1: #УРМАНКАКТУС

      Small talk о погоде, как известно, — вечный спутник не только школьного учебника по английскому, но и любого безоблачного дня в Петербурге. Поэтому и Павел Григорич, зайдя в квартиру чуть позднее полудня, прежде всех прочих новостей посчитал нужным сказать:       — Н-да, сегодня прямо… жара! — и, сняв полицейскую фуражку, демонстративно потереть морщинистый лоб.       — Да-да, ни единой тучки, просто удивительно! — запорхала вокруг него его жена Марина, неуклюже стаскивая с него китель и вешая в прихожей. — Даже Геннадий Палыч оторвался наконец от своих умных книжек и пошёл гулять!       — Его нет? — Павел Григорич сначала вроде как расстроился, но потом одобрительно склонил голову к плечу. — А, в общем, это даже хорошо, что его нет. У меня для тебя есть одна новость, которая перевернёт нашу жизнь… — он насмешливо прищурил глаза. — Так что нам лучше обсудить её вдвоём.       — А у меня тоже есть новость, и она тоже перевернёт нашу жизнь! — Марина несколько хитро заулыбалась. — Кто первый начнёт?       — Эх, Марь, столько мы вместе, а ты всё никак не уяснишь… Конечно, первым начинает мужчина! Так что — иди на кухню и накрой на стол, а я сейчас подойду!       — Есть идти на кухню и накрывать на стол! — она засмеялась и упорхнула на кухню, пока муж её скрылся в ванной. Здесь было особенно жарко и солнечно: окна выходили на юго-восточную сторону — и ничего тяжёлого есть в ней совершенно не хотелось. Поэтому и Павел Григорич, вернувшись, попросил только стакан сока из холодильника и, усевшись за стол, начал:       — Вот какое дело, Марь… Неспокойно сильно стало в этой… Голубоградской области.       — Да-да-да, — она захлопала глазами, присаживаясь напротив. — Я в новостях смотрела, там убили… начальника какого-то! Страсти какие!       — Ну, таких страстей я, допустим, в жизни много насмотрелся. Тут интересно другое. Этот начальник, как ты выразилась, — основной спонсор одной там стройки. Ну, решили они там в лесу каком-то построить богатый санаторий, курорт, как они говорят, чтоб тамошние депутаты и бизнесмены отдыхали. А там деревня близ этого леса как ополчилась! Ограждения воруют, технику из строя выводят, строителей спаивают, короче, всё делают, лишь бы никто ничего не строил. Конечно, подумали сразу на них, но они все, как партизаны, молчат, говорят только, что никто из них из деревни не уезжал в этот день, вернее, ночь, когда шишку эту убили, а на утренней элке к ним только строители и прибыли, а они там сборище на платформе организовали ещё, вплотную к дверям подошли, чтоб никто выйти не мог, еле разогнали их…       — Во люди дают… — Марина всё так же неотрывно смотрела на мужа, хлопая глазками, хотя происходившее было ей интересно лишь на каком-то житейском уровне — чтоб пообсуждать пару дней и забыть.       — Вот дают, значит! Теперь думают, может, они через знакомых каких-то в Голубограде своё дело провернули. Короче, дело встало, на следователей сверху давят и прессуют только так, а эти… как их… крёкшинцы всё так же мешают стройке, и тамошние блюстители порядка для них не авторитет уже давно.       — Что-то у них почти каждое лето беда какая-то… — озадаченно проговорила Марина. — В том вон теракт был…       — А это, Марь, потому что там от жары с болот испаряются вредные вещества! — Павел Григорич с видом полного знания дела допил сок. — Это ж надо было такое выдумать! Нет, допустим, станцию там правда мигранты подорвали. Но мост? Где их сроду не было, по которому никто не проезжал в этот момент? В чём была цель-то? Они же сами от этого и огребли, им там в Прянске знаешь как зарплаты урезали! Черти-что… — он почесал голову и вдруг вспомнил, ради чего завёл вообще этот разговор. — Ну так вот! Сама видишь, сами они там не справляются — стало быть, что? Надо призывать на подмогу кого-то извне. Вот выбор и пал — на меня и на Ромку! Будем вправлять мозги этим крёкшинцам.       — Батюшки! — Марина вся побледнела. — Это что ж, ты поедешь… в этот…       — Да не переживай ты так, Марь. Мы с ним всё-таки оба яндские; разберём там квартиру мамину, даже служебное жильё использовать не придётся… И покажем им! Ромка, значит, будет дело вести, а я — патрулировать стройку… Марь, ты что? Марь?       Она как-то неестественно закатила глаза и сползла вниз по стулу, готовясь свалиться на пол, но Павел Григорич тут же вскочил и подхватил её. Повторяя перепуганно её имя, он перетащил её в более прохладную гостиную на диван и стал приводить в чувство всеми возможными способами, в основном разбрызгиванием воды и размахиванием руками. Наконец глаза её заморгали осознанно, и она вдруг рассмеялась.       — Марь, ты что? — он присел резко возле неё. — Ну учудила!       — Пашенька… — сквозь смех пролепетала она. — Я думаю, теперь моя очередь… сказать новость… — она приподнялась приобняла его одной рукой. — Пашенька… Я беременна!       Он поражённо застыл, уставившись на жену, и тут мгновение тишины прервал звук ключа в квартирном замке. Они синхронно повернули головы в сторону двери.       — Геннадий Палыч!

***

      Геннадий крутился перед зеркалом непомерно долго для пятнадцатилетнего парниши. Не то чтобы он следил за собой — просто убивал время, не имея никакого желания идти на школьную линейку. Он пытался найти такое выражение своего сухого лица, по которому нельзя было бы догадаться, насколько он недоволен; однако даже дежурная улыбка выходила у него какой-то хищнической и неприятной. Даже волосы, тёмные, волнистые и мягкие, не могли сделать её убедительной. Нет, всё та же сухость: прямой подбородок, худые щёки, острые, глубоко посаженные карие глазки и тонкие, едва заметные брови. Эх, знала ли мама, что просила его о невозможном, в который раз за последние дни повторив: будь проще?..       Городок, куда Геннадия перевезли его родители, действительно был незатейлив — но это вовсе не значило, что он собирался ему соответствовать. Он не понимал, как можно было додуматься переехать сюда. Ладно отец — его перевели сюда по работе. Но он и раньше отправлялся в командировки, и Геннадий с мамой замечательно жили некоторое время без него. Но теперь? Это всё из-за того, что мама, как оказалось, ждала сейчас второго ребёнка? И отец боялся, что ей от его отсутствия станет плохо? Да ей так гормоны в голову ударили, что ей теперь всё время было хорошо, она всё время была как будто под кайфом. Ну, раз даже в этом захолустье находила что-то такое, чему можно было радоваться…       А про отца и говорить было нечего. Яндск — город его детства, и он мгновенно вспомнил тут каждую улицу. Он брал с собой Геннадия и водил по городу вместе со своим сослуживцем Романом Михайловичем; и они без конца вспоминали, где какие компании в их молодости тусили, на какой скамейке кто впервые поцеловался, а Геннадию ничего не оставалось, кроме как слушать это и пытаться свыкнуться с мыслью, что его молодость тоже пройдёт здесь. А дома отец запрягал его разбирать вещи в квартире — она досталась ему от матери и служила складом всего ненужного — и попутно рассказывал, как тут дела вообще в этом Яндске и Голубоградской области обстоят. Как будто Геннадию было дело до каких-то там неуёмных жителей деревни Крёкшино, которые ополчились против строительства курорта!       — Пап, а ты знаешь, что из космоса эту стройку их не видно и их самих не видно? — скучающе спрашивал он. — Это такие ничтожные проблемы… Ты видел фотографию The Pale Blue Dot?..       — Кстати о фотографиях! — Павел Григорич тянулся уже за пыльным фотоальбомом, готовый пересказать сыну историю всей его семьи. — Сейчас я тебе покажу… А ты, кстати, хорошо по-английски шпаришь-то, Геннадий Палыч, в лицее твоём языки как раз, говорят, сильные!       За его небывалую эрудицию родители меж собой называли его по имени-отчеству — как Галину Сергеевну из «Папиных дочек» (неудивительно, если оказалось бы, что там они это и подсмотрели). И заверяли, что школа, вернее, кгхм-кгхм, Лицей имени Николая Николаевича Орлова (не героя Советского Союза, впрочем, а всего лишь нынешнего директора) — самое подходящее ему место. Геннадий их восторга, понятное дело, не разделял. И хотя он не очень убеждён был, что «бытие определяет сознание» — всё же ему казалось, что гениальность родится скорее на утонченных и изысканных просторах Петербурга, чем в типовом советском городке в глубине страны. Так что особо ничего он от школы не ожидал. Он заходил туда уже на чуть-чуть — увидеть самого НН, передать документы и подписать заявление, и уже убедился, что она явно переоценена: НН в небрежно запахнутой летней рубашке и нелепых белых штанах заставил его подписываться, стоя у подоконника первого этажа под кряхтение престарелой вахтёрши…       Наконец Геннадий решил, что, наверное, пора всё-таки сходить туда во второй раз. Надел свой любимый синий пиджак и бордовый галстук, слушая бесячие визги детей с улицы, которые были слышны ему даже со второго этажа, и отправился обречённо прочь из квартиры. Спуск по лестнице казался бесконечным, так как Геннадий ступал очень медленно: так хотелось снова спускаться по парадной, а не по этим унылым серым ступенькам, подкрашенным по бокам выцветше-синей краской, как и стены и перила. Это действительно можно было назвать только подъездом: тесный, душный, запущенный, а сейчас Геннадий выйдет ещё в усеянный дешёвыми автомобилями двор…       Открыв дверь с многочисленными слоями оторванных объявлений, Геннадий, однако, несколько обомлел и застыл: на козырёк подъездной двери спадали небрежно кроны деревьев, густые и насыщенно-зелёные, во дворе было немноголюдно и пасмурно, и весь воздух заполонял аромат сырой свежести, и ему едва не показалось, что где-то рядом снова река, а дома как будто приблизились друг к другу, сомкнувшись в двор-колодец, а впереди, в арке, показалась родная чёрнометаллическая калитка. Геннадий нерешительно сделал шаг вперёд; он не брался рассуждать, что с ним происходило, но можно было бы предположить, что он попал в уникальное явление искривления времени и пространства… нужно было внимательно отследить всё, чтобы потом написать об этом научную статью! Геннадий вздохнул с предвкушением, сосредоточившись на очертаниях калитки вдали, зрачки его с интересом расширились — и тут, прямо посреди душевного подъёма, что-то стукнуло его по голове.       Он поморщился и помотал головой, а как снова открыл глаза — перед ним был всё тот же унылый яндский двор из однотипных хрущёвок. А к ноге его подкатилось крупное зеленоватое яблоко. Геннадий глянул наверх: да, действительно, одним из росших у подъезда деревьев была высокая яблоня, и таких нахальных плодов у неё было ещё немало на ветках, а уж сколько их было под ногами, сморщенных, гнилых и раздавленных… Геннадию снова стало очень противно, а тут ещё и напротив него из ниоткуда нарисовались два мелких школьника, показывавших на него пальцем и хохотавших.       Ладно, он решил гордо промолчать — и направился всё-таки к школе. Ньютон тоже начинал с того, что на него упало яблоко — и Геннадий пошёл с полной уверенностью в том, что этот курьёз тоже станет началом чего-то грандиозного, в чём он будет, несомненно, главным героем.

***

      Он не придал особого значения тому, что на подходе к школе все мелкие ученики в парадной форме, которые ему встречались, шли навстречу ему, без цветов и ломаясь под тяжестью ранцев. Он понял только тогда, когда очутился на совершенно пустынной школьной площадке.       — Что ж… — прошептал он сам себе, шаркнув ногой по асфальту. — Походу, я всё пропустил.       На самом деле, это было даже хорошо. Не пришлось топтаться тут среди кучи других школьников и слушать до противного блеска отполированные речи учителей. Геннадий хотел уже уйти обратно, довольный хотя бы тем, что немного походил по городу, закрыв сегодняшний пунктик по физической активности, как вдруг из здания школы вышли две девчонки — не очень взрослые, класс седьмой или восьмой.       — Капец, столько учебников надавали… — сказала одна.       — Старшекам везёт, они в шкафчике оставят и пойдут налегке, а нам тащить… — поддержала её недовольство другая.       Точно, вспомнил Геннадий. Учебники! Для приличия надо было бы сходить получить их, да и про шкафчик этот выведать. Единственным человеком, которого он знал в школе, всё ещё оставался Николай Николаич, и, очевидно, надо было найти его. Геннадий приготовился уже спросить у вахтёрши, где его кабинет — однако этой старухи на месте не оказалось. Вообще внутри было некомфортно пусто, хотя из далёких классов были слышны едва разборчивые голоса.       Геннадий пожал плечами и отправился искать ещё хоть кого-то. Долго идти не пришлось: заглянув в длинное крыло первого этажа, он увидел двух человек, сидевших в самом его конце. Один — какой-то огромный увалень в белой рубашке и кожанке, с длинной коричневой чёлкой, под которой была повязана какая-то красная тряпка — может, бандана. Лицо его было широкое, но какое-то чересчур стройное для остального его тела; только, когда он улыбался и поджимал хитрые глазки, вырисовывались округлости в верхней части щёк. Рядом сидела, судя по тому, как он обращался с ней, его девушка — видно, что высокая, с длинными ножками в чёрных чулках, в глянцевой белой блузке, чёрном сарафане и с чокером-ошейником. Волосы у неё были покрашены в насыщенно-бордовый и собраны в хвост, открывая необычное весьма лицо: точёные скулы, глаза с ярко выраженными веками, большой нос с чуть опущенным книзу кончиком. Подходя, Геннадий услышал ненароком кусок их разговора:       — …Так и решил, в общем. Протестовать проотив того, чтобы первого сентября были какие-либо пары.       — Правильно; если б нас сегодня на уроки ещё погнали, я бы повесилась!       — Ну, таких жертв нам, пожалуй, не надо…       — Да я уже просто мыслю, как твои крёкшинцы!..       — Извините, — Геннадий встал вальяжно напротив них, засунув руки в карманы и обрадовавшись, что прервал их именно на этом месте: слушать про Крёкшино ещё и здесь он был не готов. — А где кабинет директора?       — А? — они подняли на него глаза. — На третьем этаже, — и опустили снова, и продолжили:       — Потому что в их лице мы имеем замечательный пример классовой борьбы…       — Спасибо, — пожал плечами Геннадий и прошёл дальше к лестнице. Какие-то они… странные? Бунтари, походу, панки — причём погружённые в какой-то свой мир, не совпадающий с действительностью. Ещё и грубые — ну могли сказать хоть немного поподробнее! Третий этаж был таким же длинным, и Геннадий вчитывался в таблички на каждом кабинете, но видел только «кабинет истории», «кабинет информатики», «кабинет МХК», но никакого кабинета директора не нашёл. Пройдя этаж насквозь, он спустился на второй и чуть не столкнулся с девушкой, выходившей из какого-то кабинета. Он решил, что это, наверное, очень молодая учительница: она была примерно одного роста с ним, с не очень аккуратным блондинистым каре до плеч, с орлиным носом и тонной косметики на лице; одета она была в фиолетовую блузку и строгую юбку-карандаш.       — Извините, не подскажете, где кабинет директора? — повторил Геннадий.       — На третьем этаже, — махнула она карешкой и, даже не взглянув на него, побежала вниз. Геннадий беззвучно вздохнул и решил глянуть, из какого кабинета выходила эта мадам… а это оказался женский туалет. И, судя по двери рядом «туалет для учителей», этот был для учениц, и она тоже была просто ученицей, неумело косившей под взрослую.       Надеясь встретить кого-нибудь ещё, Геннадий прошёл насквозь всё длинное крыло второго этажа — но люди там будто вымерли. Тогда он поднялся на третий снова, подумав, что, может, правда пропустил и не заметил директорскую, однако во второй заход её заметить тоже не удалось. Ну не прикалываются же над ним, в самом деле! Геннадий спустился снова на первый: вдалеке эта девчонка в фиолетовой блузке присоединилась к той бунтарской парочке и весело расхаживала перед ними. Пока Геннадий бесцельно наблюдал за ними, из раздевалки со шкафчиками, возле которой он стоял, вдруг донеслись чьи-то тихие, вкрадчивые голоса.       — …А что это? — тёмный, мрачный, какой-то грустный и вообще едва разборчивый. — Это… рубашка так пахнет?       — Ой, да! Представляешь? — светлый, мягкий, тоненький, такой по-детски восторженный. — Меня тётя Лена летом учила чай делать, прямо травы собирать и сушить… вот мы с ней такой купаж и сделали! И часть рассортировали по пакетикам, а один из них случайно упал мне в камод, когда я вещи разбирал! Так что там всё теперь им пропахло…       — Но это… приятно.       Геннадий аккуратно, чуть ли не на цыпочках пробрался в раздевалку с рядами однотипных серых шкафов и украдкой глянул в один из проёмов. На подоконнике сидели двое мальчиков, по которым сразу можно было понять, какой голос кому принадлежал. Один — упитанный такой, круглолицый, с пушистыми и мягкими белыми волосами и узкими голубыми глазками. Он почти всё время улыбался, и на щеках его играл румянец и показывались ямочки. А друг его был худым, почти костлявым, со смуглой кожей и вечно поджатыми губами. Растрёпанные волосы его были покрашены в нежно-голубой; он носил круглые очки с чёрными линзами и чрезмерно просторную белую рубашку, из-под которой выглядывали тощие ножки в чёрных брючках, а в руках он теребил чёрный свитер или жилетку.       — Я тебе передам тогда, хочешь? Он очень вкусный и очень успокаивает! А вчера, когда я его заварил, то прямо как будто заново в лето окунулся! И снова вместо этой гадкой квартиры был мой деревенский домик, такой, знаешь, свободный и умиротворённый…       — Тебя что, опять… — начал мальчик с голубыми волосами, но Геннадий достаточно уже обнаглел, чтобы прервать и их: что-то ему как-то совсем не понравилось их наблюдать.       — Извините, а можно у вас узнать?..       — Нет! — заорал тот и резко кинул в него жилетку.       — Божечки, Сег, ты чего! — его друг спохватился, разволновался весь, кинулся к Геннадию и забрал жилетку.       — Ладно, нет так нет… — он пожал плечами и приготовился уходить, но этот ангелочек схватил вдруг его за руку.       — Постой! Что ты хотел узнать? — и снова улыбнулся, так сахарно-дружелюбно, что впору было заболеть глазам и зубам. — Ты прости Сегу, он не хотел! Ты просто неожиданно появился, вот он и испугался.       — Да я, собственно, пытаюсь узнать, где кабинет директора, — ответил Геннадий с такой претензией, будто хотел всё своё негодование от всех встреченных им людей выместить на этом светлом создании. — Все меня отправляют на третий этаж, но я его несколько раз прошёл, и его там нет!       — А, — он, посмеиваясь, отпустил руку Геннадия, который зачем-то заметил, что ангел этот совершенно неправильно заправляет рубашку в брюки: как будто хочет подчеркнуть внушительный жировой валик внизу живота и пышный округлый зад. — Нет, он у нас правда на третьем, просто… Смотри! Ты выходишь сейчас из раздевалки, угу? И поворачиваешь налево, и идёшь именно по той лестнице, что слева, она от кабинета ОБЖ начинается!       — М, понятно, — хмыкнул Геннадий. — Спасибо.       — Обращайся! И не сердись, ради бога, на Сегу, он не хотел тебя обидеть.       Геннадий вышел, краем глаза заметив, как тот мальчик вернулся к своему «Сеге» и обхватил его поддерживающе за тощие плечи.       — Ну, чего ты пригорюнился? Ничего страшного! Что ты начинал там говорить?       — Ничего.       — Ну-ну, не надо обижаться… Я знаешь что ещё подумал? Я обязательно передам тебе вареньку. Мы с тётей Леной много наделали, тебе какое больше нравится?..       Геннадий поднялся наконец по верной лестнице и оказался в какой-то, видимо, изолированной части третьего этажа с тремя дверьми, под центральной из которых сидели на рюкзаках трое человек. Один — крепкий, сухой, с бритой головой и каким-то хищническим взглядом; наверное, самый агрессивный тут. Он сидел, широко расставив ноги в серых джинсах и массивных ботинках на шнуровке. Рядом был пацан с обыкновенной коричневой чёлочкой, в свитшоте Thrasher (разумеется, палёном) поверх рубашки и стильных очках с прозрачно-бирюзовыми линзами. Он обжимался с немного полной девчонкой с длинными чёрными волосами, которая была уже в настоящих узких очках — в смысле, с диоптриями — и в невзрачной школьной форме.       — О, а это что за чел? — спросил пацан противным голосом, когда Геннадий поднялся. — Новенький, что ли?       — Типа того, — презрительно ответил Геннадий.       — В этот, в класс Николаича, что ли? — он махнул головой в сторону левой двери — «кабинета биологии и химии».       — Нет… — Геннадий замешкался немного, ведь он даже не знал, кто будет его классруком; но, если бы это был НН, он бы, наверное, сказал это тогда ещё? — Я не знаю вообще, кто классрук у меня. Я в десятом «а».       — А! Ну тогда присаживайся, чё, давай знакомиться! Я Игорёк, это Ульянка моя, или Шиша, а это Саня, ну, или Пионт!       — Я Гена, — апатично ответил Геннадий, пожав всем руки и неохотно присев рядом с девчонкой — с Саней ему было как-то тревожно.       — Знаешь, Гена, — продолжал Игорь. — А ведь мы сами не знаем, кто у нас классрук!       — Наша уже год как умерла, и за этот год НН никого не нашёл, — объяснила Ульяна.       — Ага, мы вот даже на линейке одни стояли, как дебилы…       — А… сейчас вы чего тут?       — Да ждём, — Игорь снова кивнул в сторону химбиокласса. — У нас друганы в том классе, ждём, пока НН им лекцию прочитает и отпустит, сходить потусить там…       Тут дверь кабинета открылась, и оттуда вылезла голова НН.       — Столяров, ты ещё погромче говори! О, здравствуй, Кавелин, — состроил он сразу дружелюбное лицо, увидев Геннадия. — Вы что, в библиотеку сходили уже? Учебники взяли?       — Так там пятиклашки сидят, — пожал плечами Игорь.       — Ушли они уже, я в окно видел! Так что давайте, хватит сидеть тут у меня под дверью, ищите остальных и собирайтесь в библиотеке! Я, как закончу со своими, приду к вам! — и скрылся в кабинете.       — Тэк, передислокация, — Игорь скинул с себя Ульяну и стал подниматься. — Санёк, ты тогда с Геной к библиотечке, ок? А мы пошли остальных вызволять.       — Ладно, — грустно сказал Саня. У Геннадия уже душа в пятки ушла: он же мог дойти один, он видел дверь библиотеки на третьем этаже, не нужна была ему такая стрёмная компания! Однако, пока они шли, он всё меньше видел в Сане что-то грозное и всё больше что-то грустное: и глаза его серые, подчёркнутые кругами от недосыпа, с опущенными круглыми веками, и скулы худые, и весь он выглядел каким-то нагруженным и задумчивым, так что Геннадий испугался скорее, не в депрессии ли он и не сиганёт ли сейчас из библиотечного окна.       — Ну наконец-то! — разозлилась на них библиотекарша. — Все учебники забрали давно, а девятому… в смысле, десятому надо отличиться! — и пошла с каким-то мелким пацаном — видимо, сыном — в книгохранилище фоткаться с подаренными цветами.       — Сами знаете, мы без классрука и без кабинета, — крикнул ей вслед Саня.       — В формуляре, смотрите, отметьтесь!       Меж тем подтянулись остальные одноклассники Геннадия — и каким же было его удивление, когда это оказались буквально все, кого он до этого встречал и расспрашивал. Только одну девчонку он нигде не заметил: миниатюрную, с длинными светло-русыми волнистыми волосами, в сетчатых колготках. Наверное, она сидела в месте, куда Геннадию не подобало бы заходить — в женском туалете, например.       — Ах, так ты будешь с нами учиться! — тут же налетел на него восхищённый ангелочек из раздевалки, волоча за собой своего мрачного друга.       — На, заполни, — Саня, грустно усмехнувшись, сунул Геннадию бумажку, где отмечались выданные учебники. — Как раз у всех имена и узнаешь.       — Маловато вас здесь… — Геннадий взглянул на невнушительный список и начал. — Гурьянов Марат… это кто?       — А его пока нет, он в спортивном лагере! — заявил ангелочек, как будто бы и это, и вообще всё существующее в мире вызывало у него восторг.       — И что с его учебниками делать тогда? — поинтересовалась Ульяна.       — Да полежат, заберёт потом, — махнул рукой Игорь.       — Каве… — продолжал Геннадий. — А, Кавелин Геннадий — это я, — и, отметив все книжки галочками, подписался за их получение.       — М-м, Гена, значит, — немного надменно протянула девушка в фиолетовой блузке.       — Кропоткин Даниил…       — Я! — вскинул руку вверх увалень с первого этажа, и Геннадий только сейчас заметил, что красную тряпку он снял с головы и повязал на шею, и это оказалась вовсе не тряпка, а…       — Пионерский галстук?.. — непонимающе проговорил Геннадий.       — Ага, коммунист у нас недоделанный, — хмыкнул Саня.       — Кто бы говорил, доделанный неудачник, — Кропоткин неприятно ухмыльнулся. — Дай распишусь, — он чирканул в формуляре и передал обратно Геннадию.       — Окей, дальше… Леденцов Сергей?       Он, впрочем, и так понял, кто это, и прежде чем его светлый друг разродился очередным восторженным восклицанием, Леденцов этот сам молча подошёл к нему, как тень, и так же молча поставил подпись. Геннадий, мельком глянув на него, увидел, что на стёклах очков его выцарапаны звёздочки. Странно, почему он и в помещении в них ходит вообще?       — Ты не обращай внимания на Сежку, — захихикал его друг. — Он просто не очень разговорчивый.       — Я заметил, — Геннадий сам не понимал, почему, но почему-то они оба очень бесили его — как, впрочем, и все, кого он узнал до этого. — Ладно. Марьянов…       — А он в Италии! — крикнул Игорь.       — Отдыхает?       — Учит экономику! Его вообще целый год не будет, хрен знает, зачем его вписали…       — А, ну фиг с ним тогда, — махнул рукой Геннадий. Хотя он сам был бы не прочь поменять Яндск на какой-нибудь итальянский город. — Н… Накра? Анастасия?       — Эт я, — засмеялась спутница Кропоткина.       — Пионтковский… а чего без имени?..       — Фамилия длинная, и места не хватило, — склонился над ним Саня и тоже поставил подпись.       — Окей… — Геннадию всё равно было дискомфортно рядом с ним. — Дальше… Потёмкин Вадим?       — Я! — отозвался нетерпеливо ангелочек. Погодите, у такого сияющего создания — и такая тёмная фамилия? Природа посмеялась над ним.       Дальше последовала Столицкая Людмила, либо просто Мила — ею оказалась девушка в фиолетовой блузке, Столяров Игорь и Шишиморова Ульяна, с которыми Геннадий был уже знаком, а последняя девчонка оказалась Ярченко Еленой, но все называли её Елей.       — Так, ну где там этот НН, — Игорь забарабанил пальцами по столу. — Говорил же, что придёт…       — Может, ну его? Он для своих там, наверное, трёхчасовую речь написал, — хмыкнула Ульяна.       — Ну типа… выпускники же! Будущие.       — Вы как хотите, я домой, — Пионтковский поднял стопку учебников и зашагал с ними к выходу.       — Я думаю, да, можно свалить, — поддержала Мила. — Как будто от НН можно услышать что-то важное…       — То, что нам больше не надо носить чёрные жилетки, мы уже услышали! — засмеялся Кропоткин.       — Ага. Вообще, я не понимаю, как у него получилось от них отказаться. Заставил кто-то…       И все начали расходиться. Кропоткин мужественно понёс, помимо своего рюкзака, ещё и сумку Насти, и за ними снова увязалась Мила; Игорь помог Ульяне и Еле. Потёмкин закружил вокруг обессиленно упавшего за стол Леденцова, всеми правдами и неправдами уговаривая его подняться и дойти до раздевалки. Геннадий, не желая на это смотреть, тоже сложил учебники в рюкзак и направился к выходу, как вдруг Потёмкин окликнул его:       — Гена! А ты шкафчик выбрал себе уже?       — А? — тот оглянулся.       — Сежк, пойдём! Пошли, я тебе покажу!       У Геннадия не было никакого желания идти куда-либо с этими двумя, но Потёмкин, кажется, был единственным, кто способен был нормально объяснять и помогать в случае чего, да ещё и, похоже, сам получал удовольствие от этого. Когда они спустились в раздевалку, никого из их одноклассников там уже не было.       — В этом году два больших класса выпустились, так что шкафчиков свободных тут предостаточно, — улыбнулся Потёмкин и вдруг спохватился. — Сежка! Нам же нужно нашим немцам занять!       — Твоим, — Леденцов устало поплёлся в тот сектор, где они до этого с Потёмкиным сидели, и стал загружать учебники.       — А ты не против, если они будут рядышком с нашими? — Потёмкин уселся снова на подоконник, достал из рюкзака блокнот с ручкой и, видимо, стал писать имена, чтоб потом бумажки поместить на дверцы шкафчиков. — Сейчас, Ген, я допишу и дам тебе!       — Да я и завтра могу выбрать, какая разница…       — Ну, смотри! Так! Расписание у нас висит возле обычной раздевалки, сфоткай тогда, и нам с тобой, Сежка, тоже надо не забыть и сфоткать!       — Угу, — мрачно отозвался Леденцов.       — Ладно, до завтра, — Геннадий развернулся и ушёл.       — До завтра! — радостно крикнул ему вслед Потёмкин. И с чего он был таким счастливым?       Геннадия не покидало ощущение, будто он начал смотреть сериал с двадцатой серии и объяснять ему, что было в предыдущих, никто особо не собирался. Он, конечно, не то чтобы умел читать людей с первого взгляда, но никто из его одноклассников ему не приглянулся совершенно. Хотя он постарался судить непредвзято, не обращая внимания на то, что они яндчане. В Петербурге он тоже мало с кем в классе тесно общался, но с ними можно было интересно спорить на сложные темы. А здесь… непохоже было, чтобы кого-то занимало строение Вселенной, общественный прогресс или философское познание мира. Хотя это как раз должны были быть их темы по обществознанию в начале года…       Геннадий шёл домой, и ему надоело думать об одноклассниках, и он зачем-то решил вспомнить, как называется район, где они с семьёй теперь жили. Пригодится, чтобы ориентироваться среди яндского сленга (например, что за немцев имел в виду сегодня Потёмкин, он так и не догадался). Ну, отец же говорил как-то… Урванка? Вырванка? Мурманка?       Мимо прошли две девчонки в парадной форме.       — Ну что, ты на Урманку?       — Ага…       Вот, точно! Урманка.