбе, в шкафу висели пастельные рубашки Чимина рядом с чёрными футболками альфы, а на подоконнике — аккуратно выставленные горшки с растениями, которые омега притащил с собой. Всё вокруг дышало присутствием двух людей, будто сама комната стала дышать по-другому. Чимин бросил на Юнги быстрый взгляд, будто проверяя — не передумал ли тот. — Я переоденусь, ладно? — кивнул он на шкафчик, где теперь лежали его вещи. — Конечно, — Юнги опустился на край кровати и провёл рукой по волосам. — Возьми что-нибудь потеплее. Ты весь ледяной. Омега только хмыкнул, достал мягкие тёмные штаны и объёмный свитер и направился в ванную, захлопнув за собой дверь. Юнги остался в комнате один. Он посмотрел на замершую дверь и выдохнул, позволяя себе наконец отпустить напряжение, что держало его всё это время, пока Чимин был снаружи. Он уже привык к тому, что омега здесь. Что по утрам его будит не будильник, а тёплое дыхание на ключице. Что кто-то вытирает с подоконников пыль. Что ванная пахнет морем, а подушка всегда чуть мятая. Теперь это действительно их комната. И Юнги больше не хотел, чтобы было иначе. Чимин быстро и тщательно смыл с себя запах конюшни и сырой земли, словно хотел смыть с тела и остатки тревоги, которую навеяла эта гроза. Тёплая вода немного успокоила, боль в локте от падения притупилась, но всё равно пульсировала под кожей. Выйдя из душа, он надел свежие штаны и свитер, закатал рукав на повреждённой руке, чтобы не испачкать ткань, и бросил взгляд на покрасневшую кожу с тонкой полоской ссадины. В аптечке на полке он нашёл пластырь и, сжимая его в ладони, тихо открыл дверь и вернулся в комнату. Свет был приглушён, за окном шумела гроза. Юнги сидел на кровати, уставившись в экран телефона, его ноги были скрещены, а выражение лица — сосредоточенным. Чимин остановился на пороге и мягко позвал: — Юнги? Альфа сразу оторвал взгляд от телефона, заметив, как Чимин жмёт что-то в руке. — Поможешь? — омега шагнул ближе, приподняв локоть, обнажив пострадавшую часть. — Пластырь… Юнги молча встал и подошёл ближе, осторожно взяв руку Чимина в свою. Его пальцы были тёплыми, уверенными. Он внимательно осмотрел ссадину и тихо пробормотал: — Ты сильно ударился? — Не очень. Просто поскользнулся… — ответил Чимин, стараясь не смотреть в глаза, но от его близости становилось немного жарко, даже несмотря на прохладу за окном. Юнги открыл пластырь, аккуратно наложил его на рану, словно боялся причинить боль. После задержал ладонь на руке Чимина чуть дольше, чем нужно. Пальцы скользнули по нежной коже запястья, прежде чем отпустить. — Вот, — сказал он тихо. — Теперь в безопасности. Чимин слабо улыбнулся и, опустив глаза, прошептал: — Спасибо. Юнги смотрел на Чимина с лёгкой, почти невинной, но всё же узнаваемой хитринкой в глазах. Его губы тронула едва заметная улыбка, когда он потянул омегу за руку, усаживая рядом на кровать, словно заманивая в какое-то маленькое, только им двоим известное приключение. — Знаешь, мышонок, — протянул он мягко, глядя в глаза Чимину, — время позднее… а вот спать я совсем не хочу. Чимин вздрогнул не от слов, а от интонации — в ней было что-то ленивое, кошачье, тёплое. Щёки омеги мгновенно залились румянцем. Он опустил глаза, заметно смущаясь, и чуть прикусил нижнюю губу. Мысль о близости с Юнги не раз приходила ему в голову за последние дни, но внутри всё ещё оставалась лёгкая неуверенность, крошечный комок тревоги, который не давал сделать шаг вперёд. Юнги, заметив эту перемену, чуть нахмурился. Его пальцы крепче обхватили ладонь Чимина, словно пытаясь передать через прикосновение уверенность, а не давление. В его голосе теперь не было ни намёка на флирт — только спокойствие и забота: — Я просто… попросил Минсу принести нам немного снеков, — пояснил он, — и пока ты был в душе, подобрал фильм. Он смотрел внимательно, не отводя взгляда, давая Чимину время самому решить, хочет ли он остаться. Чимин поднял глаза, ища в этих словах подвох, но находил только искренность и тепло. Юнги и правда не торопил. Не навязывался. Он просто хотел провести вечер рядом. И от этого у Чимина внутри стало немного легче. Омега выдохнул, давая себе внутреннее разрешение просто насладиться вечером. Он задорно кивнул, уголки губ приподнялись в лёгкой улыбке — такой, какую Юнги всегда особенно ценил. Та, что напоминала весеннее солнце: тёплая, настоящая, простая. Альфа тут же потянулся к тумбочке и достал оттуда поднос, который Чимин до этого даже не заметил. Аккуратно передал его в руки омеге, осторожно, словно это была не еда, а какое-то особое сокровище. — Держи, мышонок, — мягко сказал он. На подносе стояли небольшие тарелки: острое кимчи с ароматом перца и чеснока, пибимпаб, аккуратно нарезанный, соевое мясо, покрытое глянцевым соусом, и, конечно, чипсы — тонкие, хрустящие, как Чимин любил. Всё выглядело неожиданно уютно, по-домашнему. Пока омега рассматривал угощение с невольным интересом, Юнги быстро встал, подошёл к столу и взял оттуда ноутбук. Вернувшись, он уселся на кровать, откинувшись у изголовья, устроившись удобно и уютно, словно приглашая к себе в своё пространство. — Иди сюда, — позвал он, похлопав ладонью по одеялу рядом с собой. Голос альфы звучал мягко, с ноткой лёгкого флирта, но и с тем особым теплом, которое появлялось только в такие минуты — минуты уюта, доверия и невысказанного счастья.

***

Чимин почти не замечает, как делает очередной круг по комнате, будто замыкая в себе нервную спираль. Тонкие пальцы то сцепляются за спиной, то резко сжимаются в кулаки, а глаза выхватывают случайные детали — книжку на тумбочке, мягкий плед на кресле, игрушечного зайца у ног малыша. Хаён молча наблюдает, сидя на ковре рядом с Сондже. Малыш увлечённо тянется к плюшевому мишке, бурчит что-то себе под нос, не подозревая, как в другом конце комнаты разворачивается борьба. Борьба между желаниями, страхом и трепетом. — Сладенький, ты сейчас, кажется, землю сотрёшь, — мягко говорит Хаён, не отрывая взгляда от сына. — У тебя на лице написана катастрофа. Что случилось? Чимин останавливается, будто его резко выключили. Несколько секунд он просто стоит, глядя в одну точку, а затем тяжело выдыхает и садится на край кровати. Его плечи опускаются, взгляд теряется в складках пледа. — Моё тело… — Чимин говорит тихо, почти шёпотом. — Оно тянется к нему. Я каждую ночь всё ближе. Он даже не прикасается, если я не позволяю, а я всё чаще разрешаю. Но… Он замолкает, сглатывая ком. — Боишься? — осторожно спрашивает Хаён, подавая Сондже игрушку. Чимин кивает. — Я боюсь, что если мы… — он с трудом подбирает слова, — что если я переступлю через это, всё изменится. И уже не будет пути назад. Придётся открыть всё. Не только тело, но и… всё, что внутри. А вдруг он увидит что-то, что ему не понравится? В комнате повисает тишина. Только Сондже угукает и шуршит пижамкой, играя с мишкой. Хаён переводит взгляд на омегу, в его глазах — сочувствие, но и нечто твёрдое, уверенное. — Чимин, знаешь, что страшнее? — говорит он. — Никогда не дать шанс тому, кто уже давно готов обнять не только твоё тело, но и каждую рану внутри тебя. Ты не обязан спешить. Но ты должен понять: если он рядом до сих пор — значит, он уже многое в тебе принял. Даже то, что ты ещё не решился показать. Чимин молчит. Его ладони лежат на коленях, сжаты крепко. Но в глазах появляется что-то новое. Неуверенная надежда, робкий свет. И, возможно, готовность. Чимин опускается на колени рядом с Хаёном, осторожно касаясь маленькой ручки Сондже. Малыш тихо хихикает, сжимая пальчики омеги, и Чимин вдруг ловит себя на мысли, что в этом смехе — целый мир. Настоящий, тёплый, без всяких условий. Он улыбается краешком губ, с нежностью рассматривая крошечное лицо, мягкие щёчки, слегка влажные ресницы. — Он и правда… как кусочек вашей любви, — шепчет Чимин, не отрывая взгляда от малыша. — Это… так красиво, даже страшно немного. Хаён усмехается, убирая непослушную прядь со лба Сондже. — Красиво, да. Но далеко не сразу всё было так просто, — говорит он и смотрит на Чимина уже чуть серьёзнее. — Хочешь, расскажу, как всё начиналось у нас с Хосоком? Чимин чуть смущённо кивает, будто не уверен, стоит ли ему вторгаться в такое личное. Но Хаён лишь мягко улыбается в ответ, показывая, что доверяет. Старший на мгновение замолкает, будто погружается в память, глаза его теплеют от чувств. Он аккуратно поправляет плед на своих плечах, и наконец говорит: — Хосок… Знаешь, он никогда не забудет, как мы познакомились. И я тоже, — Хаён усмехается, качает головой. — Я тогда был дерзким щенком. Острослов, не лезущий за словом в карман. А он — настырный, до безумия уверенный в себе альфа. Ну или притворялся таким. Я называл его как только мог. Даже сам не помню половины тех слов, а он тем более — но всё равно запоминал каждое. Чимин улыбается, представив картину. — Уже тогда он решил, что я должен быть с ним. И знаешь, он не сдавался. Каждый день приезжал к дому. Ждал, пока я выйду. Приносил охапки цветов. Тащил их, как герой какой-то дорамы. А я… Я отбивался. Несколько раз он получил по макушке этими же букетами. Но улыбался, будто ему вручали медаль. — Настоящий романтик, — шепчет Чимин, не в силах сдержать тёплый смешок. — Он встречал меня после школы, подвозил, краснел от собственных комплиментов. А я… Я начал верить. Сначала понемногу. А потом… сердце просто не выдержало. Открылось. И с тех пор больше не закрывалось. Хаён с нежностью смотрит на спящего ребёнка. — Хосок тогда был самым счастливым человеком на земле. Говорил, что готов всю жизнь носить меня на руках. Я поверил. И не пожалел. Он замолкает на пару секунд, а затем уже тише, серьёзнее: — Ему было тяжело рассказать, чем он зарабатывает. Боялся, что я сбегу. Что отвернусь, узнав, сколько боли в его прошлом. Но я не испугался. Просто взял его руки — в те самые, от которых он ждал отторжения — и сказал: нас разлучит только смерть. Чимин затаивает дыхание, в груди щемит. — Мы дали друг другу клятвы задолго до свадьбы. Тогда, без свидетелей, без красивой арки и костюмов. Просто так — среди ночи, с разбитыми сердцами. А потом уже… закрепили это официально. Хаён улыбается. Мягко. Без пафоса, но с такой силой, что Чимин чувствует, как сердце стучит чаще. — Вот и весь секрет, сладенький, — добавляет он. — Настоящее приходит, когда ты готов принимать любовь, даже если сам себе кажешься недостаточным. Главное — чтобы рядом был тот, кто не отпустит твою руку. Чимин молчит, но внутри него что-то переворачивается. Словно в нём расцветает та самая смелость, чтобы, возможно, в ближайшее время тоже крепко сжать чью-то руку — и не отпустить.

***

Юнги ушёл рано утром. Он поцеловал Чимина в висок, шепнув сонным голосом, что вернётся ближе к ночи. Омега едва успел приоткрыть глаза и кивнуть, спрятавшись обратно в тёплое одеяло. Звучание шагов, шум открывающейся двери, короткий разговор на первом этаже — и дом погрузился в особую тишину, свойственную утру без него. Юнги уехал вместе с Хосоком и Чонгуком по каким-то важным делам. Конкретики не было — альфа сказал лишь, что «нужно кое-что уладить» и что «это может занять весь день». Но Чимин привык к подобным расплывчатым фразам. Его не волновало, где именно Юнги — главное, что тот пообещал вернуться. А значит, обязательно вернётся. Дом без Юнги ощущался по-особенному. Всё было на своих местах, всё выглядело привычным, но в воздухе словно не хватало чего-то важного — запаха древесного табака от его рубашки, звука тяжёлых шагов на лестнице, тихого «мышонок» где-то за спиной. Даже тишина без него казалась громче обычного. Сейчас Чимин глубоко вздыхает, опуская ладони на покрывало и проводя по мягкой ткани под пальцами. Комната кажется тише обычного — без Юнги в ней будто осел невидимый покров ожидания. Он чувствует, как сердце стучит чаще, но не от страха, скорее от трепета. Это предвкушение чего-то важного, почти сакрального. Он не боится близости, нет. Больше всего Чимина тревожит само значение этого шага — ведь это не просто физический акт, это акт доверия. Полного. Без остатка. Он присаживается на кровать, проводит рукой по своей талии, ненадолго задерживаясь на изгибе бёдер. Да, с телом у него особые отношения. Он никогда не был худощавым, как большинство других омег, но и не был крупным. Просто… свой, с мягкими линиями, с плавными переходами, с тем, что кому-то может показаться недостатком, а кому-то — благословением. Юнги, конечно, не тот, кто станет судить. Но волнение всё равно не уходит. Чимин вспоминает, как однажды папа пытался поговорить с ним. Тема близости альф и омег — она всегда витала где-то рядом, но он ловко уворачивался, смеялся, отводил взгляд, придумывал дела. Тогда ему казалось это неловким, чужим, преждевременным. А сейчас… сейчас ему бы очень хотелось услышать тот разговор до конца. Хоть одно слово, хоть какой-то ориентир. Как себя вести? Что чувствовать? Когда понять, что ты готов? Он откидывается на подушки и закрывает глаза. — Чимин, — шепчет он сам себе, — ты ведь знаешь, что хочешь этого. Не потому что «пора», не потому что Юнги ждёт. А потому что ты хочешь быть ближе. Он улыбается. Тихо, почти незаметно. Сегодня он перестанет убегать от себя. От чувств. От любви. Сегодня он станет совсем другим. Тихий стук по дереву выбил Чимина из раздумий. Омега вздрогнул, обернулся на дверь и сразу понял — это не Юнги. Ещё слишком рано. На часах не было и девяти, а Юнги ясно сказал: «Буду поздно, мышонок». Сердце кольнуло тревогой, но Чимин быстро взял себя в руки и, поднявшись с кровати, тихо произнёс: — Входите. Дверь медленно открылась, впуская внутрь знакомую фигуру — на пороге стоял Тэхён. Он выглядел, как обычно, спокойно, но в глазах отражалось что-то вроде мягкого беспокойства. — Прости, что без предупреждения, — сказал он, заходя внутрь. — Я просто… почувствовал, что тебе сейчас не хочется быть одному. Чимин не стал отрицать — не потому что Тэхён был прав, а потому что, кажется, тот просто чувствовал. Тэхён бесшумно опустился рядом, присев на край кровати, словно боялся спугнуть тишину, в которой витали невысказанные мысли Чимина. Он посмотрел на младшего сбоку, слегка приподняв одну бровь: — Птички мне напели… — начал он с ленивой интонацией, — что кое-кто у нас тут боится физической близости. Чимина будто током ударило. Его глаза расширились, уши мгновенно залились алым, а взгляд метнулся к полу, будто тот мог дать ответ, как исчезнуть с глаз долой. — Я… — начал он, но быстро сжал губы и опустил голову. Тэхён тихонько засмеялся, но в этом смехе не было и капли насмешки — только тепло, участие, лёгкое понимание. Он положил руку на плечо Чимина, мягко сжав: — Да расслабься ты, глупыш. Я не пришёл тебя стыдить или смеяться. Я пришёл немного просветить в… делах любовных, — он сделал таинственное лицо и театрально подмигнул. — Так сказать, ввести в курс перед большой ночью. Чимин сдавленно всхлипнул, скорее от стыда, чем от смеха, и спрятал улыбку в рукав, не решаясь даже посмотреть на друга. Но в груди, где до этого была тревожная пустота, что-то тёплое будто разлилось. Тэхён немного поёрзал на месте, подбирая слова, а затем мягко, почти по-старшему заговорил: — Слушай, Юнги… Он не из тех, кто торопит. Он вообще из тех, кто, скорее, будет ждать год, чем сделать хоть один шаг, если ты не готов. И уж точно не станет смеяться или стыдить тебя за то, что ты чего-то не умеешь, — он посмотрел на Чимина внимательнее. — Он подскажет, покажет, направит, если нужно. Альфа, который любит, всегда чувствует. И уважает. Чимин тихо кивнул, всё ещё краснея, но уже не прячась с таким отчаянием, как минуту назад. Тэхён, заметив это, улыбнулся мягко и продолжил: — Главное — не закрывайся от него. Не уходи в себя, не думай, что ты должен быть идеальным. Он уже выбрал тебя, понимаешь? Уже. Значит, ты ему нужен такой, какой ты есть, — он положил ладонь на грудь Чимина. — Не в теле дело. А в том, как ты отдаёшь себя, когда доверяешь. Вот это — настоящее сближение. Омега замер под рукой друга, в горле застрял ком. Каждое слово, будто отмычка, отворяло запертые страхом дверцы внутри него. И, наверное, впервые за всё время мысль о близости перестала пугать до дрожи. Чимин переваривает все слова старшего. Юнги действительно не станет осуждать — он добрый, чуткий, заботливый… и такой терпеливый. Омега вдруг вспоминает про комплект белья, который они купили вместе с Хаёном. Тогда всё казалось скорее игрой, лёгким безумством, но сейчас… Сейчас он чувствует, что это может стать важной частью их ночи. — Подожди здесь, хорошо? — тихо просит он Тэхёна и, получив в ответ одобрительный кивок, подходит к шкафу. Чимин достаёт чёрный пакет, который всё это время бережно лежал на самой верхней полке. Он сжимает его в руках, будто взвешивая не только ткань, но и всю храбрость, которую нужно будет в себе найти. И, ничего не говоря больше, скрывается в ванной. Он надевает комплект, как будто совершает ритуал. Чёрная полупрозрачная накидка мягко ложится на плечи, лёгкая, почти невесомая, ласкает кожу. Шёлковые шорты плотно облегают бёдра, подчёркивая их форму, двигаются вместе с ним, как вторая кожа. Он вглядывается в своё отражение, чуть наклоняя голову. Всё сидит точно так же, как и в примерочной. Только сейчас это уже не просто красивая вещь — это обещание. Глубокое, личное, почти интимное. Чимин медленно, почти неслышно выходит из ванной, сжимая край накидки пальцами. В груди — тревожный комок, в голове — тихий гул. Он делает пару шагов вперёд, и тогда Тэхён поднимает на него глаза. На несколько долгих секунд комната замирает в тишине. — Воу… — выдыхает старший, чуть привстав, будто не веря своим глазам. Его взгляд пробегает по Чимину медленно, с искренним восхищением, и в нём нет ни капли похоти — только восторг. Чимин замирает на месте, не зная, как реагировать. Он чувствует, как горят уши, как предательски краснеют щёки, но отступать уже поздно. — Если бы я не был омегой, — усмехается Тэхён, всё ещё не отводя взгляда, — я бы, наверное, поборолся за тебя с Юнги. Омега выдыхает, нервно хихикая, но в глазах всё ещё читается неуверенность. — Перестань, — шепчет он, пряча взгляд. — Нет, Чимин, — мягко говорит Тэхён, — ты выглядишь… потрясающе. Он поднимается, проходит к младшему и бережно поправляет сползший край накидки. — И, поверь мне, Юнги будет не просто в восторге. Он будет окрылён.

***

После того как Тэхён ушёл, в комнате стало особенно тихо. Чимин присел на край кровати, нервно перебирая пальцами край шёлковых шорт. Паника, что сковывала его всё утро, теперь немного отступила. Осталась только лёгкая дрожь в груди — не от страха, а от предвкушения. Он был в ожидании. Неспешном, наполненном мыслями и образами. Как всё пройдёт? Что скажет Юнги, увидев его? А если омега запнётся, вдруг передумает? И всё же Чимину стало плевать. Он больше не хотел сомневаться. Хотел чувствовать. Хотел быть ближе. И не только телом, но и душой. Он доверял Юнги. Даже если что-то пойдёт не так — он не осудит. Не отвернётся. Чимин знал это всем своим существом. Альфа ещё не знал, что его ждёт по возвращении, но Чимин уже знал: он готов. Время приближалось к одиннадцати, когда с улицы донеслись звуки подъезжающих машин. Чимин осторожно вышел на небольшой балкон и увидел, как трое альф — усталые, но, кажется, довольные — идут к дому. Последним шёл Юнги. Сердце омеги вдруг ёкнуло — всего несколько метров разделяли их, и это расстояние казалось одновременно огромным и крошечным. Чимин тихо вернулся в комнату и присел на край кровати, расположившись прямо напротив двери. Он глубоко вздохнул, готовясь к встрече, ощущая одновременно тревогу и лёгкое возбуждение. Все, что осталось — дождаться момента, когда Юнги переступит порог. Прошло всего несколько минут, когда ручка двери медленно опустилась вниз, и в проёме появился Юнги. Его усталое лицо сразу же оживилось, когда взгляд упал на фигуру в полумраке. Но затем время словно замедлилось — альфа замер на месте, словно оказался в каком-то невесомом вакууме. Его глаза широко раскрылись, зрачки стремительно расширились, а в горле пересохло, будто воздух внезапно исчез. На самом краю кровати сидел Чимин. Лёгкая чёрная накидка, едва прикрывающая его плечи и грудь, словно таяла на теле, а шёлковые шорты казались слишком короткими, открывая больше, чем следовало. Мягкий свет из окна подчёркивал каждую линию, каждый изгиб, делая образ омеги ещё более хрупким и одновременно манящим. Юнги, словно завороженный, медленно шагнул внутрь, не отводя глаз. Его дыхание стало более ровным, но внутренне всё бурлило и колотилось. Неотвратимо притянутое желание, смешанное с заботой и любовью, охватило его целиком. Альфа тихо закрыл дверь за собой, и комната окуталась тишиной — их момент только начинался. — Мышонок? — голос его звучит мягко, но с глубоким чувством, словно это слово содержит в себе всю нежность и тепло, которые он хранит для Чимина. В этот момент омега словно оживает, поднимается с кровати и делает шаг навстречу, сокращая расстояние между ними до непозволительно малого. Чимин подходит так близко, что их тела едва не соприкасаются. Его движения медленные и осторожные, словно он боится нарушить тонкую грань между желанием и страхом, между ожиданием и уверенностью. Ладонь омеги мягко, почти нежно ложится на твёрдый пресс Юнги — прикосновение лёгкое, словно дуновение ветра, но оно пробуждает в альфе целый шквал чувств. Пальцы Чимина медленно скользят вверх — по мышцам груди, останавливаясь на ключицах, едва ощупывая контуры шеи. Это движение не спешное, оно словно говорит о том, что здесь и сейчас нет места этому. Юнги ощущает, как в этот момент его словно сковывают невидимые цепи — желание жаждет вырваться наружу, но он сдерживается. В его душе звучит внутренний голос, который настойчиво требует — «не трогай, пока не будешь уверен». Альфа покорно смотрит в глаза Чимина — эти глубокие, голубые глаза, которые с каждой секундой всё сильнее завораживают, манят и пленяют. В них — отражение тепла, доверия и смелости, которые так необходимы Юнги, чтобы сделать первый шаг. В этом молчании, наполненном напряжённым ожиданием, между ними рождается невысказанная договорённость — пока не будет взаимного согласия, пока оба сердца не заговорят в унисон, ни один из них не переступит ту тонкую грань. И в этот момент весь мир вокруг словно исчезает — остаются только они двое, их дыхание, едва слышное и наполненное трепетом, и это тонкое прикосновение, обещающее новую главу их общей истории. Чимин стоит совсем близко, чувствуя, как между ними вибрирует напряжение, как внутри всё дрожит от эмоций, что уже не сдерживаются. Он смотрит в чёрные, немного расширенные от волнения глаза Юнги, в которых отражается сдерживаемое желание, страх причинить боль и бесконечная нежность. Омега делает короткий вдох, а затем, мягко, едва слышно, но с необыкновенной уверенностью выдыхает: — Юнги-я… Этот голос — будто песня, которую альфа ждал всю жизнь. Сердце Юнги сжимается, когда он слышит, как в этом простом прозвище заключено всё — и доверие, и тепло, и любовь. Чимин улыбается — не застенчиво, не игриво, а глубоко, искренне, как будто в его груди сейчас распускается весна. — Я готов, — тихо говорит он, пальцами всё ещё касаясь шеи альфы. — Я хочу тебя. Эти слова обрушиваются на Юнги не шквалом страсти, а тёплой волной принятия. Он моргает, тяжело сглатывает и смотрит на Чимина так, словно видит перед собой не просто омегу, а целую вселенную, в которую его впускают без страха. Медленно, почти нерешительно Юнги поднимает руку и кладёт ладонь на талию омеги, делая шаг навстречу. Его голос глухой, срывающийся: — Скажи, если передумаешь. Я… остановлюсь. Всегда. Но Чимин лишь крепче улыбается, прижимаясь лбом к его груди, и шепчет: — Не передумаю. Юнги медленно поднимает голову Чимина за подбородок, кончиками пальцев будто рисуя по коже мягкие, обнадёживающие линии. Его взгляд скользит по лицу омеги, замирая на губах, а потом вновь встречается с голубыми глазами — там нет ни капли страха, лишь ожидание и тёплое принятие. Он тянется вперёд и наконец целует его — осторожно, сдержанно, почти благоговейно. Это не поцелуй, полный страсти — это прикосновение, будто молитва. Будто обещание, что всё, что будет между ними этой ночью, будет наполнено не только желанием, но и уважением, и нежностью. Чимин вздыхает, губы дрожат в ответ, и он тут же обнимает Юнги за шею, поддаваясь вперёд, привставая на носочки, чтобы углубить поцелуй. Их дыхания смешиваются, сердца начинают биться в одном ритме. Юнги осторожно кладёт руки на тонкую талию омеги, скользит вниз по спине и, не разрывая поцелуя, подхватывает Чимина на руки, удерживая за бёдра. Его ладони крепко и уверенно охватывают ягодицы, не позволяя себе лишнего — как будто боится, что неловкое движение разрушит хрупкое доверие, подаренное ему. Он медленно отрывается от Чимина, заглядывает в его лицо, будто ища подтверждение, и, увидев, что омега спокойно улыбается, прижимается лбом к его лбу. Его голос едва слышен, чуть хрипловатый: — Мышонок… ты сводишь меня с ума. Альфа с предельной аккуратностью опускает Чимина на постель, будто укладывает на лепестки — медленно, ласково, бережно. Его руки мягко скользят по телу омеги, поддерживая, направляя, позволяя почувствовать, что каждый его жест — это выражение заботы, а не страсти, слепой и глухой. Юнги нависает над ним, ловя взглядом голубые глаза, в которых теперь вспыхивает нежное волнение, и вновь склоняется к губам — но только на мгновение. Затем он осторожно переходит поцелуями выше, к щеке, к скуле, будто изучает его черты заново, с благоговейной точностью. Он дышит ему в кожу, чуть задерживаясь у линии челюсти, где оставляет тёплый, чуть влажный поцелуй. Когда губы альфы добираются до шеи, Чимин выдыхает — прерывисто, с едва слышным стоном. Юнги замирает на долю секунды, слушая, как тело омеги отзывается, и лишь тогда продолжает. Он проводит языком по чувствительной коже, слегка прикусывает, оставляя почти невесомый след, и улыбается, услышав, как Чимин тихо и сладко стонет в ответ, чуть запрокидывая голову. В его груди что-то щёлкает — не зверь желания, а тепло, расползающееся по телу. Он не просто хочет Чимина. Он хочет, чтобы омега чувствовал себя любимым, защищённым, нужным. — Ты такой красивый, — шепчет он в кожу на шее, и каждый его поцелуй будто шьёт на теле Чимина нежную карту их ночи. Юнги задерживается на его шее, не торопясь, будто старается запомнить вкус и запах каждой точки, которую касается. Его движения неспешны, будто ночь у них впереди бесконечна. Он чуть приподнимается, опираясь на одну руку, чтобы посмотреть на Чимина — на его раскрасневшиеся щеки, на полуопущенные веки и приоткрытые губы. — Всё хорошо? — спрашивает он тихо, с ноткой беспокойства в голосе. Чимин улыбается, мягко кивает, и, приподнявшись на локтях, касается губами его подбородка. — Лучше не бывает, — шепчет он. Юнги чуть усмехается, но глаза у него серьёзные. Он проводит пальцами по линии ключиц, опускаясь ниже, через тонкую ткань, что скрывает тело Чимина, но почти ничего не прячет. Его ладонь замирает на груди, ощущая биение сердца. — Я буду рядом всё время, мышонок. Ты скажешь, если что-то не так, — его голос мягок, как бархат, и от этого у Чимина перехватывает дыхание. Омега тянется к нему, обвивая руками за шею, и притягивает ближе. — Я не хочу, чтобы ты был где-то рядом… — выдыхает он. — Хочу, чтобы ты был со мной. Совсем. Юнги прячет лицо в изгибе его шеи, и Чимин чувствует, как напряжение уходит из тела альфы. Он не отвечает словами. Ему не нужно. Вместо этого он продолжает касаться — ладонями, губами, дыханием. Он продолжает рисовать на теле Чимина карту, отмечая точки, где омега дрожит, тихо выдыхает его имя или сжимает простыню. И каждый его жест — не просто страсть. Это доверие. Это принятие. Это любовь. Когда Чимин закрывает глаза, позволяя себе раствориться в ощущениях, он впервые за долгое время чувствует не тревогу, не волнение, а уверенность: он дома. Юнги опускает взгляд, его пальцы неспешно тянутся к тонкому пояску накидки. Он смотрит в глаза Чимина, словно спрашивает без слов, и лишь когда тот едва заметно кивает, осторожно тянет за ленту. Узел поддаётся, ткань с шелестом скользит с плеч омеги, открывая гладкую кожу и силуэт, в котором есть и невинность, и волнующая притягательность. Чимин затаивает дыхание и закусывает нижнюю губу, почти машинально, — привычка, что выдаёт волнение. Он чувствует на себе прожигающий взгляд Юнги, как тот, не мигая, словно запоминает каждую черту, каждый изгиб. Если бы альфа был зверем, в этот момент он бы точно облизнулся, готовясь к прыжку. Но вместо этого он замирает, будто не верит, что это всё по-настоящему. Чимин, сбросив накидку, делает шаг навстречу — короткий, но уверенный. Его ладони тянутся к груди Юнги, ловко находят верхнюю пуговицу рубашки. Он медленно, почти торжественно, расстёгивает одну за другой, обнажая кожу. Под подушечками пальцев — тепло, движение мышц, дыхание. Юнги будто просыпается от транса. Он ловко стаскивает рубашку с плеч, сбрасывая её на пол, словно она мешает ему быть ближе. Их тела соприкасаются — кожа к коже. И в этом прикосновении нет ничего поспешного. Только тепло, только правда, только они. — Ты красивый, — выдыхает Чимин, удивляясь собственной смелости. Юнги улыбается, будто этот голос — самая сладкая музыка. — Посмотри на себя, мышонок, — отвечает он с благоговением, касаясь ладонью щеки омеги. — Я будто держу звёздную пыль. И это не просто слова. Для него Чимин — чудо. Юнги замирает на долю секунды, когда их тела соприкасаются без преград. Его кожа — тёплая, чуть дрожащая от предвкушения и сдерживаемого желания. Он вжимается лбом в лоб Чимина, делая глубокий вдох, словно пытается удержать равновесие. — Ты сводишь меня с ума, — выдыхает он, а затем касается губами переносицы омеги, скул, уголков рта. — Настоящий… волшебный. Чимин тихо смеётся, не отстраняясь, его пальцы чуть дрожат, когда он касается обнажённой груди Юнги, ощущая, как быстро бьётся сердце под ладонью. Омега чуть выгибается навстречу, доверчиво, спокойно. Он давно не чувствовал себя настолько в безопасности. Юнги медленно опускается чуть ниже, целует ключицу, плечо, оставляя тёплые следы дыхания, будто проверяя, где чувствительнее, где Чимин тянется к нему больше. Его прикосновения всё ещё бережны, будто он до сих пор не может поверить, что это происходит по-настоящему, что Чимин здесь, с ним, в его руках, готовый открыть свою душу. Омега гладит пальцами затылок альфы, вплетаясь в пряди волос. — Спасибо, что ждёшь, — шепчет он. Юнги поднимает голову, смотрит прямо в глаза. — Ты стоишь каждого дня, каждой ночи и каждого вдоха, который я делал, мечтая о тебе. И в этот момент время словно замирает. Нет ни застывших стрелок на часах, ни грозы за окнами. Есть только двое — открытые, уязвимые, но такие настоящие. Чимин чувствует, как кожа горит там, где альфа касается её: руками, губами, взглядом. Внизу живота разгорается настоящий пожар из чувств и эмоций, что он так долго хранил где-то глубоко внутри себя. Словно берёг для этого момента. Юнги мягко касается губами живота омеги, спускаясь всё ниже с каждым поцелуем, чувствует как сильнее сжимают его волосы на затылке, не от страха — от наслаждения. — Сними, — шепчет в полустоне, закидывая голову назад. Альфа повинуется, ведь он обещал делать то, что скажет омега. Он осторожно касается кромки шорт и медленно, с особым наслаждением тянет их вниз. Возбуждение накрывает новой волной, когда под лёгкой тканью не оказывается белья. Юнги сглатывает, когда смотрит на полностью обнажённого и открытого для него Чимина. Он прекрасен, слишком и во всём. Небольшой член истекает смазкой, капли которого собираются на животе. Альфа тянется к ремню на своих брюках и ловко расстёгивает его, снимая белье вместе со штанами. Чимин неровно дышит, оглядывая тело Юнги. Кубики пресса, мощные руки, но такой тёплый взгляд, наполненный нежностью и повиновением. Альфа склоняется над ним, целует мягко пухлые губы. — Я буду осторожен, обещаю, — в ответ получает уверенный кивок. Юнги касается ладонями чужих коленей и медленно разводит их в стороны. Взгляд опускается вниз, омега перед ним истекает собственной смазкой, колечко мышц привлекательно блестит. Альфа опускается ниже и целует внутреннюю часть бедра. Чимин впервые громко стонет, не сдерживая себя. Юнги осторожно вводит один палец, чувствуя узость мышц, и покрывает тело под собой поцелуями. Отвлекает от неприятных ощущений, пока растягивает нутро, чтобы потом причинить как можно меньше боли. Альфа протягивает одну руку и переплетает пальцы с омегой, что тут же их сжимает, когда в него проникает второй палец. Юнги ощущает гладкие стенки и входит немного глубже, чтобы уменьшить дискомфорт. Чимин болезненно хмурится, веки дрожат, и он приоткрывает рот в беззвучном, рвущемся с губ стоне. Всё вокруг будто начинает тускнеть — очертания комнаты размываются, звуки приглушаются. Он не здесь, не в этой спальне, не в этом доме. Он где-то на границе между сном и явью, между телом и чувствами. На самой периферии сознания. Юнги осторожен, он словно наизусть знает, где прикоснуться, чтобы отозвалась каждая клеточка. Поцелуи мягкие, медленные, но с каждым разом всё глубже, всё горячее. Они словно прошивают душу Чимина насквозь. Каждое прикосновение — как глоток воздуха в вакууме. Тело омеги отзывается безо всякого усилия. Оно тянется навстречу, дрожит, выгибается, словно говорит само за себя: «Да». Нет ни тени сомнения, ни капли страха. Есть только доверие. И абсолютная готовность раствориться в ощущениях. — Всё хорошо, мышонок… — шепчет Юнги, почти не касаясь губами уха омеги. И Чимин верит. Словам, движениям, даже паузам между ними. Его пальцы судорожно сжимаются в простынях, грудь быстро поднимается и опускается. Он не пытается сдерживать себя, не старается казаться «правильным». Он настоящий. Открытый. Уязвимый. И в этом состоянии — он прекрасен. Когда пальцы выскальзывают из него, омега чувствует пустоту, но не надолго. Юнги пристраивается между ног и осторожно входит на всю длину. Чимин протяжно стонет, стараясь быть тише, но получается с трудом. Альфа пока не двигается, даёт привыкнуть к себе, к заполненности внутри, невесомо касается губ, целует мягко, напоминая, что он здесь и будет нежен до самого конца. Чимин тяжело дышит, его руки дрожат, пальцы крепко сжимают простыню под спиной. Его бёдра подрагивают, обвивая талию Юнги, словно инстинктивно тянутся удержать его ближе, глубже. Каждая секунда, что альфа остаётся неподвижным, отзывается напряжённой пульсацией внутри, но и облегчением — омега ценит эту паузу. Эту заботу. Юнги склонился над ним, почти прижимаясь лбом ко лбу, выдыхая горячо и тихо: — Всё хорошо, мышонок… ты справляешься просто идеально… Мягкие губы вновь находят губы Чимина. Целуют нежно, неторопливо, будто переплетаются не только тела, но и сердца. Каждое движение Юнги — как выверенный ритм: в нём нет спешки, только искреннее желание быть рядом, быть чувствительным к каждому вдоху омеги, к каждой тени эмоции, что проходит по его лицу. Чимин тихо стонет, звук вырывается непроизвольно, даже когда он прикусывает губу, чтобы сдержаться. Он ощущает себя одновременно потерянным и нашедшим. Всё происходит впервые, но нет ни тревоги, ни боли — только тепло, тянущееся по венам, и чувство, будто он наконец-то на своём месте. Юнги начинает двигаться медленно, сдержанно, словно прислушиваясь к каждому отклику. Его пальцы сжимаются на талии Чимина, но хватка остаётся мягкой, бережной. Он весь здесь — не только телом, но и душой. Его глаза не отрываются от омеги, как будто он боится упустить хоть один миг. — Ты мой, — едва слышно выдыхает альфа, целуя его в висок. И в эти минуты Чимин ощущает это на каждом уровне. Не просто как слова, а как клятву, вложенную в каждое прикосновение, в каждое движение, в каждое дрожание воздуха между ними. Он принадлежит Юнги. И Юнги — принадлежит ему. Чимин с трудом удерживает фокус, его глаза то прикрываются от наслаждения, то вновь открываются, чтобы встретиться с чёрным, почти затуманенным взглядом Юнги. Всё, что он ощущает — это тепло, наполнение, и каждый плавный толчок, отзывающийся по всему телу дрожью. Омега прикусывает нижнюю губу, но сдержать стоны становится невозможным. — Юнги… — шепчет он, чуть запрокидывая голову. Его голос дрожит, но в этом нет страха — только желание быть ближе. Альфа склоняется, чтобы снова поцеловать его — на этот раз жаднее. Он шепчет что-то тихое между поцелуями: «красивый», «мой», «невероятный» — и каждое слово ложится как благословение на кожу омеги. Движения становятся чуть смелее, глубже, но Юнги всё так же нежен. Его руки скользят по бёдрам Чимина, обнимают, прижимают к себе, будто боятся потерять. Он будто старается подарить не просто удовольствие — а уверенность, безопасность, любовь. Комната наполнена теплом и дыханием. Нет ничего грубого, ничего резкого — только их ритм, их прикосновения и биение двух сердец, настроенных на один танец. Чимин впервые чувствует себя настолько желанным. Настолько любимым. Он прижимается ближе, обвивает руками шею Юнги, и в этих объятиях, в этих словах, в этих прикосновениях растворяется весь мир. Осталось только «они». И эта ночь, в которой страхи уступили место доверию. Каждое движение, каждый поцелуй будто несут в себе обещание: быть рядом, беречь, не отпускать. Юнги касается лба Чимина своим, прерываясь на дыхание, и шепчет: — Скажи, если нужно остановиться. Но омега только мотает головой, сжимая плечи альфы, в голосе только одна просьба: — Не уходи… пожалуйста, ещё немного. Юнги улыбается краем губ, и на мгновение кажется, будто сам весь из света — такой тёплый, такой живой. Они двигаются в едином ритме, будто давно изучили друг друга, и не нужно больше слов — тела всё сказали сами. Финальный толчок, чуть сильнее, чуть глубже, — и Юнги замирает, прижавшись к Чимину, тяжело дыша. Альфа кончает глубоко, не выходя, чувствуя, как тело под ним дрожит. Омега обнимает его крепче, чувствуя, как его собственное тело пронзает волна, накрывающая с головой. Некоторое время они просто лежат, не размыкая объятий. Сердца бьются в унисон, дыхание выравнивается. Чимин чувствует, как Юнги гладит его по спине — медленно, лениво, будто успокаивает. — Ты был потрясающий, — шепчет альфа, целуя висок. — Спасибо, что доверился мне. Чимин лишь тихо улыбается, пряча лицо у его шеи. Слова уже не нужны. Снаружи ночная тишина, а в комнате — тёплый полумрак, запахи их тел и ощущение, что теперь уже точно всё будет хорошо.