1: #УРМАНКАКТУС

      Тёплый закат опускался на Яндск, и к Орловскому Лицею неторопливо подтягивались родители 10А. ТН ждал их в непомерно разогретом красными лучами Лилином кабинете; он снял даже свой клетчатый пиджак, настолько здесь было жарко. Жаль, что у Лилии был только чайник, но не было холодильника — с лимонадом там, или айраном… сейчас не помешало бы. Первыми пришли мамы Насти и Милы, такие же неразлучные подружки, и точно так же сели за первую парту. Потом пришли родители Ульяны: суровый увесистый охранник и стильная черноволосая женщина с точёной фигурой, вынужденная соответствовать стандртам красоты из-за работы на ресепшене в гостиницах.       — Тафгиль Назарович, — налетела она сразу на ТН, — тут у нас проблема такая, а почему наша Уля аж на третьей парте сидит? У неё близорукость, она много не видит, а у вас же много учеников после девятого ушло, может, её на освободившееся какое-нибудь место посадить?       — А, ну если ей так будет удобно, ради бога, пусть выберет, — улыбнулся ТН. — Но, хочу сказать, ей её место совершенно не мешает, она учится так же отлично, как и всегда, и сидеть с Игорем ей вроде бы нравится.       — С Игорем? Это Столяровым? Он что, в десятый класс пошёл? Он же двоечник!       — Видимо, ваша дочь на него благотворно повлияла, ибо тот год он закончил со вполне нормальными оценками…       Тут в дверях появилась сутулая женщина с засаленным хвостиком, в нелепой ярко-голубой водолазке и вязаном жилете, который она, вероятно, достала в лучшем случае в секонд-хенде (а в худшем — стащила с помойки).       — З-здравствуйте, — заикнулась она, смущённо оглядывая кабинет.       — Здравствуйте, вы у нас кто? — дружелюбно подошёл к ней ТН.       — Я… Тамара Петровна, мама Игоря… Столярова…       — Отлично, проходите, присаживайтесь!       Родители Ульяны переглянулись и уселись на всякий случай подальше от неё. Они почти никогда прежде не видели матери Игоря на собраниях: всё время оправдывалась работой, да и, пока Ульяна не стала с ним общаться, им дела никакого до Игоря не было. Однако теперь, рассмотрев и оценив эту бедную женщину с ног до головы, они совместно решили, что их дочке такое соседство уж точно не нужно.       В классе меж тем появились Гурьяновы — Галочка и Игнатя, как они звали друг друга, родители Марата, и Алиса Кропоткина, уже знакомая ТН по прошлому году, когда она пришла к нему унижаться и вымаливать исправить двойки её сына.       — Тафгиль Назарович, — она посчитала нужным сразу предстать в несколько ином свете, чтобы у ТН не закрепилось за ней того воспоминания, — что, как вам теперь Даня? Хорошо отвечает?       — Лично мне — да, но есть учителя, которым его поведение не нравится, но я вам попозже об этом подробно расскажу.       — Вы, наверное, имеете в виду Лилию Сергеевну?       — Её в первую очередь; но вы же сёстры, так что, думаю, дома так или иначе переговорите?       — Ой, я бы её, наверное, лучше сейчас застала, а то дома у нас сейчас этот… Комедчиков, когда он с Даней, унять их просто невозможно…       Меж тем пришла та, кого ТН и Лилия, отсиживавшаяся пока в учительской, ждали больше всего — развесёлая Мариночка Кавелина. По её внешнему виду пока невозможно было признать, что она ждёт ребёнка: срок всё-таки был ещё маленький. Она производила впечатление такой добродушной дурочки, которой не очень-то есть дело до воспитания сына, и ТН немного пожалел, что она пришла одна, без отца: НН нашептал ему прежде, что это грозный и принципиальный мент.       Почти сразу вслед за Мариночкой подтянулась Татьяна, в девичестве Балашова, по первому браку Потёмкина, а ныне — Фролова. ТН, конечно, по азиатским глазкам сразу признал, чья она мать, но приличия ради представился и спросил.       — Я Вадима мама, — кивнула она и поправила очки, постоянно сползавшие ей на кончик носа.       — Золотой у вас мальчик, Татьяна Николаевна! — заключил ТН, и в этот момент в кабинет пугливо заглянула коротышка Янина Леденцова в своей неизменной белой косынке и простецком платье в цветочек.       — Я правильно пришла? — спросила она таким высоким тоном, что почти взвизгнула, и лицо её легонько перекосило. — Тут у 10А собрание?       — Не у 10А, а у его родителей, — поправила её Татьяна.       — Да, да, — закивал ТН, улыбаясь и припоминая, что НН рассказывал ему, что у Янины тикает лицо. — Вы мама Леденцова, верно?       — А что, так заметно? — хмыкнула она и снова дёрнула щекой.       — Просто… вы очень похожи, — дипломатично ответил ТН и вернулся к учительскому столу. — Присаживайтесь, пожалуйста!       — Это с вашим сыном, что ли, мой дружит? — с некоторым наездом спросила у Янины Татьяна, когда они как-то не договариваясь уселись рядом.       — Бред! Мой сын не умеет дружить! — огрызнулась та, словно маленькая зубастая собачонка, которая шипит и тяфкает на каждого прохожего. «Совсем не умеет себя на людях вести», — заключила Татьяна.       — Ой, Таня! — окликнули её вдруг сзади. Она оглянулась: ей махала рукой Алиса со среднего ряда.       — Алисочка! Ой, мы с тобой в прошлом году-то совсем не виделись! — и она пересела, оставив Янину одну.

***

      Лилия успела примчать лишь к концу собрания, когда родители расходились уже, и чудом ей усталось выцепить Мариночку.       — А-а, задержитесь немного… — она остановила её у первой парты, хотя та не то чтобы спешила уходить.       — А? Что такое?       — Марина Алексеевна, — ТН также подошёл к ним. — Я при всех не стал, но вот у Лилии Сергеевны есть разговор насчёт вашего сына…       — Ой, а что такое с Геночкой?       — Мы понимаем, конечно, что он умный парень, — продолжила Лилия, — и что у него есть потребность в самовыражении, поэтому он старается на всё иметь своё мнение и учится отстаивать его, но… понимаете, он делает это слишком часто! Уроки стало совсем невозможно проводить, а ведь мне нужно и материал объяснять, и других учеников опрашивать…       — Ой, я понимаю! Он дома тоже может хоть целый вечер трещать, и всё о каком-то космосе далёком, я ничего не разбираю, что он говорит!       — Ну вот вы донесите до него, что дома он может сколько угодно дискуссии устраивать, а в школе для этого не всегда есть время!       — Да? А нам с мужем так нравится!       — Кстати, а где ваш муж? — спросил ТН.       — Паша? Так он на работе. Не смог отпроситься, там, понимаете, — Марина несколько засуетилась, — он же стройку в деревне этой вашей охраняет, пост ответственный…       — А, ну понятно, — покачала головой Лилия, которой Крёкшино стояло уже поперёк горла.       — Вот поэтому я одна решила прийти! Вернее, не совсем одна, — Марина звонко захихикала. — У Гены скоро братик будет или сестрёнка, не знаем пока! Вот, может, он научится как-то… чтобы не всё внимание было только на нём!       — Вы ждёте ребёнка? Прекрасно! — дежурно улыбнулся ТН, изображая неподдельный восторг. — Тогда, думаю, мы не можем вас больше задерживать?       — А, — Марина махнула рукой, — я с Геной поговорю, не волнуйтесь, я люблю с ним говорить!       — Да-да, до свидания… — Марина весело скрылась за дверью, а ТН и Лилия обречённо переглянулись.       — Похоже, нам придётся с Геночкой справляться как-то самим… — вздохнула Лилия.       — Справимся, Лилия Сергеевна!       — Вот меня всегда поражало, откуда в вас столько отпимизма…       — Лиля! — в кабинет вдруг снова заглянула Алиса. — Как это мы с тобой разминулись?       — А что? Я домой всё равно не иду пока.       — И хорошо, — Алиса зашла и присела прямо перед учительским столом. — Там сейчас этот, Комедчиков… любимый ваш. И он, по-моему, хочет Даню в какую-то фигню втянуть снова… Когда я уходила, они планировали вылазку в это сраное Крёкшино.       — Ох, — Лилия закатила глаза. — И он туда же.       — Ну это ведь он первым позвал Даньку в коммунистов играть. Революционеры, блин, освободители…       — Вы думаете, — спросил ТН, — что они правда до каких-то действий могут дойти?       — Тафгиль Назарович, — Лилия взяла его за плечи, — вы не сочтите невежливым, но нам надо вдвоём поговорить… как сёстрам, как матери и, так сказать, тёте.       — Пожалуйста, — ТН развёл руками непринуждённо и направился к выходу. — До свидания.       В школе было совершенно тихо, и на пустые коридоры уже постепенно наползали сумерки. ТН слышал отчётливо свои шаги и копошение технички в женском туалете. Он не мог пока сказать, был он доволен сегодняшним вечером или нет. Всё получилось как-то немного сумбурно… Всё-таки без союзников было необыкновенно тяжело; ещё и Лилия, похоже, немного стала отстраняться от него, а при встрече только нагружать проблемами. Да, было хорошо, когда ТН никакой ответственности за эту школу не нёс и они всего лишь мирно пили чай и болтали о чём-то отвлечённом. А теперь…       Тут, когда ТН спустился на одну лестницу вниз, он услышал впереди себя взволнованный стук низких каблучков. К нему буквально взлетела женщина с длинной чёрной косой и, прошмыгнув мимо него, вдруг остановилась и оглянулась. У неё было очень какое-то уставшее и печальное лицо, но, тем не менее, красивое, заострённое немного книзу, с серыми глазами, с тяжёлыми нависшими веками. Пряди волос немного выбились от спешки и спадали ей на лоб и щёки. На ней был длинный лёгкий коричневый плащ, из-под которого выглядывал подол чёрной юбки.       — Здравствуйте, — медленно произнёс наконец ТН.       — Здравствуйте, — она отдышалась и убрала пряди с лица. — Это вы — Тафгиль Назарович? — голос её звучал под стать её виду, отрешённо и как будто немного испуганно.       — Верно, я, — ТН кивнул.       — Простите, ради бога, — она приложила руки к груди. — Я опоздала, очень сильно опоздала… У нас просто кот взбесился, я понимаю, что причина неуважительная, но…       — Ничего, ничего страшного. А кто вы?       — Агх! — она одёрнула руки, будто ещё больше расстроившись. — Я мама Саши Пионтковского, Светлана Андреевна…       — Не беспокойтесь так, — ТН мягко улыбнулся. — Мы на собрании, в общем-то, по большей части просто познакомились… А насчёт вашего сына ни у кого никаких претензий нет!       — Да? Странно, он просто… — начала Светлана, но тут, вдохнув, замолчала.       — Что он?       — Ничего, нет, это я…       — Он, правда, с начала года выглядит крайне подавленным, — сказал ТН так, чтобы это меньше всего было похоже на опасение, а звучало как просто наблюдение. — Вы не знаете, с чем это связано?       — Да так… — Светлана отмахнулась. — Что-то там девчонка ему какая-то нравится, а она на него внимания не обращает. Обычная история.       — М-м… Светлана Андреевна, я знаю, что Саша меня, мягко говоря, недолюбливает, хотя я и не понимаю, почему. Поэтому, я надеюсь… Вы, кстати, не знаете, в чём может быть причина?       — В чём причина, в чём причина… — Светлана заёрзала руками по плащу. — Он просто, понимаете, татар не любит. Надоели они ему в Казани.       — Вот как… Это, знаете, хорошо, что мы установили контакт. Я надеюсь, что хотя бы через вас буду узнавать, что с ним… Мне Николай Николаевич говорил, вы с ним только вдвоём живёте?       — Да… Ну как, мы вдвоём и кот, — Светлана устало, будто через силу улыбнулась. — А отец… отец его умер давно, очень давно, он его и не знал почти.       — Понятно… Ну, присматривайте за ним, он ведь очень способный парень, если не учитывать, что он несколько раскис последнее время, — ТН тоже неловко усмехнулся. — Я, кстати, ухожу уже, ну, из школы… Вас проводить, может быть?       — Куда? А, да нет… нет, нет, не стоит, — Светлана нервно зажалась и забегала глазами.       — Просто, как бы, темнеет уже… Вы далеко живёте?       — Нет, не очень…       — Неужели тоже на Урманке? — прищурился ТН.       — А… а вы тоже… что ли…       — Я? Нет, нет, я имею в виду, что почти весь мой класс живёт на Урманке. А я нет, я тут, рядом, в первых домах…       — А… — Светлана выдохнула, и они с ТН стали спускаться дальше. — Я, честно говоря, не очень в Яндске ориентируюсь, мы, понимаете, сами только год назад приехали, да и я дома почти всё вре… — она снова замолчала, будто сболтнула что-то лишнее.       — Помню, в прошлом году мы с Сашей пришли к тому, что мы в Казани жили недалеко друг от друга, — беззаботно сказал ТН, а Светлана от этого, похоже, только сильнее занервничала.       — Да? Вот как… Очень… неожиданно… ТН проводил её до входной двери школы, и, только они вышли на крыльцо, на прохладный осенний воздух, она тут же отстранилась от него. — Спасибо, Тафгиль Назарович, но я правда… лучше сама. До свидания!       — До свидания, Светлана… Андреевна, — ТН проводил её взглядом: она убегала так же быстро и напряжённо, как и бежала до этого к нему, стуча каблучками. Действительно, в сторону Урманки, в совсем противоположную сторону, не туда, куда нужно было топать ТН. Но он и не торопился; просто стоял на крыльце, всматриваясь вдаль, стараясь пронаблюдать за Светланой до тех пор, пока её плащик не станет неразличим в сиреневом вечернем мраке. Будто было что-то особенное в их встрече, напряжённой и неловкой настолько, что литератор ТН позабыл, как правильно строить диалоги. Он не мог размышлять логически: ему казалось, будто его, подобно вороху мелких золотых листочков берёзы, коснулся мимолётный шлейф судьбы.

***

      Для Потёмкина этот вечер выдался очень одиноким: Алёнка заперлась в своей комнате, сославшись на то, что у неё много домашки. Он сначала решил, что она выдумывает, ведь в их гимназии уже не учились по субботам, а потом вспомнил, что по субботам у них дополнительные уроки английского по желанию. Татьяна от такой опции была в восторге и даже предприняла попытку уговорить Потёмкина перевестись, в ответ на что тот испуганно замер и захлопал глазками. Нет, переводиться из лицея у него даже в мыслях не было! Перед собранием он усиленно расхваливал маме ТН, чтобы та поняла, что её сыну он очень нравится и что вообще всё в лицее прекрасно. Мама вроде бы всё поняла, но на душе было всё равно немного волнительно. Потёмкин уединился на кухне и заварил снова травяной чай из Берёзовки; и хотя он был необыкновенно вкусным сам по себе, оставшиеся в кухонном шкафу мятные пряники зашли с ним на ура. Потёмкин примостился за подоконником: отчего-то ему интересно было смотреть, как на двор опускался закат, а людей на улицах становилось всё меньше и меньше. Картина беспечно игравшей на площадке ребятни пробуждала в нём какое-то светло-горькое чувство тоски по тому, чего у него никогда не было. Что в Перми, что в Берёзовке — он всегда рад был выйти поиграть с другими детьми, но те почему-то такой же радости от вида его не испытывали…       Потёмкин так засиделся и задумался, что проворонил совсем момент, когда Татьяна вернулась с собрания, и не услышал открывающуюся дверь. Он очнулся тогда лишь, когда за спиной раздался мамин голос:       — О, Вадюш! Что ты тут, чаёвничаешь?       — Угу, — он весело обернулся и переместился с кружкой за стол, хоть и чая в ней осталось всего ничего.       — Ну… что, сходила я… — она медленно приземлилась напротив.       — И как? — Потёмкин нетерпеливо заулыбался.       — Да всё так же… Нет, классрук у вас вроде правда нормальный мужчина, презентабельный такой…       — Я ведь говорил!       — О тебе очень хорошо отзывался, — подмигнула Татьяна.       — Ну, я стараюсь, — смущённо захихикал Потёмкин.       — Только вот, Вадь, — лицо её резко приняло какое-то настороженное выражение, — видела я мать твоего этого… друга, как ты называешь… Серёжа его зовут ведь, да?       Потёмкин кивнул, испуганно задержав взгляд на маме.       — Честно? Она какая-то психованная. Я не поняла, то ли она правда молодая совсем, то ли просто выглядит молодо, как девчонка пятнадцатилетняя, но это ладно, но она ведёт себя, будто ей, не знаю, года три!       — А что такое?..       — Да огрызается, смотрит на всех так, будто вокруг неё волки хищные, грубит, говорит как-то так ещё… как будто визжит всё время. У неё ещё и нервный тик на лице, в общем, с ней явно что-то не так.       — Ну, может… просто слабая нервная система у человека, ты ведь мне рассказывала, что такое бывает? — Потёмкин не был уверен, стоило ли раскрывать маме, что Янину он видел и даже испытал на себе воздействие её психоза.       — Нет, мне кажется, это явно что-то за пределами нормы, — Татьяна укоризненно покачала головой. — Надо же как-то хотя бы знать, как себя на людях вести… Я это к чему говорю-то! Ты ведь понимаешь, что от осинки не родятся апельсинки? Что, может и сын у неё точно такой же… с отклонениями?       — Да с какими отклонениями! — чуть не вскрикнул Потёмкин.       — Ну, я имею в виду, что такая женщина нормального ребёнка воспитать не может! Ты ведь мне сам говорил, что Серёжа этот твой какой-то странный, что молчит всё время, а сегодня мне Алиса, ну, Данина мама, рассказала, что он с какими-то там чуть ли не террористами связывался, что в психушке лежал…       — Мам! — Потёмкин едва не захныкал. — Ну откуда она знает, как там всё было!       — Я про то, — строго перебила его Татьяна, — что тебе получше бы выбирать, с кем общаться!       — Так мы замечательно с Серёжкой общаемся! У него… — Потёмкин жалостливо всхлипнул. — Он ранимый просто очень, боязливый и не всем подряд открывается! Но он очень добрый, правда, и он сам очень рад, что мы дружим! — тут Потёмкин присочинил, конечно, немного от себя, ибо Леденцов ему такого не говорил; а с начала года твердил большую часть времени лишь о том, что хочет спать…       — Всё равно, Вадь, аккуратнее! Ты ж у меня весь вот такой вот, у тебя эмоции вечно через край, не дай бог случится что! И всё-таки это именно после знакомства с этим Серёжей ты стал вообще несносным!..       — Ну вот, а пару минут назад ты говорила, что меня хвалят!       — Что хвалит пока только ваш Тафгиль Назарович, а остальные — я не знаю как! Не знаю, как там Ирина Владимировна, и… Да я не об этом даже сейчас, Вадь! — Татьяна громко выдохнула, сделала короткую паузу и заговорила уже поспокойнее. — Я не говорю, что ты плохой, я такого сказать не могу, ты всё-таки мой сын. Но ты, понимаешь… последнее время витаешь всё в каких-то облаках, а реальная жизнь будто проходит мимо тебя! У тебя ни целей, ни достижений, ничего нет!       — Почему же, у меня есть цель, — буркнул обиженно Потёмкин.       — Да знаю я, знаю, хочешь ты поступить на архитектора, но я тебе уже устала объяснять, почему это глупо. Вот мне Алиса рассказывала, что Даня у неё собрался адвокатом быть! Он у неё, вообще, знаешь, так преобразился, надо сказать… Она говорила, он так растолстел в прошлом году, сначала комплексовал всё, мялся, мялся, а потом решил над собой работать — и пожалуйста! Высокий, статный — ну, он пока ещё в процессе похудения, конечно, но выглядит так прямо решительно, она мне фотки показывала… Вот сразу видно — мужчина! А ты у меня кто, скажи на милость? Весь какой-то мягкий, невнятный, медлительный… Тоже, кстати, набрал прилично, а следить за собой не хочешь!       — Я не вижу в этом ничего плохого, — проговорил Потёмкин, потупив взгляд и сосредоточив его на своих пухлых, будто хлебная буханка, плечах, выбивавшихся из-под рукавов футболочки.       — Не видит он! Пока ты увидишь, так вся жизнь мимо и пролетит… Даня-то, ты знаешь, и девушку нашёл себе, из вашего класса, Настю, а она всегда, знаешь, такая эффектная была! Ты бы тоже познакомился хоть с кем-нибудь, а то кому скажи: шестнадцать лет парню, а он ещё и не целовался ни с кем.       — Ну а зачем мне это делать? — безо всякого интереса спросил Потёмкин. — Для галочки, что ли?       — Да нет, почему сразу для галочки. Просто, мне кажется, что это как бы естественно, что у людей в твоём возрасте появляются какие-то отношения, ну, влюблённость хотя бы… Тебе прямо совсем никто не интересен?       — А мне кажется, что это глупо… — Потёмкин расстроенно отвёл взгляд в сторону. — Отношения ведь — это очень серьёзно, и какой смысл заводить их, просто потому что уже пора и потому что у всех так…       — А тебе нужно, чтобы всё было возвышенно, красочно, с первого взгляда и на всю жизнь! — всплеснула руками Татьяна. — Ну ты пойми, что ни одной достойной девушке не нужен будет такой тюфяк!       — Все люди разные, так что, возможно, кому-то и я буду нужен, но это найдётся само и не сейчас.       — Эх! Что тебе объяснять… Пойми, я же для тебя стараюсь! Рано или поздно ты поймёшь, что жизнь не такая, какой ты её себе в своих мечтах представляешь, и знаешь, как больно будет! — Потёмкин застыл молча, не двигаясь. — Ну, что? Утомила я тебя? — спросила Татьяна с насмешкой.       — Да, мам, утомила! — Потёмкин поднялся из-за стола. — Я сейчас помою кружку и пойду к себе.       — Ну, ладно тебе, ладно, — захохотала та, обратив весь дискомфорт своего сына в шутку, если не в издёвку. — Я ведь правильные вещи говорю, потом спасибо мне скажешь!

***

      Потёмкина после сего разговора вырубило аж до следующей недели. Субботу он отходил как-то машинально, подумав только, что на планету, видимо, обрушились магнитные бури, ибо и ТН был какой-то заторможенный, будто не здесь вообще. А в понедельник Потёмкин вдруг очень долго проспал и встал лишь тогда, когда уже Алёнка собиралась в гимназию. Как так! Утро без замечательного времени, проведённого в одиночестве на кухне! Это было равносильно пытке. Ещё и мама с Алёнкой заявили, что теперь будут придерживаться ПП и что Потёмкину тоже не помешает, и наварили пустой овсянки на воде. У Потёмкина руки тянулись открыть хотя бы баночку летнего варенья, но ему не хотелось в таком поганом настроении прикасаться к чему-то берёзовскому — а значит, априори светлому и безупречному. Пришлось идти так и надеяться, что он успеет ухватить что-нибудь в столовой на одной из первых перемен.       Потёмкин суетился не из-за того, что опаздывал. Он всё так же явился в школу немного пораньше других и, разумеется, раньше Леденцова. В раздевалке чуть не столкнулся с Геннадием, а тот убежал от него, как ошпаренный. А смысл? Всё равно они в кабинете увидятся.       Первой парой была алгебра на втором этаже. Потёмкин расположился на своём месте, обнаружив вдруг, что у него нет даже сил поздороваться с Геннадием, сидевшим так неподалёку, но тому это, скорее всего, и не нужно было. Мила скучающе ждала Настю, Игорёк обнимался с Ульяной, Пионтковский досыпал, разлёгшись на парте. Потёмкину стало тоскливо оттого, что он сидел у стены, а не у окна, и мог только созерцать один и тот же узор на обоях вместо тронутого осенней позолотой Яндска, среди которой, возможно, мелькнула бы тень чёрного плащика…       — Халло! Грюсе фон Тула! — послышались вдруг наперебой задорные голоса из-за двери. Потёмкин отвлёкся на них — и вмиг просиял. Ну конечно же, как он мог забыть! Вчера ведь ДВ должен был вернуться со своим классом из экспедиции! Потёмкин вскочил с места и кинулся обнимать немцев. Тут был, разумеется, Шваб — так вырос за это время, что перегнал Потёмкина на голову! Конечно же, Лихтштайнер — всё такой же загадочно-молчаливый. И Анка, у которой волосы достигли лопаток и казались теперь совсем пушнявыми.       — Халло, халло! — Шваб похлопал его тепло по спине. — А где же Тоте?       — Рано ещё для Тоте, — невинно поднял бровки Потёмкин.       — Ну, это нам не помешает! Алекс, — он подмигнул своему другану, — выкладывай!       Лихтштайнер, хитро улыбнувшись, закинул на первую среднюю парту увсесистый рюкзак.       — Что, у вас никто не сидит тут теперь? Фантастиш, — он порылся в нём и торжественно вручил Потёмкину открытку и маленький пряник в прозрачной упаковке. — Битте! Дас презент, так сказать, аус Тула!       — Ах! Данке щён! — Потёмкин аж вспомнил слова благодарности по-немецки. Открытка оказалась распечатанной в инстамате фотографией чуднóго бирюзового здания в стиле модерн, с овальными и неправильной формы окнами, с массивным балконом, напоминавшим нос корабля, и белыми лентами на фасаде. А на прянике, помещавшемся в ладошку, был напечатан незатейливый узор и надпись «ТУЛА».       — Такая красота, — восхищённо улыбнулся Потёмкин, рассматривая домик на фотографии.       — Мы знали, что нашему ценителю архитектуры понравится, — Шваб самодовольно улыбнулся.       — Это музей «Тульские древности», — решила поумничать Анка. — Там много всего, мы бы показали тебе, но флэшку с фотками отдали географу.       — А у нас как раз послезавтра география, — сказал Потёмкин. — Я думаю, он просто не сможет говорить ни о чём другом, кроме вашей экспедиции!       В кабинете меж тем появились Настя с Кропоткиным, который, увидев немцев, понадеялся прошмыгнуть незаметно мимо них, но Настя, как назло, не смогла не обратить на себя их внимание:       — Ой, кого я вижу! — радостно воскликнула она, будто сто лет была с ними в замечательных дружеских отношениях.       — О, зер гут, что вы оба здесь, у нас и для вас есть подарок! — заявил Шваб. — Алекс, доставай!       — Интересно, в честь чего нам, — хмыкнул Кропоткин, но всё-таки приличия ради задержался у первой парты.       — Ну как же, вы же тоже помогали нам расправляться с Вайном!       — К тому же, это ведь из твоего родного города, Дань, — улыбнулся ему Потёмкин, повертев в руках пряничек. — А то ты с прянскими гостинцами забудешь, какие на вкус тульские…       — Битте! — Лихтштайнер передал им тоже по такому же пряничку и по фотографии: Насте — с громоздким заводом, извергавшим клубы дыма, которые окрашивались и подсвечивались закатным солнцем, а Кропоткину — с серой стелой, поделённой на прямоугольники, где в весьма необычном стиле изображались солдаты, их руки, несущие огонь революции, и строчки из «Интернационала».       — Сильно, — усмехнулся Кропоткин.       — А вы с новым сообщником Вайна познакомились уже? — спросила, хитро прищурившись, Настя, и Геннадий вдруг почувствовал, что всё сборище у первой парты обратило свои взоры на него.       — А-а, так это он, — Шваб первым сорвался и подошёл к нему, усевшись на место Леденцова и скрестив руки на спинке стула.       — Я не совсем понимаю, — невозмутимо сказал Геннадий.       — Ну, ты же повёлся с этим… нашим благочестивым мэром Виноградским!       — М, а вы, стало быть, те самые немцы, с которыми он находится в конфронтации?       — Натюрлих, — хихикнула Анка, — до тебя только дошло, что мы не совсем на русском разговариваем?       — Просто не считал нужным с вами заговаривать до того момента, пока вы сами не заметите меня.       — В общем, смотри, — уверенно начал Шваб, — если ты думаешь, что прибился к нужному человеку, ты ошибаешься: правлению Виноградского остался всего месяц, потом его сменю я со своей командой! Так что решай сам, стоит ли конфликтовать с нами, если тебя дайн фройнд будет в это во всё втягивать — а он будет!       — И на всякий случай в туалет на втором этаже ходи поаккуратнее, — добавил стоявший позади Лихтштайнер.       — Если вам интересно, то я вообще-то аполитичен, что в масштабах страны, что в масштабах школы. Я борюсь за другое, и если вы будете возражать мне в том, что для меня важно, то тогда я, без сомнения, буду с вами сражаться. А Виноградский — всего лишь один из немногих здравомыслящих людей, что я встретил здесь, вот и всё.       — Н-да, странноватые у тебя критерии, — покачал головой Шваб, — что ты этого идиота в здравомыслящие записываешь. Мы-то его знаем уже четыре года… — тут он почувствовал, что кто-то сзади коснулся его плеча, прервался и резко обернулся. За ним чёрной тенью стоял Леденцов, появление которого вмиг отвлекло Шваба от всяких Геннадиев и Вайнов.       — Тоте!       — Ах, Сежка! — Потёмкин весь аж засветился счастьем и кинулся здороваться со своим чудом. — Как ты так тихо подошёл, мы даже не заметили?       — Как будто такое в первый раз, — безэмоционально проговорил он.       — Так, Тоте, всё, я освобождаю, — Шваб суетливо покинул его место. — Стой! У нас для тебя подарок!       Леденцов поморщился: видно было, что ему было не до этого совсем и хотелось только поскорее разлечься на парте; но пряничек с фоткой от Лихтштайнера он всё-таки принял и неожиданно для себя легонько улыбнулся и выдавил смущённо: «Спасибо». Ему досталась фотография с кирпичным храмом, увенчанным по центру большим полукруглым золотым куполом и чуть впереди — таким же маленьким. Многочисленные окошки тоже были сверху закруглены, отчего очертания храма выглядели очень мягкими и добрыми.       — Это Сергиевская церковь, — снова побыла в роли справочника Анка, — так что мы подумали, что тебе как раз подойдёт!       Леденцов замялся, не найдя, что ответить, только чуть пошире улыбнулся, потупил взгляд и прошёл к своему месту.       — Погоди, — продолжал суетиться Шваб, — мы тут ещё хотим Серафиму подарок отнести… — Леденцов вскинул голову. — У нас тут остались фотки распечатанные, и мы просто не знаем, какую лучше выбрать, вот, ну а кто нам скажет точнее, если не ты! — Лихтштайнер достал из внутреннего кармана рюкзака перевязанную резинкой стопочку фотографий и разложил перед Леденцовым. Потёмкин пристроился рядышком и тоже наклонился над ними.       — Вот эта, — Леденцов практически сразу ткнул пальцем в фото белой трёхъярусной колокольни с колоннами, высоким золотым шпилем и статуями трубящих ангелов. Потёмкин восторженно захлопал глазками, затаив дыхание: колокольня выглядывала из-за изумрудных крон деревьев на фоне пустого облачного неба, а на переднем плане виднелось скошенное каменное надгробие.       — Это на каком-то кладбище? — почти шёпотом спросил он.       — Ага, Всехсвятское, — кивнула Анка. — Вот этот шпиль, ей-богу, из любого уголка города виден. На возвышении находится…       — Данке щён, Тоте, — Шваб похлопал его по плечу. — Слушай, а ты с нами к Серафиму не пойдёшь, а?       — М… нет, — Леденцов замотал растерянно головой.       — А что так?       — Не хочу я пока к нему идти, — он мрачно поёжился.       — Снова поссорились? Ну, ладно…       Шваба прервал звонок — и заодно влетевший в кабинет Марат. Немцы засобирались на свой урок, обещая Леденцову с Потёмкиным ещё заглянуть и совершенно позабыв про Геннадия. Тот погрузился несколько в себя, переваривая случившееся. Нет, ему Виноградский, конечно, обрисовал всё весьма в подробностях, и про то, что они дают всем прозвища, что вечно цапаются с ним и его компанией, что они вообще странные ребята, с которыми лучше не связываться. Одно его расстраивало: они, видимо, дружны были с географом, с которым Геннадию тоже нужно было установить хорошие отношения; он ведь всё-таки сдаёт его предмет. И одно настораживало: Виноградский говорил ему про Серафима, и неясно было, как у немцев получалось упоминать его настолько легко и беззаботно, будто бы он вовсе не был уже почти год как мёртв…

***

      Геннадий ждал среды, вероятно, даже сильнее, чем нового видео Яна Топлеса. Он замечал уже в школе вернувшегося географа — долговязого, с хвостиком и бородкой, в узких заляпанных очках и сером вязаном свитере. Однако его вечно караулила и уводила на разговор ТФ: нужно было как-то скорректировать расписание девятых классов, чтобы его путешественники нагнали всё, что упустили. Так что Геннадий надеялся узнать поближе ДВ на его же уроке, который как раз стоял первым в среду.       ДВ явился поздновато, через несколько только минут после звонка, хотя в школу он зашёл и открыл кабинет гораздо раньше. Наверное, его снова задержала ТФ, зато опоздавший Леденцов смог беспалевно прошмыгнуть в класс. Геннадий слышал, как он шепнул Потёмкину, что снова не выспался, и попросил его занять географа каким-нибудь разговором, чтобы можно было незаметно подремать под его болтовню. Ну, нет! Геннадий снова собирался блистать вообще-то. Хотя оттого, что Леденцов не увидит его звёздного часа, ему вряд ли становилось обидно. Итак, ДВ пришёл в кабинет — отчего-то уже как будто уставший.       — Садитесь, садитесь, ребят, — замахал он рукой, пройдя к своему столу. — А что у вас пусто так? Все сегодня присутствуют?       — Все, нас просто мало, — засмеялась Настя.       — Дмитрий Вадимович, а вы про свою поездку в Тулу расскажете? — тут же спросил восторженно Потёмкин. ДВ слегка просветлел.       — А вам хочется про неё послушать?       — Конечно!       — Конечно, хотим! — поддержала Настя. — Но вы, наверное, устали всем про неё одно и то же рассказывать?       — Учителя, Настя, всё время, из года в год рассказывают одно и то же, а так хоть чем-то у меня получится разбавить это однообразие. М, сейчас, я даже флешку подключу! Кто там, Игорь, будь добр, включи проектор!       ДВ закопошился у компьютера, а Игорёк полез на парту дотягиваться до проектора; Геннадий понял, что сейчас самое время для того, чтобы восстановить справедливость, пока не стало слишком поздно.       — Извините, — он приподял руку, и всем в классе стало очевидно, что сейчас «опять начнётся». — Но вас не было две недели, у нас пропало четыре урока, вы разве не собираетесь объяснять нам этот материал?       — М? — ДВ безразлично обернулся к нему. — А, ты новенький же, да, — и снова отвернулся к компу.       — Да, и я, между прочим, собираюсь сдавать ЕГЭ по вашему предмету!       — Ну и что, раз собираешься, значит, сдашь. Там экзамен-то — легкотня сущая, за полгода подготовиться можно.       — То есть, я правильно понимаю, вы учить нас ничему не будете?       — Буду, но попозже, — ДВ потёр переносицу и поправил сползшие очки. — Материала-то немного; вам два урока в неделю-то — это, я считаю, избыточно, так что ничего страшного. Мы никуда не опаздываем! К тому же, то, о чём буду говорить я, значительно важнее всей школьной программы, — он расположился поудобнее на стуле и стал ждать, пока экран проектора проявится. — Итак, мне очень повезло найти единомышленника в столь отдалённой земле, да который ещё и сам очень активно проводит исследования… Вы, разумеется, догадались уже, что я имею в виду, а для нашего новоприбывшего поясняю: я твёрдо убеждён, что в начале XIX века была ядерная война и наша страна весьма пострадала от неё…       Геннадий едва сдержал смех.       — Это же совсем антинаучно! — воскликнул он.       — Вы аппелируете наукой, — вздохнул ДВ. — А знать бы вам, насколько всё неоднозначно в этой науке… Я не устану доказывать, что все наши так называемые знания, которые мы считаем истинными, были всего лишь приняты по некой договорённости сообществом учёных как наиболее вероятные. Или же наиболее удобные. Так что… весь мир науки — это сплошной договорняк! Вот, например, — ДВ открыл содержимое своей флэшки, включавшее около пары тысяч фотографий, и вывел на экран одну из них. — Это мы попали на День города у них. Поставили у администрации инсталляцию, вот, типа Туле 870 лет… Я понимаю, дата вот вроде бы даже круглая, хочется отметить, но! Насколько верно вообще то, что Тула основана в 1146-м? Мне удалось пообщаться с одним музейным сотрудником, и вот рассказал вот что. Дата эта взята из Никоновской летописи, созданной аж в XVI веке, где собрали различные летописи и, что самое главное, немного подредактировали для удобства понимания современного им читателя. В оригинале в том фрагменте, где якобы упоминается Тула, она вовсе не упоминается! Там один из князей собирается в поход и проходит некую местность, находившуюся, как расшифровали позднее, на месте Тулы. Вот так! А действительно первое упоминание Тулы приходится на, если не ошибаюсь, 1381-й год; тогда заключили договор, что Тула перейдёт от рязанского князя к московскому. Видно, что Тула и до этого договора существовала, но сколько точно времени — неизвестно…       — Извините, — снова подал голос Геннадий, — неужели год основания какого-то города — это то, что стоит исследовать и о чём стоит спорить?       — В исторических поисках нет мелочей! Любой факт где-нибудь может пригодиться, так что всё следует подвергать сомнению. Так, ну а мы про доказательства ядерной войны, — ДВ переключил на следующее фото. — Ага. Основное, конечно, что нам показывали, — это засыпанные дома…       Геннадий приготовился уже к очередному возражению, как вдруг его дёрнул за рукав пиджака Марат.       — Ты чего?       — Да оставь ты его в покое, ну, — Марат беззаботно улыбнулся. — Он всё время нам эти свои конспирологические сказки рассказывает, но так — он ж мировой мужик.       — Но мне сдавать географию надо!       — Блин, тебе что, прямо не терпится позубрить фигню всякую? Нам даётся два часа балдёжного ничегонеделания! Используй их.       — Н-да, неудивительно, что в школе с такими аморфными людьми царит полнейший бардак, — высокомерно произнёс Геннадий. Оглядев класс, он совершенно ожидаемо обнаружил, что слушал географа один только Потёмкин. Тогда, желая утешить себя тем, что он занят хотя бы не пустой фигнёй, как все остальные, Геннадий достал из рюкзака сборник вариантов ЕГЭ и стал решать. ДВ на это не обратил совершенно никакого внимания.       — …Так, а это, наверное, тебе, Серёж, может быть интересно, — продолжил он, когда следующей в галерее оказалась фотография поросшего мхом белого каменного саркофага с высеченными на нём цветочками. Потёмкин тыкнул Леденцова в плечо, и тот немного приподнял голову, очнувшись от тяжёлой и прерывистой дрёмы. — Это, значит, Всехсвятское кладбище. Там мы долго искали захоронения хотя бы XVIII века…